Читать книгу "Тихий дом"

20

Из них двоих больше всех Никиту ждала Лиза. Ленино ожидание было связано с тревогой – успеет ли все сделать до понедельника? А Лиза ждала весело и нетерпеливо, как ждут прихода любимой родни или подарка ко дню рождения. Даже крестного Васю, куда-то запропастившегося в последние месяцы, она ждала не так. Являлся он по-прежнему раз или два раза в год, очень редко звонил и совсем забыл о том разговоре, когда расчувствовавшаяся после двух бокалов вина «сестренка» попросила его уделять крестнице чуть больше внимания. Он как-то пообещал пятилетней Лизе куклу и ролики. Сделал это по телефону и уверил наивного ребенка, что кукла уже лежит перед ним в коробке, хлопает своими красивыми глазами и имеет тот самый тыквенный цвет волос и рассыпанные по лицу веснушки, как и его крестница. Ролики тоже со всей положенной амуницией уже сверкают в полупрозрачном рюкзачке, с которым можно ходить на прогулку в парк. А потом вдруг взял и замолчал, убедив крестницу, что все привезет на ближайших выходных.

Не будучи поклонницей кукол, Лиза все-таки воодушевилась. Лена была уверена, что кукла представляла для дочки интерес в том, что шла в комплекте с крестным Васей, весельчаком и балагуром. Лиза продолжала ждать даже тогда, когда одна из торжественных дат, Новый год, уже прошла. Вася себе не изменял: за год являлся дважды. До лета ждать было долго, и Лиза стала настойчиво спрашивать, где, мол, ее подарки. Лена, как всегда, погруженная в работу, заботу о здоровье дочери – тогда еще ездили на регулярные консультации в столицу – и тревожное состояние мамы, как могла, молчание Васи оправдывала. А когда все возможные причины были исчерпаны, взяла да и купила дочке похожую куклу сама. С роликами решила повременить до лета. Впоследствии, когда Лена объясняла Васе, что так поступать с детьми нельзя, он беззаботно шутил и даже удивлялся: неужели ждала и помнила? А мы куклу и правда купили, а потом пошли на какой-то день рождения с подругой и передарили другому ребенку. А он-то был уверен, что Лиза забыла…

Лиза Никиту очень ждала. Чем именно он ей приглянулся, сказать было сложно. То ли полудетским – так считала Лена – комбинезоном, то ли волосами, собранными в хвостик, то ли доброжелательной улыбкой, забавным прозвищем или значком с веселым китом – все, наверное, вместе. Но в течение всего воскресного дня, когда они выполняли всю намеченную утром программу по пунктам, Лиза время от времени спрашивала: «А Никита еще не звонил? А, может быть, он нас ждет, а никого нет дома?».

После прогулки накупили разных фруктов, всего понемножку, и вишневый пирог к вечернему чаю. Ясно было, что раньше гость не появится, но Лиза при всей ее нетерпеливости к такому вкусному пирогу, ходила мимо, облизываясь, но кусочка не просила: ждала Никиту.

Явился он ближе к семи, чем-то озабоченный и куда-то торопящийся. На этот раз не в джинсовом комбинезоне, а в трикотажном зеленом костюме, худи и спортивные штаны, с забавной надписью на спине и на груди «На своей волне!». Лена в очередной раз подумала, как все же он молод и необычен. Надпись ему удивительно шла. Видно, все компьютерщики немного не от мира сего. Таких мужчин в ее окружении никогда не было: или офисный планктон, или внешне серьезные и респектабельные Виталики. Гениальный Олег с его мамой в расчет не шел – редкая птица.

Никита, очевидно, совсем не зависел от общественного мнения и с удовольствием шел на эксперименты со своей внешностью. Это она еще не знала о цвете волос и разных стрижках. Для Лены это явление было скорее со знаком плюс, чем минус: таким смелым и беззаботным она по-хорошему завидовала, они казались ей глотком свежего воздуха, потому что могли жить так, как никогда не могла себе позволить она.

Вчерашней легкой беседы, которую ждали девочки, не получилось. Кит повозился с компьютером, наскоро выпил чай с пирогом и заторопился домой, или не домой, а туда, где его ждали. Лиза была откровенно разочарована, Лена тоже, хотя никогда бы в этом не призналась, но ее переполняла еще и радость от того, что завтра она сможет спокойно работать. В дверях снова возникла заминка: Никита отказывался озвучить цену, а Лена настаивала. Он объяснял, что друзья друзей – его друзья, и в конечном итоге не без некоторого нажима согласился взять сумму, покрывающую его расходы на ту самую важную деталь.

Впоследствии, оказалось, что Никита действительно был занят: помогал друзьям с переездом и с трудом выделил два часа, чтобы забежать к Лене, но в тот вечер девочки, конечно, были огорчены. Лиза уже предвкушала рассказ о китах и поездке в Мурманск, а Лена сама еще не понимала, чего именно она ждала, но им обеим очень хотелось, чтобы гость задержался подольше. Даже предатель Персик нехотя слез с дивана и побежал навстречу Киту, немного посидел у него на коленях, а как только тот заторопился к выходу, начисто потерял к нему интерес и вернулся в свой домик – обиделся.

Никита вежливо попрощался, дружелюбно кивнул Лизе, запихнул в рюкзак кусок пирога, который всучила ему Лена, и вышел за дверь. В коридоре, словно опомнившись, он обернулся и попросил Лену звонить, если понадобится его помощь, но этим, конечно, было никого не обмануть. Лена, взрослая девочка, прекрасно понимала, что делается искренне, а что только вежливости ради. Обычная в таких случаях фраза не могла ее ввести в заблуждение. Не связанный никакими целями и обязательствами парень, живущий исключительно для себя, вращающийся среди себе подобных, не мог испытывать никакой интерес к такой скучной и предсказуемой жизни, какая была у Лены и ее дочки. Друзьями им никогда не быть, живут на разных планетах, а вот обратиться к нему как к специалисту в крайнем случае можно. Так решила Лена, закрыв за Никитой дверь, и сразу же вернулась к своей обычной жизни: проверила устное задание у Лизы, нагладила ей школьную блузку, поставила варить на завтра куриный бульон (утром сварит супчик перед тем, как сесть за работу) и, взглянув на часы, решила позвонить маме. Ее дневное молчание могло сулить как неприятности, так и быть добрым знаком: Зинаида Алексеевна или поглощена своим сериалом или таит обиду на дочь, хотя утром сама не пожелала разговаривать. Зная, что от неопределенности будет только хуже, Лена решила все равно набрать номер мамы. Та, на удивление, была дружелюбна, наскоро рассказала, что записалась в группу здоровья, будет ходить несколько раз в неделю и поспешила вернуться к сериалу. Лена выдохнула и вернулась к бульону и компьютеру. Лиза возилась с морской свинкой и хомяком, а на диване лежала раскрытая энциклопедия про животных. «Бедное мое рыжее чудо!» – подумала Лена и подошла к дочке, чтобы поцеловать веснушчатый носик и коснуться рукой ее рыжих волос.

Никита бежал к автобусной остановке, решив, что через несколько минут ожидания вызовет такси. Ребята, знакомая пара, переезжали на другую съемную квартиру, суетились с утра, а он обещал к ним вернуться и помочь с мелочами.

Какая все-таки интересная семья! Девочка в каком-то отношении кажется младше своих лет, но в чем-то другом она старше и умнее. Какие светлые чистые глаза! Удивительно, что она не испытывает ни малейшей трудности, разговаривая со взрослым человеком, а вот с детьми ей, наверное, трудно сойтись. Ее интересы кажутся им странными, а она не понимает их возни с телефонами и вещами. С ним она вела себя совершенно открыто, была то разговорчивой, то смешливой, то задумчивой и упрямой. Она сразу же оживилась, когда речь зашла о животных и особенно о море и китах. В этом и есть ее несхожесть с другими детьми.

Своих у Никиты не было, но у сестры уже имелось двое, да и друзья успели обзавестись детьми, так что он знал, о чем идет речь. Лена пытается скрыть от других странность дочери, она хочет, чтобы девочка была такой, как все, и боится, что дети могут жестокими и опасными, если обнаружат, заметят и поймут, как она беззащитна и как от них отличается.

К Лене его почему-то очень тянуло, и он не в силах был этому противиться, хотя не мог не ощутить с первого взгляда, какая бездна их отделяет. Было ясно, что они прожили разное детство, и юность у них была разной. Но в ее замкнутой душе таится много интересного – в этом он был уверен. Много ветра, свежести, ярких и еще не прожитых эмоций.

Ему было жаль, что сегодняшний разговор был более поверхностным и торопливым, чем вчерашний, и он вел себя глупо, не попросив разрешения позвонить. Лена ему казалась раненой птицей, которая пробует взлететь, подняться над землей, но пока неловко сидит на заборе, не может, не решается, а девочка ее уже давно обладает способностью летать.

Решив, что придется действовать без спешки и очень деликатно, если он не хочет ее вспугнуть, Никита успокоился и вызвал такси, боясь, что подведет друзей, замешкавшись в пути. За девочку он не волновался ни минуты: чувствовал, она будет на его стороне. А мужчины там, конечно, никакого нет, супруги разбежались, наверное, давно, но гложет, приземляет, тяготит Лену что-то другое – нужно будет об этом разузнать и помочь ей, если получится.

Несколько удрученный свей неловкостью, Никита думал, что ему придется пустить в ход фантазию, чтобы завоевать интерес Лены, а девочка – кусочек чистой радости, осколок фантастического сна, не тронутый реальностью. Возможно, та раненая птица тоже когда-то смотрела на мир такими же теплыми и любящими глазами. Что же с ней произошло?

Это был обычный вечер обычного дня, когда за окном уже стихает городской шум, перестают рычать проезжающие мимо машины и самых непослушных подростков загоняют домой обеспокоенные мамаши. Лена часто думала: зачем же так громко кричать и призывать к порядку детей, если у каждого из них лежит в кармане чудо современной техники? Возможно, причина в том, что всегда можно найти уловки и объяснить молчание неполадками в сети, а вот грозный голос мамы способен настичь непослушное дитя в любом уголке тенистого двора.

Бренчали вываливающиеся из мусорного контейнера бутылки, переругивались соседи из-за неправильно припаркованных машин и вот уже в который раз выясняли, кому и когда выезжать утром первым. Лена взглянула на часы и подошла к настежь открытому окну. Луна смотрела на город чистым и незамутненным взглядом, весна была уже в самом разгаре и готова была уступить место лету, и Лена стала думать о трех оставшихся майских неделях с предстоящими контрольными и проверочными работами, над которыми они так отчаянно трудились с Лизой.

Правильнее, конечно, будет сказать, что истязала ребенка и переживала только она, а Лиза нехотя подчинялась, по-прежнему считая, что это нисколько, ни ничуточки, не важно, и мама тревожится зря. Каникул Лена ждала не меньше, чем ее дочь: это означало конец изнурительной учебе, бессмысленным спорам, ненужным эмоциям, и начало отдыха, возможности расслабиться и начать наконец планировать отдых у моря. Лена, конечно, разрешала себе мечтать об этом уже сейчас, хотя бы перед сном.

Вопрос с мамой ее по-прежнему тревожил. Та все больше замыкалась в своих собственных нуждах и все попытки поговорить с ней, убедить обратиться к врачу, пресекала: «Со мной все в порядке. Пусть они меня не трогают, а ты веди себя нормально, и все будет хорошо». Уехать с дочерью на неделю к морю означало лишиться покоя и денно и нощно волноваться за мать. Лене чудились ужасные картины в каждом материнском молчании, но спасало то, что до нее рукой подать и всегда можно было добежать и проверить, не вызвала ли она снова участкового, не поссорилась ли с соседями, не выбежала ли ночью из дома в погоне за невидимым врагом. Переезжать к Лене Зинаида Алексеевна категорически отказывалась, объясняя это тем, что у них животные, которых она не выносит, и свой уклад жизни, а возможность поселить у нее на время кого-нибудь из дальней родни даже не рассматривала. Хотя это было бы идеальным решением: Лена наконец смогла бы все отпустить и по-настоящему отдохнуть с дочерью у моря. Ну хотя бы недельку, не говоря уже о двух…

Ночью все же было еще достаточно свежо, и Лена очень любила это время года, когда весенняя свежесть врывается в душное помещение, принося с собой запах молодой листвы, мокрой земли и каких-то неведомых душистых трав и цветов. Лиза по ночам раскрывалась, поэтому, проветрив квартиру, Лена плотно закрыла окно и вернулась в постель. Заснуть пока не получалось, и она стала думать о летнем отдыхе. Произведя расчет и осознав, на какую сумму она может рассчитывать, Лена потянулась к телефону и стала искать подходящий пансионат или гостиницу. Условия самые простые: чистота, близость к морю и возможность съездить на несколько непродолжительных экскурсий с Лизой. Звук, как всегда, Лена убирала, поэтому сообщение заметила не сразу. Появилась аватарка со знакомым китом, почти таким же веселым и игрушечным, как на значке у Никиты, и несколько ничего не значащих слов: «Привет! Ты не спишь? Как компьютер – работает?». Лена несколько раздраженно подумала, что ей уже пора спать, а иначе завтра проснется с дурной головой, но все-таки решила ответить. Несколько вежливых слов – и спать.

В результате, конечно, проговорили часа три, не меньше, а все потому, что после ничего не значащих слов он прислал ей песню. Она послушала и удивилась: откуда он ее знает, почему выслал именно ее, неужели тоже любит блюз и джаз? Группа не была очень популярной, и это попадание очень удивило, оно же соединило их в одну группу крови. Почему именно эту песню? Потому что она мне нравится! С ним все ответы на вопросы были простыми.

Сон ушел, будто бы его и не было, и они говорили обо всем и ни о чем три часа ночью, той самой ночью, которая всех делает свободнее и смелее. Лена узнала, что Никита совсем не так уж молод, как ей показалось вначале: их разделяет всего-то семь лет (или целых семь лет – это уж как посмотреть…). Было в нем что-то загадочное и вместе с тем привлекательное, говорил он необычно и был немного грустным, а главное, он ее внимательно слушал. Никто уже давно так внимательно Лену не слушал. А ей вдруг показалось, что он знает о ней гораздо больше, чем она решилась рассказать. С ним стало как-то легче дышать, и ей казалось, что прежде она задыхалась, жила в бездушном пространстве, обходилась малым, а он принес с собой вместе с ночью воздух и новые неожиданные эмоции.

О себе Никита рассказал мало: есть старшая сестра, родители в разводе, он всегда интересовался музыкой, но по той тропе не пошел, не хватило таланта. Говорил о концерте, на который собирается поехать в северную столицу. Как? Просто взять и поехать? А почему бы и нет? Я люблю эту группу, билеты купил за несколько месяцев заранее. Нет, не пошутил… Так оказывается, бывает. Ну что ж, это потому, что молод и свободен – так решила Лена, и ее еще больше потянуло к нему, такому свободному и интересному. Себе она показалась еще более скучной, необщительной и стала расчесывать все свои болячки и получать болезненное удовольствие от того, что она скучна, некрасива и неинтересна, особенного для такого, как Никита.

Оказалось, что он ничуть не шутит и все у него серьезно. Много друзей, интересная работа, которая, к счастью, не привязывает его к одному месту, и в этом тоже его свобода. Любит путешествовать, но не по истоптанным туристами тропам, а там, где море до горизонта, северное сияние, горы упираются в небо и дельфины с китами машут своими хвостами. Как странно… Как странно это все – неужели такое бывает?.. Наверное, ее тянет не к Никите, а в его привлекательный мир, в котором живет тот самый воздух, что она впускает в свой дом только перед сном и ранними утренними часами.

Своих ответов Лена не помнила, хотя уверена, что выболтала больше, чем собиралась. Винила в том ночь и то, что он умел слушать. Поначалу ей казалось все пыткой, а потом, как-то неожиданно для себя, вовлеклась в разговор, рассказала о своей жизни, работе и отсутствии времени на увлечения. Она прежде отвечала нехотя, подчинялась инстинкту таиться в укрытии, а потом ее разум помутился, и она сдалась, окутанная добротой, шутками, чем-то таким, что постоянно заставляло ее улыбаться.

Нечего и говорить, утром она решила, что наговорила лишнего и нужно держаться от Кита подальше. Утро сделало ее все той же пленницей, живущей в бездушном пространстве, но в глубине души она не сожалела, потому что чувствовала тонкую ниточку намечающегося единства, нечто такое, что их уже соединяет. В темные тучи на горизонте она не верила, как и не верилось в то, что это начало какой-то новой, ослепительной дружбы. Эти отношения не могли быть дружбой равных, их мир слишком отличался и не смог бы соединиться в единое целое. Лена считала свою жизнь банальной и ничем не примечательной – Кит жил так, словно у него за спиной развевалась пара огромных крыльев.

Лиза подпрыгнула от радости почти до самого потолка, когда узнала, что в воскресенье за ними заедет Никита и они ненадолго (потому что впереди серьезный понедельник и куча контрольных работ) поедут за город, туда, где озеро, лодки, катамараны, кафе и даже животные. Нет, они живут не в клетках, а в просторных загонах и их очень мало: несколько козочек, кроликов, ослик, курочки с утками и даже старенький пони. Их можно покормить пшеном, фруктами и овощами, которые лежат рядом, но нужно бросить в копилку, в специальные деревянные ящики, несколько монет, на которые животным снова купят корм.

Никиту она бросилась встречать как лучшего знакомого, как доброго дядюшку, несуществующего дедушку, весеннего Деда Мороза, и ее, Ленина, дочка, обычно редко радующаяся людям, была воплощением чистой радости, большого и безграничного счастья.

– Ой, а у тебя сегодня носки с авокадо! А в прошлый раз были с ананасами! – прокричала Лизок – «дай-ка маме пирожок».

Спорить с ней и убедить не допускать подобных вольностей с полузнакомыми людьми, было уже бесполезно. Все свои обещания – не говорить Никите «ты» и не быть навязчивой – она с легкостью забыла, отодвинула в сторону, будто бы их и не давала маме с серьезным и понимающим лицом. Лена понимала, что будет выглядеть настоящей брюзгой, начни она говорить об этом сейчас.

На какой-то короткий миг вернулось собственное воспоминание из детства, и было так близко, что хотелось прикоснуться, дотронуться рукой. На нее смотрело влюбленное лицо отца, освещенное каким-то ярким теплым светом, когда она танцевала на утреннике, подпрыгивала, давала тайные знаки неумелому партнеру, вечно забывающему важные в танце движения, и при каждом повороте, при любом вращении она выхватывала родное лицо среди сидящих в зале родителей, и оно было светлее и теплее всех остальных.

Сейчас она поймала этот миг и наблюдала за Лизой, скачущей вокруг Никиты, словно это был фильм, снятый замедленной съемкой, когда одно изображение из прошлого накладывается на то, что происходит сейчас. Это был редкий ошеломляющий миг ясности, когда черно-белые картинки разом обретают резкость, стремительно падают выстроенные в аккуратный ряд костяшки домино, а ваза, перевернутая кем-то намеренно, вдруг распадается на части и превращается в знакомое лицо. Лена отчетливо видела себя с аккуратной детской челкой и рыжеватые солнечные волосы дочери. Всполохи таинственного света соединили в одно целое голубые глаза отца и модную бородку их нового друга, который настойчиво предлагал величать себя Китом, носил спортивные костюмы (сегодняшний имел одну единственную фразу, бегущую по левому плечу ближе к капюшону: «Мне льзя»), провокационные носки с бешено-веселым авокадо и рюкзак, что любят нынче, конечно, все, не только подростки.

День прошел удивительно легко и интересно. Лиза носилась по берегу озера, собирала цветы, но не развлечения ради, а для того, чтобы начать делать гербарий, подкрадывалась к кроликам и хотела их получше рассмотреть. Те пугливо прятались в глубину собственного домика и забавно шевелили белыми ушами. Потом из темного укрытия показались малыши, еще милее и беззащитнее, чем их родители, и Лиза стала подбегать к матери с привычным «пожалуйста, ну пожалуйста, можно мне на день рождения кролика», а Лена, как могла, уводила разговор в другом направлении, надеясь, что к вечеру дочка об этом забудет.

Лиза порхала от козочек к пони, кормила всех морковкой и яблоками, которые лежали в корзинке аккуратно вымытые и поделенные на части, разглядывала птичье семейство, что-то щебетала, делилась тем, что узнала от Григория Петровича о жизни уток и гусей. В какой-то момент стало очевидным, что взрослые Лизе совершенно не нужны: водной глади, зеленой травы, счастливых животных и птиц ей вполне хватает. К ним она подбегала только для того, чтобы обозначить свое присутствие, «я, мол, здесь», и летела дальше. К своему удивлению, Лена заметила, что к Никите она подбегает даже чаще, чем к ней. Золотистые волосы развеваются, сумасшедшая изумрудная трава хлещет по голым ножкам, а девочка бежит просто так, от избытка сил, от того, что она настоящая, живая и счастливая до чертиков. Иногда, в солнечном свете, под кронами огромных деревьев, дочка казалась Лене бесплотной, полупрозрачной в игре света, ее необычная девочка из солнца и воздуха, прекрасная и немного неземная.

Потом перекусили бутербродами и сходили в бревенчатую избу, носящую имя «Чайный домик», выпить чудесный травяной чай, съесть оладьи и попробовать варенье из розовых лепестков, самых настоящих шишек и грецких орехов. Лиза, обычно относящаяся с недоверием ко всему новому, с Никитиных рук съела бы, наверное, все что угодно. Он рассказал какую-то смешную историю из собственного детства про варенье из грецких орехов, и она от любопытства попробовала, а распробовав, попросила еще.

Лена с Никитой говорили о многом и ни о чем. Иногда даже не нуждаясь в словах, она радовалась тому, что ей впервые за долгое время с кем-то так хорошо и спокойно. Она заметила, какие хорошие у него глаза – это большая редкость, особенно для мужчины. У них обычно со временем глаза тускнеют, наполняются безразличием к жизни или отражают похоть и тщеславие. Лицо, конечно, может менять свое выражение, но глаза всегда остаются настоящими. Смотреть в его глаза было истинным наслаждением. Они не потухли и не потускнели, не сверлили взглядом, не смотрели исподлобья, ничего не требовали, не пронзали и не обижали. Они говорили даже тогда, когда их обладатель молчал, в них можно было смотреть бесконечно и без стеснения.

Себя Лена в последнее время очень стеснялась. Накануне разложила на диване все, что можно было выбрать из одежды, и так и не смогла решиться на что-то смелое. Никита наверняка опять отнесется к себе с юмором, а вся ее одежда была скучна и невыразительна до безобразия. Обувь отличалась неприглядностью и старческой добротностью – никакого юмора и легкости в ней не было. В конечном итоге выбрала подходящий к такой прогулке бежевый спортивный костюм, повязала платок, стала напоминать себе комсомолку из далекого прошлого и схватила объемный белый шопер с большим розовым сердечком с надписью «You are loved». Это, кстати, было единственным, наверное, попаданием, потому что Никита сразу же обратил внимание на надпись и одобрительно улыбнулся, а Лиза немедленно выдала все: мама сумку ту не любит, считает, что она ей не по возрасту, берет очень редко и чаще надпись прячет, носит чистой белой стороной на обозрение прохожим. Никита сказал что-то вроде «зря» и стал рассказывать, какую забавную холщовую сумку он привез сестре из Питера. Она тоже первое время возмущалась, а потом влюбилась в нее и теперь с ней не расстается. Там, на светлом полотне, черным карандашом были разбросаны рисунки, напоминавшие детскую руку, с видом питерских дворов, толстых котов, Пушкина и Достоевского, а надписи были отдельным видом искусства: «поребрик», «парадная», «корюшка пошла», «это Питер, детка». Все эти рисунки и надписи существовали в каком-то странном сюрреалистическом мире, в котором очень хотелось бы жить ему самому. Потому и купил.

Слушая Никиту, Лена думала: а вдруг он прав? Вдруг все еще возможно и устроено гораздо проще, чем ей сейчас кажется? Эта мысль за тот чудесный долгий день постепенно проникла в нее и даже уютно расположилась, превратившись в облегчение души, какое-то даже освобождение. Одновременно с этим пришло и новое для нее чувство покоя, будто восстановился разрушенный хаосом мир и пришел понятный порядок вещей. Это ощущение желало быть полным, но она вдруг посмотрела на часы и вспомнила про маму. Утренний разговор был неприятным, Лена сказала Зинаиде Алексеевне полуправду, что едет со знакомой загород, и услышала мамино неодобрение в ответ. Такие поездки представлялись ей бесполезной тратой времени и денег. И оно, это ощущение начинающегося тепла, покоя и защищенности, снова пропало. Появилась подавленность и тоска, в которой Лена жила последние годы. Тоска эта не имела границ и не поддавалась лечению, потому что ее не с кем было разделить, потому что она жила в одиночестве с нездоровой матерью и с необычной девочкой, хотя Никите она таковой, видимо, не казалась. Все то, что было прочно, беззаветно и единственно счастливым в Лениной жизни имело отношение к отцу (Виталика она даже не вспоминала), а с его уходом безвозвратно ушло в прошлое.

Лена еще раз посмотрела на часы и попросила разрешения выйти. Ей нужно позвонить. Никита с Лизой, конечно, даже не заметили ее десятиминутного отсутствия. Вовремя поднесли горячие оладьи, и они стали их жадно запихивать в рот, запивая чаем, в котором помимо трав попадались ягодки и душистый шиповник. Их вылавливали и ели отдельно, прокусывая с удовольствием и наслаждаясь кислинкой.

Лена вернулась в «Чайный домик» другим человеком. От покоя и возникших надежд не осталось и следа. В бревенчатом домике пахло растительным маслом и травами, а ей казалось, что на ее руках, на одежде остались запахи не кухни и горячих брызг, а того разговора, который она принесла с собой.

Лиза, конечно, ничего не заметила и спросила разрешения еще раз покормить кроликов. Уже смеркалось, и пора было ехать домой, но ей без сомнений разрешили. Никита понял, что можно наконец узнать, что же на самом деле тяготит раненую птицу и тихо, ненавязчиво повел разговор в ту сторону.

– У тебя что-то случилось? – деликатно спросил он, а Лена вдруг неожиданно для себя расплакалась. Она не знала сама, кого сейчас оплакивала: ушедшего отца, невозможную мать, бедную Лизу, свое одиночество или неудавшееся женское счастье.

Никита ничего не сказал, просто обнял ее за плечи и прижал к груди. Никаких слов, попыток приблизиться больше, чем это было бы возможно в такой ситуации. Ужасаясь себе и всхлипывая, Лена вдруг начала рассказывать. Сбивчиво, но понятно для того, кто все еще держал ее в объятьях и хотел услышать, она говорила о том, как живет, о тоске и одиночестве, о том, что порой кажется, что силы исчерпали себя и впереди ничего радостного больше не будет. Как же хорошо, оказывается, она жила раньше, в детстве и в юности, а даже не знала, что была счастлива! И какое счастье, что у нее теперь есть дочь!..

Справляться с ней и с матерью очень непросто. Каждая из них в своем мире, порой странном и необъяснимом, но дочка несет с собой все-таки радость и гармонию, потому что любит жизнь и рассматривает ее с любопытством. Мама живет прошлым и, честно говоря, Лена отчетливо понимает: впереди ничего хорошего ее маму не ждет.

Не разнимая объятий, Никита довел ее до скамьи и сел рядом. Лене была приятна его забота, но слезы текли, не останавливаясь. А Никита думал, что же вызвало у нее слезы: тот самый звонок, ради которого она вышла, или накопившаяся боль и тоска. А может быть, она плакала, потому что устала сдерживаться, и впервые за последнее время позволила себе открыться? Он мог бы подумать, что так горько плачут, когда кого-то очень сильно и безнадежно любят, но это было не так. У нее это скорее от боли и грусти, от этого плачут гораздо горше.

Когда он увидел ее сегодня утром в спортивном костюме, по-комсомольски повязанном платке (так она сама сказала) и в темных очках, то подумал сразу о том, что она снова спряталась. Так, чтобы не никто не видел, не подошел близко и не посмел о чем-то спросить. Он понял давно, что она очень одинока, и она, и ее замечательная рыженькая дочурка. Наверное, была какая-то трагедия или она пережила череду неудач, от которых остаются не менее глубокие душевные раны, но отчего-то он был уверен, что встретились они не случайно, что он сможет ее спасти. Он – ее, а она – его. Вот так вот, оказывается, бывает. Присматриваешься к девушкам, примеряешь их к себе, но ни одна не кажется родной. «Ни одно платье ни к лицу», – говорила его сестра. Он не боялся ее боли, просто очень хорошо понимал ее страх, тревогу и то, что разделить это ей не с кем. Она была такая живая, настоящая, эмоциональная и такая беззащитная, что хотелось не отпускать ее и слушать до бесконечности. Сам Никита давно понял, что все в этом мире устроено гораздо проще, чем многим кажется.

Увидев бегущую к ним Лизу, Лена вытерла слезы и попросила Никиту присмотреть за дочерью, а сама вернулась в «Чайный домик», умылась и припудрила лицо. «Боже мой! Как стыдно!» – думала она, глядя на себя в зеркало… Потом они еще немного погуляли вокруг озера, посидели на каком-то клочке картона, оставленного чьей-то заботливой рукой, а у Лизы из кармана вдруг вывалились наушники. Они их искали около получаса в густой траве. Потом нашли и очень обрадовались, будто сделали какое-то важное дело. Лена даже рассмеялась – вот уж не думала, что так обрадуется наушникам!

Лиза шла, прислушиваясь к новым вечерним звукам, махала на прощанье всей живности, фотографировала их на память и даже не заметила, что взрослые-то притихли, а мама загрустила. В темной дали на горизонте вспыхнула багровая полоса заката, потом она на глазах стала позолоченной и необыкновенно красивой. «Какой все же хороший был день, правда?» – сказала Лиза, по очереди посмотрев на маму и Никиту. Они оба согласились, конечно, но Лена подумала, что он мог бы быть еще лучше, если бы она так позорно не разрыдалась и не наговорила всю эту ерунду малознакомому человеку.

Утром, конечно, проснулась с чувством вины. Будто преступила какую-то запретную черту и впустила в свой дом, в тяжеловесный корабль, прочный и несокрушимый, как скала, кого-то лишнего. Пораженная этой мыслью и стыдящаяся себя еще больше, она решилась ему написать. Сначала с пожеланием доброго утра и со словами благодарности за вчерашний день, а потом вынесла из себя то главное, ради чего и решилась написать в такую рань: извинилась за слезы и то, что позволила себе расчувствоваться. В ответ пришло короткое: «Не извиняйся за человечность и за то, что ты настоящая». И это неотвязное, неприятное ощущение стыда и неловкости вдруг отступило, потому что она поняла: он не смотрит на нее с презрением за вчерашнее, он совсем другой. И этого было достаточно, чтобы воспрять духом.