Читать книгу "Тихий дом"

Ниночка иногда упоминала бывших коллег, их сегодняшнее житье-бытье, а Тамара слушала, испытывала гордость за свою благополучную жизнь и думала, куда бы завела ее дорога, если бы что-то в юности пошло не так и она жила бы по-другому? Взяв покровительственный тон, она смотрела на других свысока, считая, что от них до того места, где она сейчас, расстояние как от земли до неба.

Нина, придя к подруге в первый раз, сразу же заметила некоторые вещи, пережившие в свое время двойное переселение из города на дачу и прямиком обратно в городскую квартиру. Именно в результате этого образовался тот самый мебельный излишек в виде горчичного пуфика, изящной этажерки, раскладного садового стульчика, который в свое время очень любил Леня. Он выходил с ним покурить или почитать в любое время года в свой огород. Сейчас стульчик, конечно, утратил свое основное качество и служил в качестве столика, куда Тамара помещала воду и лекарства, хотя иногда все же брала его с собой на прогулку и усаживалась, когда уставала, подставляя лицо лучам солнца, как когда-то давно, с нетерпением ожидая Нину на веранде их любимого кафе. Все эти вещи определенно знали о кончине Лени, но по-своему радовались, что им все же продлили жизнь, не выбросили за ненадобностью на свалку. Этажерка, прежде заменявшая книжную полочку и украшенная домашними растениями, сейчас обрела новое назначение: там хранились лекарства и уходовая косметика, которой Тамара никогда не пренебрегала. Иногда, оставшись наедине с Маюсей, она обсуждала с ней эффект от уколов красоты; зайдя как бы издалека, спрашивала, сколько и что именно испробовала на себе немолодая жена старшего сына, и подмечала, что выглядит та неплохо, очень даже хорошо.

Нина, понимая, что еще с юности Тамара, оглушенная достатком и изобилием после скудости в родительском доме, не могла соответствовать ее культурным интересам, и потому подругу книгами и фильмами не обременяла, иногда только рассказывала о своей нынешней жизни, а Тома с удовольствием, как казалось Ниночке, слушала. Нина думала, что интерес Тамары вызван теплым отношением к ее дочерям, общими воспоминаниями, но на самом деле Тома думала о том, как все же ей повезло оказаться в стороне от хлопотной роли бабушки.

Нина, не имея в свое время даже временного отпуска от материнства, которое она несла единолично и бессменно в виду отсутствия бабушек и дедушек, сейчас с нескрываемым удовольствием окунулась в новое, облегченное материнство. Оно было гораздо приятнее, без всех тех обязанностей, которые они несли вместе с Георгием в юности. Теперь к ней приезжала внучка на выходные или среди недели, если у молодых были свои дела, и Нина позволяла себе всякого рода вольности в виде разрешения внучке остаться дома и прогулять садик, танцы, математику или растяжку, принести ей вкусности прямо в постель вместе с утренним поцелуем, заняться вместе какой-нибудь чепухой, съесть неположенное мороженое, погулять по городу, сходить в театр или зоопарк. Они любили читать и днем, и ночью, напечь блинчиков или оладьев, украсить их, и без того вкусных, шоколадом, фруктами или сливками (нынешние дети считали сметану и мед слишком скучным дополнением, у них имелись другие возможности, иные вкусы и привязанности, и с этим приходилось мириться).

Дед предназначался для других радостей: он носился вприпрыжку по квартире и возил внучку на спине – «давай, лошадка, еще быстрее!». Он учил малышку плавать и кататься на велосипеде, плескался с ней в озере, он же сооружал ширму для кукольного театра, когда на Нину снисходило вдохновение и она предлагала своим ученикам поставить спектакль. Тогда же приносились лоскутки, вата для наполнения, тесьма, пуговицы, вязались шапочки, шарфы и жилетки – дым стоял столбом.

Нинины частные уроки все еще ее радовали, хотя и приносили небольшой доход (много учеников она уже не брала, силы, конечно, уже не те), они же создавали ощущение личной свободы. Теперь никаких творческих усилий от нее не требовалось, все шло по давно отработанной методике, по однажды заведенному канону, хотя и добавлялась некоторая новизна, необходимая с учетом того, что менялось время и открывались новые технические возможности.

Первого сентября, когда внучку повели в первый класс, Нина с удивлением для себя отметила, что с ней тоже кое-что происходит впервые. Она вдруг оказалась по другую сторону на торжественной линейке, и никто в чужой школе не воспринимал ее как учителя. В этой шумной, веселой и очень волнующейся толпе у каждого родителя был свой взволнованный первоклассник с букетом уставших цветов и с тяжелым портфелем. Им не было никакого дела до бабушки с почти сорокалетним стажем работы, а она никому ни о чем не говорила, только наблюдала и как-то по-новому для себя волновалась. Все это Нина рассказывала Тамаре и думала, что эта ее новая жизнь подруге интересна.

Тома не чувствовала неприличие в том, что по-прежнему много говорила о своих немощах, часто жаловалась, не понимала и того, что может этим кого-то обременить, она мало интересовалась жизнью других. Тамара все еще любила наряжаться, меняла одежду два раза за день, была очень требовательна к окружающим и плохо сходилась с людьми, видя в них только зависть и озлобленность. Однако к тому моменту, когда Леня отдыхал от утомившей его жизни на кладбище уже два года, Тома обзавелась настойчивым и очень энергичным поклонником. Он все время шутил, демонстрировал прекрасное здоровье, хвалился своей прежней жизнью и хорошо устроенными детьми. Он был полной противоположностью молчаливому Лене, который в этом деликатном деле никак не смог бы помочь ей советом, а она в этом очень нуждалась. Иногда она думала, как жаль, что от их с Леней жизни не осталось ни писем (они почти никогда не расставались, редкие командировки не в счет), ни большого количества фотографий. Он сниматься не любил и соглашался только на общие семейные кадры, но и на них он по большей части выглядел мрачным и недовольным. Новый поклонник угощал Томочку зефиром (она так и называла его про себя), водил гулять, все жалобы переводил в шутку, восхищался ее вкусом и многочисленными нарядами и очень любил копаться в земле. Это, пожалуй, было то единственное, что его объединяло с Леней. Цветы, клумба и то, что они могли терпеть Томочку и ее жалобы.

Об этом романтическом приключении Тамара Ниночке ничего не рассказывала, уверенная, что ее не поймут и не поддержат. Подарки она по-прежнему рассматривала с большим удовольствием, а Нина, когда-то давно допустив оплошность, решив по наивности что все, что нравится ей, должно доставлять радость и другим, исправилась и долгие годы покупала подруге только одежду с аксессуарами или что-то вкусное, а также пекла любимые Томой пироги. Так они и сидели рядышком, две уже немолодые женщины, приятные во всех отношениях, но такие разные, и произносили слова, часто не имеющие никакого отношения к происходящему. Их диалоги наполняли пространство вокруг и создавали облако из еще живых воспоминаний, в которых дети были маленькими, их мужья – молодыми и противоречивыми, а они только что пришли на работу в школу, соединившую их так прочно на долгие годы.

Однажды Тамара, рассказывая подруге про обитателей «Тихого дома», упомянула Антонину. Новенькая, оказывается, тоже когда-то работала в школе, но с Томой они не сошлись. Их решительно ничего не связывало. Антонина редко выходила из своей комнаты – она пока не могла это сделать без посторонней помощи. Тем не менее она пыталась, говорят, навести порядок в библиотеке. Надежда Павловна ей доверила разложить все по полкам и составить каталог имеющихся в пансионате книг. Антонина, похоже, находила в этом скучном занятии радость, а Тамара даже не знала, о чем она могла бы поговорить с этой мрачной, неприветливой, дурно одетой особой. Время от времени к Антонине заходит та рыжая девчонка, что приезжает к Кларе. Наверное, забегает поиграть с котом, но Томе это было категорически неинтересно. Зато библиотекой заинтересовалась Нина: может быть, привезти сюда часть книг из тех, что остались от Лени?

За Ниной обычно приезжал Георгий, и тогда они перебрасывались несколькими фразами с Тамарой, выходили пройтись вокруг пансионата, отмечали, как все добротно и основательно здесь все сделано. О грустном Тамара не упоминала, в сторону, где жили больные и проходящие реабилитацию, гостей не водила. Она шутила и подмечала, что им с Ниной досталась замечательная внешность, что к старости они становятся все более благородными, вероятно, потому, что они все преодолели, со всем примирились, много достигли. Спорить тут было не с чем.

Нина улыбалась тому, что скоро вернется домой, завтра вечером привезут внучку, а днем будут ученики. Она наконец поняла, почему так любит работать с детьми и просто проводить с ними время. От них идет такой свет, такая чистая, свежая радость! С ними можно поделиться любым открытием, рассказать о махнувшей крылом птице, схватившей хлеб с подоконника, о красных ягодах на кустах, подметить, что нынешняя весна неохотно дарит тепло, а новая книга популярного автора стоит того, чтобы ее прочли. Родители были благодарны и в свою очередь подмечали, что дети возвращаются домой воодушевленные, всегда в хорошем настроении и наполняют глубоким покоем все пространство вокруг.

Посмотрев на часы, Надежда Павловна в спешке засобиралась. Ее ждали дети. Муж уже купил билеты в кино и сыновья с восторгом предвкушали день, проведенный вместе, в полном составе, без вечно спешащей и занятой матери. «Все-таки я плохая мать», – думала Надежда, забрасывая в свою любимую сумку, как в пасть огромного ненасытного чудовища, ежедневник с вставленной в него ручкой, ноутбук, телефон, документы, кошелек, ключи от машины и несколько пирожков, принесенных из кухни. С поваром им очень повезло: попалась душевная и славная женщина. Все поговорки Марины были забавными и имели в той или иной степени родство с кухней. Надежда Павловна их любила и незаметно для себя несколько даже переняла. Особенно нравился ей Маринин «крендель», который она применяла к мужчинам, которые ей казались то подозрительными, то важными, то нагловатыми. «Ишь ты, крендель какой!» – произнесла, копируя чужую манеру, Надежда Павловна, улыбнулась и вышла из кабинета.

На покрытой гравием дорожке была припаркована ее машина. Она, конечно, была уже немолода: бархатные сиденья полысели, двигатель со дня на день мог отдать Богу душу, но Надя свою старушку очень любила и почему-то звала «Изольдой». Она дала задний ход, Изольда так захрипела, будто ей перекрыли кислород. В салоне пахло хвойным маслом, сухой травой, яблоками, что перекатывались на заднем сиденье, и пирожками, зовущими из сумки. Высокая посадка и широкое лобовое стекло позволяли плыть над суетливым городским движением, а на проселочной дороге – справляться с неровностями, ямами и колдобинами, хотя муж давно говорил, что Изольду пора менять, негоже такой красивой женщине ездить на развалине-таратайке. Надежда улыбнулась еще раз, вспомнив о семье, детском нетерпении, ожидании и предстоящем отдыхе. Только бы никто не помешал, только бы не произошло ничего экстренного!

Надежда Павловна еще раз взглянула на «Тихий дом», на тенистую рощу с кленами и березами, где все гуляют с удовольствием. Во внутреннем дворике уже сидела, загородившись от солнца, девушка лет двадцати в инвалидном кресле. Кто-то из родных уже вывел ее на прогулку. Удлиненное лицо девушки в ореоле светло-русых волос казалось безмятежным, застывший взгляд блуждал в пустоте. Когда Надежда Павловна впервые увидела это нежное создание с детскими ямочками на щеках, от несправедливости защемило сердце.

Навстречу к своему двоюродному деду шел молодой человек лет двадцати пяти. Пару месяцев назад он пришел сюда впервые и теперь старался не упускать воскресные дни. Дед оказался смешным, словоохотливым, любил поговорить о прошлом. Он тянул одну веревочку за другой, появлялись новые подробности из жизни их большой семьи, а старик всякий раз извлекал все более интересные и даже забавные факты. Молодой человек, потерявший своего родного деда еще в глупом детстве, когда кажется, что мир вращается исключительно вокруг тебя, этому знакомству был очень рад. Дед обнаружился случайно, и парень спешил: хотелось узнать все самое важное. Сначала молодому человеку показалось, что он заблудился в клубке местных дорог, но со временем он научился отлично ориентироваться и добираться от остановки самостоятельно. Надежда Павловна приветливо махнула ему рукой, он ей нравился, и свернула на узкую дорогу в направлении к городу. Пока не начнется бетон и колеса все еще шуршат по проселочной дороге, она будет ехать медленно, оберегая старушку Изольду. Преодолев последние метры по сухому песку, машина с радостью выкатилась на широкую дорогу и набрала скорость. Теперь их обступили клены и орешники, растущие вдоль дороги. Надя съежилась, подняла боковое стекло, ощутив прохладный порыв ветра, и включила музыку. Чашки кофе, выпитой утром, оказалось недостаточно, тошнота поднималась к горлу, но Надя, решив не портить идеальный сверток с пирожками, потянулась за яблоком. Вытерла его по-детски о куртку и отправила в рот. Потом, все потом, а сейчас главное, чтобы все получилось и она добралась вовремя. На маленький крошечный миг женщина закрыла глаза, подставив лицо ярким лучам солнца и доверившись тому, что они приведут ее мысли в порядок и осуществят намеченное.

Доехав до пересечения проселочной дороги с автострадой, женщина нырнула под мост, поднялась по пандусу, слегка притормозила, чтобы влиться в поток автомобилей, спешащих куда-то в воскресный день. В потоке образовалось свободное место и Изольда рванула вперед. Холодная бесконечная синева неба на глазах теплела, верхушки деревьев золотила ослепительная полоса. На душе было тепло и светло, будто кто-то зажег свет. В такт музыке и в полном соответствии с движением раскачивался маленький деревянный ангелочек, закрепленный на зеркале и походивший на пятилетнюю девочку из далекого детства. Надежде Павловне ангелочка подарил старший сын, и теперь он всегда был рядом, оберегал в поездках и вообще показывал много важного и интересного. Надежда прибавила скорость и вышла вперед, обогнав идущие рядом машины. Перед ней открывалось широкое шоссе, ведущее в город.