Читать книгу "Тихий дом"

Антонина

1

По утрам она всегда приходила раньше всех. Ей нравилась тишина школьных коридоров, звук ее шагов, гулко отдающихся эхом от каменных плит, пустующие классы и запах только что вымытого пола. То тут, то там виднелись еще не прибранные ведра, швабры, и она чувствовала себя хозяйкой этого большого дома, еще не успевшего наполниться шумными и крикливыми гостями. Это было совершенно особенное время, и она очень любила выпить в своем кабинете чашку чая после того, как первым делом настежь открывала окна и впускала долгожданный воздух в душное помещение, отдохнувшее за ночь.

Она обязательно поливала цветы, недолго живущие на ее подоконнике, аккуратными стопками раскладывала тетради, проверяла книги, закладки на нужных страницах и усаживалась на свое любимое место у окна. Первую четверть она еще путалась в расписании и по утрам заглядывала в свой ежедневник, чтобы ничего не забыть и не упустить никакую мелочь, но к ноябрю, когда уже все устанавливалось, размещалось по местам, дням и неделям, она прекрасно помнила, какие у нее сегодня классы, даже не глядя в расписание.

Для детей она всегда была загадкой. Сдержанная, даже мрачная, она прятала что-то настоящее в глубине души, смотрела исподлобья широко расставленными карими глазами и молчала. Никаких лирических отступлений, шуток, нежностей и объятий, которые так ждут испуганные пятиклассники. Никаких долгих и доверительных разговоров со старшеклассниками, никакой армии бывших учеников, штурмующих школьные пороги в праздничные дни. При внешней мягкости и даже хрупкости она могла быть очень резкой, оттолкнуть из-за сущего пустяка чувствительного ребенка и молчать тяжко, подозрительно, наполняя напряженным ожиданием все пространство вокруг. Воздух густел, чувствовали себя виноватыми даже те, кто ни в чем повинен не был. Ее молчание выдерживали не все. Она о себе все знала, но ничего с собой поделать не могла…

Примирить Антонину Сергеевну с любым классом могла лишь литература. Больше всего на свете, еще со студенческих лет, она любила поэзию. Любовь эта, надо сказать, была без взаимности: Антонина сама никогда не писала и не печаталась. Не дал Бог такого таланта. Но чужие стихи читать любила, в особенности часто вспоминала Пушкина.

В начале своего преподавательства почти каждый урок, ожидая, пока все усядутся и достанут все необходимое из портфелей, она начинала с какого-нибудь общеизвестного стихотворения. Выбор всегда был совершенно случайный. Вероятно, она читала то, что находило отзыв в ее сердце, но со временем, замкнувшись в себе, она перестала делиться с учениками собственными терзаниями посредством поэзии.

Как же прелестно все начиналось! С бережно обернутых книг, любимых стихов и взгляда поверх детских голов куда-то в вечность. А закончилось раздражением от детских шалостей и обидой на весь мир. К тому моменту в семье было уже неладно, и она замкнулась, пряча от всех терзавшую ее боль и тревогу за будущее детей. Погруженная в бытовые проблемы, остро ощущая отсутствие денег, она часто вспоминала слова жены одного русского классика о нужде, которая разъедает душу подобно ржавчине. На чтение и познание нового оставалось все меньше сил и желаний. Она чувствовала себя бойцом на передовой, что не имеет право на слабость и собственные желания. Все для фронта, все для победы. Все ради семьи и во имя ее выживания.

Появилось много механического в ее работе, она делала, что положено, но уже без энтузиазма. Очень огорчали современные ученики, но гораздо больше их невоспитанные и малообразованные родители. Они, родившиеся в перестройку, стали приводить в школу уже собственных детей, и Антонина Сергеевна все больше ощущала, как мало у них общего, как плохо она их понимает. Воспитанные на компьютерных играх и совершенно не приобщенные к чтению дети обитали на другой, совершенно не знакомой ей планете, и она все труднее находила с ними общий язык.

Вступив в свой красивый зрелый возраст, она стала еще более закрытой и сентиментальной одновременно, при ее-то внешней холодности, и часто не могла скрыть слез, декламируя любимые строчки. Она начинала с предыстории, погружалась в детство любимого Александра Сергеевича, упомянув недобрым словом его легкомысленных светских родителей, а потом доходила до нелепой женитьбы, которую она ни одобрить, ни простить не могла. Шли годы, а ее отношение к той истории не менялось, оставалось все таким же непримиримым.

И как при своей гениальности он мог не увидеть, не рассмотреть этого убожества, не услышать, как громко звучит пустота в этом великолепном, но безжизненном сосуде!.. Наталью Николаевну она ненавидела всей душой и гордилась тем, что в этом была не одинока. Хотя Марина Цветаева, у которой был, конечно, свой Пушкин, казалась ей беспринципной блудницей, но здесь, в своем неприятии Гончаровой, они были едины. Здесь, в этом вопросе, они дружили, соглашались. Анна Андреевна тоже, кстати говоря, отказывала Натали в уме и считала, что тяга поэта к этой женщине – это стремление переполненности к пустому месту.

Со смертью Александра Сергеевича в столь неподходящем возрасте Антонина смириться не могла. Сколько всего он был бы способен еще написать! Какое богатое творческое наследие мог бы оставить, если бы не эта нелепая женитьба и глупая женщина, не способная оценить величие находящегося с ней рядом человека!

Рассказывая об этом ученикам, Антонина Сергеевна обыкновенно плакала, смахивая предательски бегущую слезу. Она рассказывала и отчетливо видела людей, столпившихся на набережной Мойки у дома поэта и ожидающих добрых вестей. Она чувствовала, как толпа замерла, как только выходил человек, как стихали разговоры, и все с надеждой устремляли свой взор на того, кто только что видел смертельно раненного поэта. Она прекрасно понимала его боль и беспокойство за будущее детей: он уходил с тревогой, оставляя семью в безденежье, потому что положиться на жену, любительницу балов и светской жизни, он не мог.

Тонечка-студентка даже побывала в доме-музее Пушкина и увидела ту самую кушетку с пятнами крови поэта. Экскурсовод долго рассказывал о длительных и дорогостоящих экспертизах, в результате которых подтверждение было получено: это та самая кушетка, на которой умирал Александр Сергеевич. Все это терзало Тонечкино сердце, но глупые и жестокосердные дети не могли увидеть всю трагедию ее глазами. Пушкин для них жил в какой-то давней, поросшей мхом истории, где-то рядом с восстанием на Сенатской площади и войной двенадцатого года. И это еще при хорошей подготовке! Кто-то был уверен, что в гибели поэта виноват Сталин!

Недоросли смеялись над тем, что герои мужского пола носили «платья», видя в этом извращение, отзвук происходящих в обществе событий. Их веселили многие вещи, на которые образованные люди и не обратили бы внимание, а Антонина Сергеевна терпеливо объясняла, что «платье» означало «одежду», «костюм», герои Толстого ходили в Английский клуб не для того, чтобы танцевать до утра, Есенин в знаменитом стихотворении вовсе не имел в виду то, что его лучшими друзьями являлись нищие и пьяницы, а такие слова, как «постель» и «зал» действительно в девятнадцатом веке имели другие формы и склонялись иначе. Ее слушали снисходительно, не смущаясь, хихикали. Все это ее очень расстраивало, и она опускала руки. Бессмысленно это, правда! Ей одной никак не справиться, а союзников у нее больше нет.

Однажды ученица девятого класса, спортсменка и красавица, искренне удивилась: почему Онегин не звонил Татьяне? Почему из своих дальних странствий ни разу ей не позвонил, ведь тогда уже наверняка уже были эти неудобные телефонные аппараты, когда номер нужно было набирать вручную, просунув палец в маленькое круглое отверстие?

Слез странной Антонины Сергеевны дети не понимали. Их не трогала несчастная история любви Андрея Болконского и смерть преданного Бима. Жизнь и героическая смерть компьютерных героев или героев блокбастеров впечатляли их гораздо больше. Они для детей были гораздо более реальными, чем персонажи литературных произведений. Ее ученики в большинстве своем оставались равнодушными и тогда, когда она с большим чувством и трепетом читала стихи Есенина о матери.

– А свои стихи у Вас есть? – спрашивал, едва не перебивая учительницу на полуслове, бойкий семиклассник Рома. Мама его очень хорошо кормила и, очевидно, была хорошей хозяйкой. Румяные щеки и полнота подтверждали, что у мальчика отличный аппетит. Он, как и многие другие дети, был оснащен всем необходимым: школьной формой, учебниками и жизненно важным телефоном. Все остальное, по мнению мамы, вечно жалующейся на жизнь женщины, должны были сделать учителя и школа. Воспитать, обучить и проводить в светлое будущее.

Что такое было в этом мальчике? Невоспитанность, недолюбленность, недостаточное развитие? Почему он с легкостью мог перебирать бумаги на ее столе и рыться в чужих портфелях? Почему без малейшего стыда задавал бестактные вопросы? Он с упоением пересказывал содержание фильмов про супергероев своим одноклассникам и вместе с тем с трудом говорил о прочитанном рассказе, обнаруживая полное отсутствие всякого интереса к тому, что находилось за пределами такого замечательного и фантастического виртуального мира… В такие моменты все для Антонины Сергеевны теряло смысл.

С родителями своих учеников она тоже очень редко находила взаимопонимание. Когда она сталкивалась с тридцатипятилетними мамашами, не говоря уже о тех, кому было двадцать пять, ей хотелось, чтобы они уселись за парту вместе со своими детьми тоже. Почему же нельзя водить машину, не имея водительских прав, а рожать и воспитывать детей можно всем без предварительной подготовки?

Все ее объяснения и замечания на родительских собраниях они дослушивали крайне нетерпеливо, советов не просили, лишь вынужденно соглашались. Они не могли даже представить, что в их возрасте Тонечка впадала в чтение как в обморок и мир ее умирал с последней страницей книги.

– Как же они станут жить, если не читали Тургенева и Толстого, если упустили романы Александра Дюма и Жюля Верна? О чем они расскажут своим детям? Как будут чувствовать себя в новой компании, на свидании, если обнаружат свое полное невежество?!? – говорила она перед летними каникулами, передавая на родительском собрании всем список литературы на лето.

– Ну я же как-то выжила, при том, что никто из моих мужей никогда не читал Пушкина! – тихо, но отчетливо, с тем, чтобы учительница могла ее услышать, проговорила самая успешная мамочка в классе, жена известного в городе ресторатора.

Ни возразить, ни поспорить Антонина Сергеевна не могла. Взрослых людей, увы, не изменишь, с детьми еще теплится слабая надежда. А эта родительница хотя бы помогает в решении мелких и крупных школьных проблем. Она всегда была отзывчива на подобные просьбы, очевидно, одновременно убивая двух зайцев: демонстрировала свои возможности и обеспечивала снисходительное отношение к своему ребенку. С ее появлением в классе перестал течь кран, появились нарядные шторы, новые книжные полки. Антонина Сергеевна, прекрасно чувствуя красоту поэтического слова, была совершенно беспомощна в украшении любого пространства. Она никогда бы не подумала, что обыкновенные книжные полки могут так изменить пространство в лучшую сторону. Она собрала все книги, разбросанные по углам и подоконникам, разложила их по новеньким полочкам и стала любоваться тем, как все преобразилось вокруг. Зная, что декоративные штучки не ее сильная сторона, Антонина Сергеевна была благодарна той самой родительнице и предпочитала пропускать ее резкие высказывания мимо ушей. Подаренная кем-то белая вазочка в тонких розовых веточках, украшенная самыми простыми цветами, делала ее уголок еще краше. Как все же удивительно!

Это разочарование в людях, внутреннее смятение и уверенность в том, что ей никогда их не понять, очень отягощали ее жизнь. Закончив свой долгий рабочий день, она неспешно шла домой и мысли ее были темны и тревожны. Что ее ждет в будущем? Одиночество и полная пустота. Дети скоро разъедутся, работа больше не радует. Тоня не ждала больше от жизни ничего интересного.

Нельзя было сказать, что ее женская судьба начиналась как-то необыкновенно, ярко и прелестно. Это было скорее очень мучительно, в особенности из-за тонкой душевной организации юной Тони. Сейчас, конечно, она научилась все искусно прятать, загрубела душой и возвела вокруг себя высокий забор с надписью «входить запрещается», но в юности она смотрела на мир с доверием.

Травму ей нанес не один какой-то конкретный человек (ни веснушчатый Андрей, в которого она была влюблена в школьные годы, ни соседские мальчишки, чьи насмешки она неверно истолковывала, ни будущий муж) – это сделала жизнь в целом, во всех ее проявлениях. Только за детей, пожалуй, она была очень благодарна и любила их сильно. Так, как могла.

Мальчик и девочка, почти погодки, были абсолютно разными. Соня то мечтала стать дизайнером, то грезила о музыкальной карьере. Импровизировать на фортепиано ей очень нравилось, но ее мятежная душа протестовала против необходимости сдавать экзамены и зачеты. Была в ней определенная творческая жилка, и Антонина Сергеевна принимала это тревожно. От творчества до голодной смерти был, по ее мнению, прямой путь, один короткий шаг. Ее любимые поэты и писатели в большинстве своем являлись наглядным тому подтверждением и заканчивали жизнь плохо. Но Соня не сдавалась и рисовала своим чутким воображением тоненькое тельце и распахнутые ручки над шапочкой готового разлететься в разные стороны одуванчика. В результате получалась балерина в полупрозрачной шарообразной пачке. Несколько одуванчиков уже танцевали «Вальс Цветов» из балета «Щелкунчик» и напоминали картины Дега. То, что сейчас переживала сама Антонина Сергеевна, не способствовало взаимопониманию между матерью и дочерью. У одной все было еще впереди, а у другой – только позади, и они расходились в разные стороны, отчаянно спорили и друг друга не понимали.

Соня считала маму двуликим Янусом. А как же иначе, если в школе она вещала одно, а дома советовала дочери выбрать другую, более надежную дорогу в жизни? То, что мама хотела для дочери другой участи, считая свою жизнь неудачной, Соня не понимала. Она не видела или не хотела видеть, что мать явно махнула на себя рукой и хватается за любую дополнительную работу. Соня жила, конечно, исключительно своими интересами. По праву эгоистичного и бунтующего подростка она занималась своей молодой жизнью и много мечтала.

Даня был полной противоположностью сестры. Крепкий, спортивный юноша мог долгое время проводить в спортивном зале и любоваться полученным результатом. К отцу он был привязан гораздо больше, чем сестра, и по-своему переносил его долгую болезнь и уход из жизни. Он делал это молча, замкнувшись в себе. Сын никогда не притворялся и не давал матери лишних надежд. Все знали, что он не хватал звезд с неба, а потому ждал его колледж и работа в автосервисе. Он уже давно гонял на машинах своих друзей и ждал того часа, когда сможет получить водительские права. Еще учась в школе, он приносил матери небольшие, но постоянные заработки. «Это подработка. Так, по мелочи», – так он объяснял происхождение денег. Твердо стоящий на ногах сын и порхающая в облаках дочка могли бы стать идеальным человеком, если бы можно было соединить их в единое целое. Собственно говоря, так оно и было… Антонина Сергеевна относилась к детям с пониманием, хотя не скрывала: мечталось ей о другом. И свою жизнь в детских мечтах она определенно видела иначе, и это надо признать.

2

Даже в юности Тоня никогда не чувствовала себя блистательной красоткой, при всем том, что все для этого у нее было. Скорее она считала себя скромной серой букашечкой. Сейчас, на счастливых свадебных фотографиях, она узнавала себя с трудом. В белых облаках пышного платья и длинной, волочащейся по полу фате, одолженной у соседки, разрумяненная и глядящая в небо на взлетающих голубей Тоня была похожа на зефир и нежное пирожное. Рассматривая эти снимки, сегодняшняя Антонина Сергеевна, обращаясь по старинке к старому и проверенному способу, к мировой литературе, размышляла так:

– Еще немного повеет молодой женственностью, а там уже наступит скучная неподвижность, о которой говорил Пруст: «Быстро придет момент, когда нечего больше ждать, когда тело погрузится в неподвижность, не обещавшую никаких неожиданностей, когда потеряна всякая надежда при виде седеющих волос. Лицо еще молодое, а волосы уже подобны мертвым сухим листьям на дереве в самой середине лета».

Когда заболел муж и надолго слег, она осталась с горьким осознанием полной исчерпанности своей женской биографии. Она сама себя освободила от любого желания нравиться, очаровывать и увлекать. После его ухода она долгое время носила боль вместе с собой повсюду. Не могла ее оставить дома или просто на время выложить, как делают это с телефоном или часами при прохождении контроля в здании аэровокзала. Она сроднилась со своей болью, жила в ней, берегла ее, даже ею подпитывалась. Срослась, будто с новой кожей.

Никакого раздражения, никакой пожирающей душу зависти к более удачливым приятельницам она не испытывала. Со многими подругами юности она потеряла связь во время болезни мужа. Дети настойчиво требовали внимания, они поглотили все ее время, забрали всю ее силу, и она растеряла друзей. А потом она просто вернулась к обычному укладу жизни, где есть старый, рассыпающийся дом, шумные дети, домашние хлопоты и, конечно, школа. Прежде она любила школьную жизнь, с оптимизмом смотрела на юное поколение, с жадностью набрасывалась на новые книги. Теперь новое ее уже не волновало. Старые романы и стихи жили с ней как родные люди. В них никогда не разочаруешься, от них не ждешь сюрпризов и всегда, с большой долей вероятности, можно угадать финал.

На современную литературу сил уже не было. Открывать новые имена и копаться в грудах макулатуры, заполняющей прилавки книжных магазинов, в поисках достойного чтива она не хотела, поэтому по привычке потянулась за ответом к старым и проверенным жизнью друзьям. С ними было все более или менее ясно, и рука отыскивала знакомые корешки в любимом книжном шкафу.

Антонина Сергеевна стала говорить холодно и отстраненно, внутренний свет загорался все реже, ее хрупкие руки, переставшие нести тяжелое бремя ухода за больным человеком, устали и изнемогли. Она, никогда бы себе в этом не признавшись, ждала, когда вырастут и разъедутся дети, чтобы окончательно освободиться от хозяйственных дел, ненавистной кухни и повседневных домашних хлопот. Оглядываясь назад, она иногда удивлялась: и откуда брались у хрупкой от природы женщины такие силы? К Богу она не пришла и не знала, что без его ведома и желания, как любила повторять ее пожилая родственница, не происходит ничего в этой жизни, даже волосок не упадет с головы, и потому терзала себя вопросами и думала, что жизнь ее подошла к концу.

В сегодняшней жизни никто из ее коллег и не вспомнил бы, когда она перестала подкрашивать волосы, подводить глаза и в какой именно момент Антонину Сергеевну перестала занимать собственная внешность. Все уже давно привыкли к ее старомодным костюмам, безликим блузкам и ботинкам-скороходам. Так она называла любимые старческие туфли и удобные ботильоны, которые износились, затерлись, обзавелись сбитыми носами и стоптанными каблуками. Только в редкие праздничные дни она доставала из старых запасов более или менее приличное платье и красную губную помаду. Немного стыдясь себя самой, непривычно яркой и смелой, она с красной помадой промахивалась, выходила за контуры и потом сама же на себя за это сердилась. Сердилась потому, что примеряла на себя чужой костюм, в котором ей будет неловко, неудобно. И зачем тогда все это? Чтобы порадовать других?

Она заменяла безликие темные кардиганы, так любимые всеми библиотечными работниками, с неопределенным орнаментом и грубой вязкой, на темно-синее платье из джерси, если праздник выпадал на холодные дни, или на легкое бежевое, с плиссированной юбкой, если с погодой везло и ей, и детям. Эти два платья благополучно перенесли все изменения в моде и жили в ее гардеробе много лет. Они меняли ее полностью, делали настоящей красавицей, особенно если она избавлялась от седины и делала что-то вроде легкой укладки собственными силами, и все ученики во время коротких праздничных перемен бегали смотреть на то, какая же Тоня все же красивая!

Кишащий змеями женский коллектив, прилагавший прямо-таки титанические усилия для того, чтобы продлить молодость и навести красоту, недоумевал: почему же их преображения не вызывают такого восторга со стороны учеников? Антонине было достаточно самой малости, и дети, не привыкшие видеть сдержанную учительницу в платье, глазели на нее с неподдельным восхищением. Никто, кроме парочки подруг, не знал, с каким облегчением все это вечером снималось и отправлялось в гардероб до следующей красной даты. В ванной комнате Антонина Сергеевна смывала остатки дневного макияжа, слишком, на ее взгляд, яркого и неуместного, волосы собирала в пучок, и вся затея с преображением казалась ей еще более глупой, чем утром. Глупой и безнадежной.

На следующий день она возвращалась в школу в своем обычном образе. Все такая же сухая, закрытая, непонятная. Опять шла по коридору, почти не улыбаясь, держала дистанцию, о любимчиках никогда не говорила, и никто не знал, были ли они вообще. Никаких предпочтений, никаких женских слабостей, никаких лишних эмоций.

Ее дружба с Любовь Михайловной стала еще одной загадкой как для педагогического коллектива, так и для учеников. Обе женщины настолько отличались друг от друга, что всех наблюдающих занимал один единственный вопрос: что же в самом деле может их объединить? Сама Антонина Сергеевна объясняла это, как, впрочем, и многие другие неясные моменты в жизни, по-литературному: «Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень»… Очевидно, что в этом содружестве стихи вместе с прозой отводились одной Антонине Сергеевне. Все остальное характеризовало исключительно громкую и ни с кем не церемонящуюся Любовь Михайловну.

Антонина Сергеевна овдовела шесть лет назад. Свою осыпающуюся красоту (а в том, что она красива, все могли убедиться три раза в год) она несла невостребованной и до, и после печального события. Никогда не отказываясь ни от классного руководства, ни от дополнительных занятий, Антонина Сергеевна шла домой с тележкой, в которой лежали книги и тетради с сочинениями. Учительница своим обреченным видом вызывала жалость у родительского комитета: с такими тележками идут на воскресный рынок за овощами бабушки, которым уже за семьдесят.

Активные мамаши, узнав в пятом классе о тяжело больном супруге их новой классной руководительницы, мгновенно прониклись участием, искренним сочувствием и раз и навсегда отказались от бесполезных подарков в виде цветов, конфет и шампанского. Из этого вечного, так нелюбимого всеми врачами и учителями набора, они оставляли лишь первый компонент. Исключительно для того, чтобы соблюсти внешние приличия и не навлечь на учительницу лишние подозрения. Всю остальную сумму, которую родительский комитет готов был потратить на подарок, они аккуратно помещали в нарядный конверт с глупейшими надписями вроде «Купи все сама» или «У нас нет для тебя подарка, но ты можешь купить его сама». От такой, с позволения сказать, прозы, у Антонины Сергеевны начинало урчать в животе. Она принимала подарок с неловкостью, стремилась по возможности укоротить эту унизительную процедуру. Она доставала белую керамическую вазу со сбитым уголком, подарок выпускников, наливала в нее воду, обрезала кончики стебельков и сдержанно, между делом благодарила за подарок. На этом аудиенция заканчивалась – было ясно всем.

Никогда и ни с кем, кроме Любовь Михайловны, она не обсуждала полученные подарки, от назойливых вопросов коллег в учительской умело уклонялась. На самом деле она была очень благодарна, но не могла избавиться от чувства вины, потому что считала все это неправильным. Конфеты она могла разделить с учениками, шампанское выпить после уроков с Любашей, а вот сумма, предназначавшаяся ей, и только ей, была похожа на подкуп, взяточничество, мздоимство, на «дачу», на барашка в бумажке – синонимов она могла отыскать множество, хотя и понимала, что ни один из них к данному конкретному случаю не подходит. Она бы предпочла заработать их честно, взвалить на себя еще одну дополнительную обязанность, но в постоянно растущем женском педагогическом коллективе за нагрузку велись непрекращающиеся бои, которые начинались еще в мае и не угасали до середины сентября.

О, это была сложная игра, совершенно не понятная людям пришлым, чужим в этом деле! Там требовалась сноровка, опыт и хищническая натура. Необходимо было еще в январе собрать точные разведданные, в особенности тем, кто работал в выпускных классах, и обозначить перспективные классы в младшем звене. Хорошо подготовленные дети и успешные родители – вот что значит перспективность. Выждав некоторое время, надлежало подойти к директору с деликатной просьбой и обозначить свой интерес. Идти, разумеется, следовало не с пустыми руками, а дальше начать длительную борьбу, не расслабляясь до самого лета, потому что бывало всякое. Уйдешь, например, в отпуск, не дождавшись приказа, а в сентябре или в конце августа вдруг узнаешь, что улетели, убежали от тебя и хорошие классы, и успешные родители, и выгодное классное руководство.

О том, как получить более высокую квалификацию, можно было рассказывать легенды, там в ход шли любые методы, но оставим эти подробности, ненужные чужакам, и скажем лишь то, что Антонина Сергеевна в подобных играх не принимала никакого участия. Не привлекалась, не состояла, не значилась… Зубастой и уж тем более умеющей наладить контакт с меняющимися директорами она никогда не была и потому довольствовалась тем, что имела.

Любаша, напротив, своего никогда не упускала. За хлебные выпускные классы сражалась насмерть, не упускала случая намекнуть нервным и обеспокоенным мамашам, что дополнительные занятия их чадам просто необходимы. Тоня ее не слушала, многим стучащимся к ней в поиске репетиторства отказывала, занималась исключительно индивидуально и с теми, в ком видела перспективу, заинтересованность, результат. По крайней мере, она старалась так делать в первые два десятилетия своей работы в школе.

Коллеги Антонину Сергеевну уважали, хотя, справедливости ради, нужно заметить, в основном это были взрослые и опытные преподаватели. Те, кто был способен оценить ее целостность, непоколебимость, профессионализм и выслугу лет. Молодые и зеленые, шустрые и бойкие, получившие дипломы после введения злополучного ЕГЭ, считали ее безнадежно устаревшей и консервативной. Они не стеснялись многого из того, что не могла себе позволить Антонина Сергеевна: дорого и вызывающе одевались, допускали постыдные для учителей ошибки, вступали в приятельские отношения с родителями и даже переходили с ними на «ты». Между ними зияла пропасть. Антонину Сергеевну это не беспокоило, скорее даже радовало. Вести поверхностные беседы она не умела, дружить против кого-то она не могла, в закулисных войнах не участвовала, сплетен не одобряла, в чужую жизнь не вторгалась. В тишине ей было гораздо лучше и спокойнее. «Мне здесь прекрасно, тепло и сыро…» – она любила добавлять цитаты по каждому случаю, они слишком глубоко сидели в ее литературном сердце.

Любаша, напротив, была натурой шумной и страстной. Пока Тоня куталась в теплые шали и палантины, постоянно мерзла, подпирала бледной хрупкой рукой голову и поправляла каштановые волосы, выбравшиеся на лоб из-под ободка, Люба могла щеголять в темных лосинах и в укороченном платье, нарушая все запреты администрации. Как-то раз, вернувшись с летних каникул, совершенно довольной собой, она позволила себе и более смелые наряды. Вот так вот взяла – и разрешила! Никто, правда, при ее мощной фигуре не заметил потери десяти килограмм, но было вполне достаточно того, что она об этом знала и собой очень гордилась. Теперь ей доступно многое!..

Любаша происходила из семьи донских казаков, от них и унаследовала интересную фигуру: довольно массивный верх, длинную спину и сухие стройные ноги. Дети величали ее лошадью. Свисающая над бровями челка, часто не причесанная и не уложенная, лишь подчеркивала это сходство. Короткие пшеничные волосы совершенно сливались с ее мелкими и невыразительными чертами лица, на носу крепко сидели очки в темной оправе, но Любаша была чрезвычайно довольна собой и часто говорила скромной и хрупкой Тоне: «С такой фигурой, как у тебя, я бы ходила голой!».

Материальное она всегда ставила выше духовного, все ненужные слабости подавляя железной рукой в самом зачатке, культурной жизнью не интересовалась, любовью к книгам не отличалась. Однако женщины дружили уже не один десяток лет, и Тоня называла их союз по-пушкински: «Лед и пламень». Когда она находила отголосок происходящего в художественной литературе, многое ей становилось гораздо более понятным. Она успокаивалась и понимала, что где-то и когда-то такое уже случалось. Саму себя Тоня иногда сопоставляла с легендарной мисс Марпл, умевшей разгадать любое, самое загадочное дело, наблюдая за жителями соседних домов и оставаясь незаметной. Антонина Сергеевна, как героиня Агаты Кристи, обращалась к своим источникам, к тем самым книгам, живущим на полках, и объясняла себе многое. Нерешительные и неуклюжие мужчины с доброй и чистой душой вели себя совсем так, как Пьер Безухов. Эгоисты, вроде Печорина, были способны на любую подлость. Во многих женщинах она видела жертвенниц, напоминавших ей Сонечку Мармеладову, и она не спешила с осуждением. Она могла понять, но, конечно же, не одобрить, даже поступок отчаявшегося бедного студента Раскольникова. Только хищница Элен не вызывала в ней никаких добрых чувств. Таких женщин она не принимала всей душой, но их, к сожалению, в последнее время становилось все больше и больше. От этого она стремилась уберечь своих учениц, но жизнь настойчиво внушала им совершенно иные ориентиры.

Когда Тоня овдовела, они с Любой сблизились еще больше. Любаша свое вдовство носила весело: о том, как хмельной муж гонялся за ней с топором по всему двору, она рассказывала всем подряд, не стыдясь и с улыбкой. Домой она в те дни старалась возвращаться затемно, схоронившись у соседей до тех пор, пока сыновья не подавали сигнал: батя спит. Невысокому, но дурному и сильному мужу для скандалов особого повода не требовалось. Люба признавалась, что и сама частенько провоцировала супруга, злилась, кричала, за словом в карман не лезла. Антонина, слушая подругу, всегда хотела спросить, почему крепкая женщина не давала мужу отпор, но потом поняла, что такая у них была игра, так они развлекались, оживляли свое житейское болото. Жили так, как хотели. Потом примирялись, снова ссорились, даже разбегались на время, а сыновья между тем, росли быстро, выбрав для примера крепкую материнскую породу. Ими Любаша очень гордилась, в особенности сейчас, когда они получили хорошее образование, обзавелись семьями. «Избавившись от мужа и детей» (от косноязычия подруги и ужасающей фразы Тоня морщилась), Люба зажила весело, свободно и снова почувствовала себя женщиной. Что ж, пятьдесят с небольшим – самое, можно сказать, подходящее для этого время. «Ягодка опять!» – так и говорила веселая вдовушка.