Читать книгу "Тихий дом"

То самое чувство, всеми осуждаемое и запретное, Тамаре жить не мешало. Она долго пыталась понять, как это удается подруге так легко существовать, и не могла. Лене Ниночка нравилась по-своему, но что значит «нравилась» в его понимании? Он, скажем так, был не против того, чтобы она иногда захаживала к ним на чай. Он мог оторваться от своего письменного стола и ненадолго выступить в качестве гостеприимного хозяина, распахнув двери своего бара и угостив ликером или вином щебечущих на кухне девочек. Но всему, разумеется, был предел, и Тома этим никогда не злоупотребляла. Нина, от природы очень деликатная, и сама все прекрасно понимала. Дружить семьями в этом случае ни за что бы не получилось, Ниночка даже к этому не стремилась.

Леня уважал профессионализм Томиной подруги. Очевидно было, что она над собой работает, ее обучение не закончилось на студенческой скамье, как у Тамары. Он выделял ее среди многих, о которых рассказывала жена. В некотором смысле Нина была кладезем. Надо было только задать вопрос, и она помнила все, что когда-то прочла на интересующие ее темы. И это ее спокойствие, деликатность, зрелость и вместе с тем детская непосредственность, глубокое пребывание в профессии и в учениках выводило ее из общего ряда учителей, которые были, конечно, особой породой. Она никогда не теряла связь с учениками, эта связь наоборот с годами укреплялась, видоизменялась, и теперь повзрослевшие ученики приводили к ней своих детей. У Томы ничего подобного не было, и она, конечно, этому тоже завидовала, хотя ни за что бы даже себе в этом не призналась. Она решила просто отделить одно от другого и воспринимать Нину исключительно как подругу, забыв о конкуренции, хотя было это чрезвычайно трудно.

Наблюдая за мужем, Тамара иногда думала, что он решил на себя вообще не тратиться, в аскезе ему было гораздо спокойнее, ничто не отвлекало от главного. Два костюма, полдюжины рубашек, три галстука и обувь по сезону – вот и все его богатство. Тамара рядом с ним казалась невероятной богачкой и мотовкой. Ему это не очень нравилось, но он открыто не протестовал. Мог выразить недовольство, когда его скромные вещички терялись в огромном ворохе женской одежды, но не более того. Он ощущал себя главой семьи, который должен позаботиться о будущем детей и их собственной старости. Себе расточительности он не позволял.

Отдыхали они в скромных санаториях два раза в год. Леня был невыездным, а Тамара, конечно, хотела бы большего, но не для того, чтобы встряхнуть свой увядший язык, пообщаться с носителями или увидеть все те соборы, площади и мосты, о которых писали в учебниках, а для того, чтобы прикупить себе обновок и попробовать новую кухню. Без мужа она бы никуда не поехала, подобные поездки представлялись ей опасной авантюрой, и потому она сидела с гордостью за себя и за успешного мужа у бассейна где-нибудь на берегу Черного моря и радовалась тому, как она прекрасно выглядит по сравнению со своими ровесницами. Хотя, чего уж тут скромничать, она выглядела лучше тех, кто был намного ее моложе. Помогало хорошее питание, отсутствие нервных стрессов, процветающая индустрия красоты и то, что Тома никогда не перерабатывала. Не было в этом нужды.

Нина жила иначе. И однажды, после выпитого вина и вкусного ужина где-то на террасе нового ресторана хмельная голова Тамары выдала то, что всегда было у нее на уме: «Мне кажется, даже если бы ты учила детей клеить игрушки, делать пластиковые бутылки или шить никому не нужные фартуки, все равно бы выстраивалась длинная очередь желающих. Вот только не пойму почему?». Возможно, утром она и не вспомнила об этом, но Нина поняла тогда многое, вспомнив и другие моменты, которые ее прежде настораживали.

Работа, преподавание и искусство были всегда для нее источником душевных сил. С мужем они жили дружно, подрастали дети, но вместе с тем она всегда опиралась только на себя и в глубине души очень этому радовалась. Тома оказалась права: работы Ниночке хватило до последнего дня. К ней всегда стояла очередь из старшеклассников, и далеко не всегда это было связано с необходимостью поступать в институт. Это ее бывшие выпускники вели к ней за ручку своих детей, стремясь обеспечить им нормальное развитие и хорошее образование, а себе – сносную старость. Никто не хотел стареть рядом с глупыми и необразованными детьми, и потому они, эти вчерашние выпускники, приводили к ней своих детей, племянников, детей своих хороших друзей. Они знали: помимо грамматики и умения говорить на иностранном языке, их дети обретут множество полезных качеств, кладезь знаний о том, как нужно жить, учиться и думать. От состояния новорожденности и чистого листа до полного преображения и понимания безумно важных вещей. Возможно, если бы Нина и умела клеить коробочки или мастерить елочные игрушки, она бы и к этому относилась столь же вдохновенно – кто знает?.. Она не хотела и в старости никого отягощать, ни от кого никогда не зависела, и с ужасом думала о том времени, когда не сможет больше работать. Работа помогала ей самоорганизовываться, не впадать в депрессию, ей нравилось чувствовать себя нужной и востребованной – и в этом они с Томой очень отличались. Тамара только и мечтала, чтобы ничего не делать, но пока школа была ей нужна. Не так, как Ниночке, а исключительно в качестве возможности выйти из дома, прогуляться по улицам, прокатиться на такси, выпить чашку кофе, поглядеть на других и себя красивую показать.

10

Леня после сорока стал говорить странные вещи. Тамара решила, что он переживает свой мужской кризис, а как иначе можно его понять? Он пересмотрел все свои принципы заново, выбросил лишнее, перестал общаться с теми немногими друзьями, что у него остались. Говорил, что каждый год жизни как кирпич. Нужно избавиться от того, что висит тяжелым грузом, вспомнить, что в человеке больше духовного содержания, чем они привыкли думать, и главное в жизни составляют только близкие. Странно это было слышать от Лени, которому и сбрасывать было нечего, назвать его расточительным, упрекнуть в потребительстве было никак нельзя. За жизнь он не набрал ничего лишнего, по мнению Тамары.

И вот тогда-то вдруг, откуда ни возьмись, явилась идея с дачей. Леня оживился, с радостью ухватился за эту мысль, воодушевился и стал благоустраивать участок земли, что ему выделили на работе, пропадать там все выходные, строя, мастеря, копаясь в земле. Даже такая костная материя, как камень, тоже несет в себе отпечаток духа, чего уж тут говорить о деревьях и растениях. Леня, окончательно уйдя от людей, нашел свой свет в природе и в небольшом участке земли за городом. В будни он ездил на работу, по вечерам дремал перед ужином в кабинете, там же по-прежнему что-то писал, пряча в ящике своего стола, а все выходные проводил на даче. Томочка приняла эту идею вяло, мальчики иногда присоединялись к отцу, но потом Рома уехал учиться, а Валеру затащить туда было примерно так же сложно, как его мать. Леня, впрочем, от одиночества не страдал. Неподалеку строились его коллеги, такие же энтузиасты, вечерами они пили чай, парились в баньке, смотрели в звездное небо, пускали колечки табачного дыма в ночь, с удовольствием ощущая новые радости жизни, прежде им непонятные и по молодости-глупости неоцененные. Леня был среди своих.

Иногда Тамаре казалось, что Леня полюбил свою неказистую дачку сильнее, чем службу, чем дорогие его сердцу книги и, может быть, даже сильней, чем жену и сыновей. За несколько лет взлелеянный им садик разросся чудесными астрами и хризантемами, хотя были, конечно, там и другие цветы: тюльпаны, ирисы, левкои. К своим цветам он относился очень бережно и ревниво, не позволял ломать, дарить направо и налево. Он ни за что бы не согласился высадить там картошку или редис.

Тамара никогда не интересовалась сбережениями мужа. Ей он ни в чем не отказывал, заботясь о том, чтобы всегда оставалась часть неприкосновенного запаса на будущее. Однако она чувствовала, что определенная доля средств, к ее большому сожалению, сейчас уходит на строительство домика. Поначалу это была одна комната, куда свезли все ненужные и накопившиеся вещи из некогда новой квартиры. Тут прекрасно пригодились старые шкафы, пледы, чашки с блюдцами, оставшиеся без пары, почерневшие сковороды и кастрюли. Туда же Леня отвез, к большой радости жены, часть своей библиотеки, сплошь и рядом состоящую из пожелтевших, выпущенных еще в советские времена книг о войне и тех, что написаны на английском и немецком языках. Так и не приобщившись к бумажным изданиям, Тома сейчас активно выступала за электронную книжку: и легка, и компактна, и пыль опять-таки не собирает, хотя читать она, конечно, больше не стала, просто хотела идти в ногу со временем, и доставать из сумки подобные вещи было очень приятно.

Леня стал оставаться на даче с ночевкой с субботы на воскресенье. Тома его не понимала. Она выходила замуж за перспективного и успешного человека, вдруг превратившегося в заядлого дачника и огородника. Он шутил и вспоминал что-то вроде истории про императора и капусту. Тома на шутки не отзывалась и рассказ перечитывать не собиралась. Читала когда-то в юности, но помнила плохо. Кажется, это написал О. Генри… Какая нелепая все же идея!

Леня устал. Он понимал, что скоро уйдет на пенсию, и ему очень хотелось тишины и свежего воздуха. Кто-то поговаривал, что место выбрано неудачное: город растет на глазах и уже засыпают гнилую речонку землей, навезли земли, пустили до дачного поселка автобус и не ровен час разобьют поблизости сквер, но дело было нерешенное, каменные дома еще не подступали, и Леня с энтузиазмом отдавался любимому делу.

Все сложнее он стал переносить командировки в столицу. Сумасшедший по скорости и количеству живущих там людей город его опустошал. Он возвращался истощенный и в ближайший же вечер после работы ехал на дачу, проверял любимые цветы, копался в земле, ставил чайник и, усаживаясь на складном стульчике у дома, чувствовал себя совершенно счастливым человеком. Так он лечился. Очень огорчало, что старший сын после окончания института не захотел возвращаться домой, нашел работу, и ни за что не хотел расставаться с большим городом. Младший учился легко, малозаинтересованно, скользил по поверхности, постоянно влезал в какие-то авантюры, хотел легких денег, все веселился и шутил, хотя было ему уже больше двадцати. Леня в его годы уже серьезно думал о будущем, собирался жениться и очень мечтал о хорошей стабильной работе. Впрочем, сейчас изменилось многое, а Леня это не одобрял и не хотел приспосабливаться к новой жизни. Бывая в столице и встречаясь со старшим сыном, он видел, как нравится Роману наблюдать за вечным движением мегаполиса, за разнообразием молодых лиц, ощущать эту иллюзию свободы и благополучия в пределах Садового кольца. Европейская жизнь со вкусом и новым пониманием была обманчивая и ненастоящая, но Леня молчал. Современная одежда, эта легкость и расслабленность, его раздражали, и тут он, конечно, не сдерживался. Являться на службу в джинсах и в куртках, в которых раньше гоняли в футбол, он считал недопустимым. Роман сердился: время нынче другое. Современная жизнь с новыми технологиями дает много разных возможностей, одна из них – работать удаленно и получать за это хорошие деньги. Леня возражал, они ссорились, но расстояние всех примиряло, тому же способствовали звонки по случаю праздников и дней рождения. Леня тяжело переносил перемены. Дети становились чужими людьми, непонятными и несговорчивыми, жизнь менялась на глазах, и Леонид очень печалился, находя успокоение в своем дачном участке, в пышных цветах, в сиреневых кустах, громоздящихся над заборчиком, переливающихся в пору обильного цветения на улицу. Эта скромная, ничтожная пыльная улица весной становилась похожа на город, старый купеческий или приморский городок, где дома лепились друг к другу, вились узкие улочки и тянуло сочным мясным духом по воскресеньям, когда съезжались друзья и семьи на сытный обед.

Тома, конечно, Лениной тоски не замечала. Ей казались мелочными все его придирки к детям, странным его отшельничество, она боялась пенсии и того, что он окончательно и бесповоротно поселится на даче, оставив ее в одиночестве в городской квартире. Все поначалу казалось ей на даче скверным, без удобств она жить там, конечно, отказывалась, но когда все более или менее наладилось, стала чаще заезжать на выходные вместе с мужем, особенно если он обещал пожарить мясо, потомить овощи и заварить душистый чай с мятой. Вкусно поесть Тома любила всегда.

Леня в этой жалкой пыльной улочке, по обеим сторонам которой, как грибы после дождя, выстроились самые разнообразные домики, куцые и трехэтажные, окруженные высоким и серьезным забором или едва прикрытые вбитыми колышками и обильными зелеными кустами, все в тесной зависимости от материальных возможностей хозяев, видел и дом своих родителей, и поднимающиеся в гору приморские улицы, и деревеньку, куда он маленький ездил в детстве. И ничего вроде бы особенного, и жена с сыновьями воротит нос, но как же ему было здесь хорошо!

Никаких излишеств он допускать не собирался. Ни бани, ни сауны, ни цокольного этажа со спортивным залом и бильярдом. Поначалу был доволен даже одной комнатой, где вмещался его любимый диван (в кабинет купили новый по требованию Тамары), старый шкаф для посуды и жалкое подобие кухоньки, но много ли ему одному надо?.. Потом-то, конечно, дом на глазах разросся, появились полноценные две комнаты и небольшая, но все же кухня, но это было скорее в пользу семьи, реверанс в их адрес, чтобы иметь возможность их чаще здесь видеть. И еще, конечно, Леня торопился. Пока он работал, нужно было многое успеть: достроить дом, отложить на старость, позаботиться о детях. Пенсия, хоть и будет выше, чем у гражданских, все равно станет недостаточной, потому что они привыкли жить, располагая большими возможностями.

Старший теперь так редко бывал дома, восхищенный Москвой и идущей вверх заработной платой, что его, конечно, можно было в счет не брать. Валера относился к идее с дачей с самого начала очень скептично, и когда довольный отец с гордостью показывал ему свои владения и чрезвычайно удавшиеся в этом году хризантемы, сын едва сдерживая зевоту, наконец сказал: «Да брось, пап! Тебе просто нравится, что здесь никого нет. Ты хочешь побыть один, поэтому так любишь свою дачу!». Леонид сначала обиделся, сын не оценил его стараний, не захотел разделить с ним радость, а потом внутренне согласился. За годы службы он устал от людей, дома он тоже не чувствовал себя отдохнувшим. Тихо, но верно городская квартира превращалась в женскую территорию. Тамара заполнила все пространство своими вещами, косметикой, обувью и прочей женской ерундой. Он не выносил вязаные салфетки, оборки на скатерти и занавесках, громоздящиеся на полках кремы, лосьоны, флаконы от ее духов, но спорить не имело никакого смысла. В конце концов жену он по-своему любил и проглядел тот момент, когда она вдруг стала меняться (или она всегда была такой?). Для себя Леня решил, что все случилось после переезда в новую квартиру. Не было больше той смешливой, интересующейся всем, жадной до жизни девчушки, да и он явно уже не тот, за кого она выходила в двадцать с небольшим замуж.

И тогда он решил уйти не уходя, отделиться, продолжая жить в семье. Тот факт, что в понедельник неудобно было добираться с дачи на работу, преодолевая внушительное расстояние, простаивая в пробках и уезжая из дома загодя, тоже не являлся для него огорчительным. Всю неделю он ждал пятницы как заключенный ждет час долгожданного освобождения. Иногда он позванивал соседям, расспрашивая, как там дела, заранее зная, что все в полном порядке. Разговаривая вечером с одним сослуживцем, окончательно поселившимся на даче с выходом на пенсию, он представлял, как тот сидит на террасе, пьет чай, а то и медленно цедит наливочку, пускает колечки дыма в небо и ест, режет на куски, наслаждается этим необыкновенным воздухом, этой тишиной, этим шелестом деревьев и колосящихся трав. Звонки соединяли его с тем местом, где ему больше всего на свете хотелось бы быть.

Если Леонид лечился от шума городских улиц и от людей уединением и землей, то Тома избрала своим местом силы именно город, как раз-таки то, что дает современному человеку цивилизация. Без салонов и магазинов она бы сошла с ума, суета ее наполняла, питала, радовала. Так они по-разному встретили свои зрелые годы, расходясь друг от друга все дальше, не переставая быть в глазах окружающих хорошей семьей. Тома потихоньку жаловалась на мужнины странности Ниночке и сыновьям, боясь поначалу, что Леня ей изменяет, в этом она видела причину его холодности, но потом успокоилась, проведя небольшое расследование, и стала воспринимать все чудоковатости мужа как следствие кризиса зрелого возраста. Каждый стареет по-своему.

Поначалу она думала на шуструю, так и сыпящую остротами парикмахершу Катю. К ней ходил Леня последние несколько лет. Он сменил не одного мастера, прежде чем остановиться на этой пухленькой хохотушке. Была в ней какая-то женская манкость и сладость, о которой она безусловно догадывалась. Ею она и пользовалась, потому как обслуживала исключительно мужчин. Ее она подкрепляла короткими юбками, аппетитным декольте и легким кокетством. Тома обслуживалась у другого мастера в этом же салоне, но увидев, как говорит и ведет себя молодая женщина, поняла, что ее семейному счастью ничто не угрожает. Леня шел на стрижку с радостью, Катя делала ему массаж, намывая голову, о чем-то щебетала без умолку, успевая переброситься словечком с клиентом и не упустить нить нескончаемого разговора со своими соседками по креслу. Тома знала: муж от болтовни и от женской глупости морщится. Он бы не увлекся такой, как Катя, никогда.

Потом она увидела соперницу в коллеге мужа. Все бы ничего, но один разговор, случайно брошенная фраза лишили ее покоя на несколько дней. Не вполне разобравшись в себе (чего она больше всего боится – лишиться удобной и налаженной жизни или любви мужа), она встревожилась и заволновалась. Тома стала прислушиваться, присматриваться, придумывать себе дела, позволяющие ей в конце рабочего дня случайно, как бы между прочим, оказаться неподалеку от Лениной работы. Она наблюдала за ним из соседнего кафе, а убедившись, что он садится в машину один, вдруг незаметно оказывалась поблизости.

Одна из Томиных подруг видела, как ее муж подвозил несколько раз сотрудницу, галантно открывая перед ней дверь. Она усаживалась впереди, а сумку на правах хозяйки бросала на заднее сиденье. Зайдя издалека, Тамара получила честный и спокойный ответ: да, у коллеги сломалась машина, подвозил ее пару-тройку раз, мне по пути и несложно, а в чем, собственно, дело? Да так, мелочи. Знакомая думала, что это я, хотела приветственно помахать из своего авто, а оказалось, там другая женщина. И что, она тебе ради этого позвонила?.. Леня мог так убедительно сказать и объяснить простые вещи, что она чувствовала себя полной идиоткой. До появления неловкости, до красноты, вспыхнувшей на щеках, до внезапно напавшего приступа, после которого она шла убирать кухню. Так она боролась с возникающими время от времени конфузами. Уберешь, почистишь, отмоешь – и заодно наведешь порядок в голове. Нина в этом смысле вела хозяйство безупречно, все в ее доме сияло чистотой, для Томы посещение квартиры подруги всегда являлось большим стимулом. И здесь ее обошли, и здесь за Ниной не угнаться.

11

Сразу после Нового года ждали гостей, и это был единственный фактор, омрачавший Ленин отдых. Посидев положенные два дня дома у телевизора, он второго января умчался на дачу, придумав себе кучу всяких дел. Правда, однако, состояла в том, что делать на даче ему было решительно нечего. Он устал от телевизора, соседей, телефонных звонков. От жены, от младшего сына, явившегося на семейный ужин с очередной пассией, он тоже устал. Делать над собой усилия становилось все сложнее.

Валера жил сейчас не дома. Закончив институт, он снял с другом жилье, потом к нему присоединилась девушка, ее сменила другая, и Леня не мог понять, откуда в сыне такая всеядность, такое легкомыслие. Он по-прежнему влезал то в одну, то в другую авантюру, обещавшую ему больших и легких денег, но пока его ожидания не оправдались, и он время от времени обращался к родителям за помощью.

В этом смысле Рома коренным образом отличался от брата. В старшем, целеустремленном, амбициозном и серьезном, Леонид больше видел себя. Вот и к противоположному полу он относился иначе, чем его бестолковый младший брат. Уже несколько лет родители слышали, как сын упоминает одно и то же имя. Тамара попросила прислать совместную фотографию. Рома просьбу матери выполнил. Рядом с сыном стояла стройная девушка с длинными русыми волосами в белой футболке и в длинной расклешенной красной юбке. Бело-красные кеды и объемная сумка завершали образ. Тома сама себе одобрительно кивнула: девушка хороша. Без излишеств и откровенности. Явно с хорошим вкусом. И умна. Другую Рома бы не выбрал. Если постричь его покороче, снять эту мешковатую современную одежду, позволяющую и работать дома, и путешествовать, и наведываться в офис, и ходить в кино, то старший сын очень походил бы на отца, но внешняя оболочка, слишком яркая и непохожая, убеждала в обратном.

Рома приезжал к родителям несколько раз в год, и прежде Тамара всегда обсуждала с ним форму одежды, будто сыну предстояло важное собеседование в серьезной фирме. Стремясь избежать отцовского недовольства, Рома, конечно, старался держать себя в рамках, но покупать безликий серый костюм и старомодную рубашку даже ради отца он не собирался. Костюмы у него, конечно, были, но все имели отличительные и характерные черты современности в виде узких и укороченных брюк или заплаток на локтях, которые никак не спасали положение. Тамара просила надеть костюм, пусть и с кроссовками, но все же это гораздо лучше, чем рваные джинсы, бесформенные свитера, футболки с диснеевскими героями и куртки, в которых они с отцом в юности занимались физкультурой. Сама Тамара сына прекрасно понимала, старалась идти в ногу со временем, но просила об одолжении ради мира в семье, хотя бы на те несколько дней, что сын будет гостить дома.

Если убрать внешнюю сторону, Рома был вполне серьезным и обеспеченным человеком. На работе все у него ладилось, в личной жизни проблем не было тоже. Он, в отличие от младшего брата, никогда не обращался к родителям за помощью. Наоборот, делал щедрые подарки сам и неоднократно выручал брата, оказывавшегося в стесненных обстоятельствах.

Убежав на дачу, Леня понимал, что срок уединения недолог, скоро нужно будет вернуться, потому что старший сын наконец приедет с девушкой по настойчивой просьбе Тамары. Нужно наконец познакомиться, утверждала она, и время было выбрано очень удачное для всех. Десятидневные новогодние каникулы давали возможность беспрепятственно принять гостей. К счастью, сын предупредил, что они не надолго, на три дня, потом едут кататься на лыжах с друзьями. Тома расстроилась – ей виделось хорошее застолье, длинные прогулки, обеды в разных ресторанах, а Леонид успокоился, решив, что нужно продержаться всего три дня, а потом он опять сбежит на дачу, в свое тихое пристанище. Три дня – это звучало гораздо лучше, чем десять праздничных дней.

Приехав, он первым делом открыл окно, впустил морозный воздух в дом, потом включил отопительный прибор, набрал воды в чайник и задумался, глядя на тихую улицу и уснувший до весны огород. Машины зимой здесь бывали редкими гостями. Исключение составляли несколько соседей, которые окончательно переехали на дачу, оставив городские квартиры детям, да шумные молодые компании, собиравшиеся пожарить мясо и пошуметь в отсутствии родителей. Сегодня, второго января, была полная тишь. Все, казалось, крепко спят. Ни единого звука не доносилось с соседних дворов, ни одна машина не проехала за полдня, но Леню это скорее радовало, чем огорчало.

Томе вначале пришла бредовая идея пригласить молодежь сюда на шашлыки, показать меняющийся дом, похвалиться успехами мужа (иногда она могла обернуть во благо все, чем бывала недовольна), Леонид только собрался было ее отговаривать, но этого, к счастью, делать не пришлось. Дети сами признались, что идея плохая. Как потом добираться до города? Кто захочет спать на холодной даче? А что, если им вздумается сходить в кино или заглянуть к друзьям? Тома вынужденно согласилась, Леня с облегчением выдохнул и добавил: «Как-нибудь в другой раз. Летом, например, когда будет более удобно и можно будет погулять, посидеть во дворе и цветами заодно полюбоваться». Тамара едва удержалась, чтобы не сказать, что у него одни цветы на уме, но вовремя спохватилась.

Гости должны были прилететь послезавтра, и Леонид с удовольствием заметил, что у него есть два неполных дня, если только Тамара не выдернет его пораньше. До Нового года они купили все необходимое для застолья, жена собиралась закатить пир на весь мир, удивить девушку сына своими кулинарными способностями и себя, любимую, также побаловать. Узнав, что девушка Ромы работает в художественной галерее, где выставляются современные художники, Тома решила уделить особенное внимание убранству стола, праздничному меню, попросив Ниночку испечь ее фирменный тортик на десерт. В качестве украшения Тамара купила салфетки с новогодней тематикой, новые тарелки и нелепую композицию из головы Деда Мороза, размещавшуюся на большом блюде. Ее она намеревалась поставить в центр стола, но Леонид прокомментировал сухо: «Напоминает говорящую голову из пушкинской сказки». Тома не обиделась, но сделать решила по-своему. Салфетки, приборы, скатерть, блюда для выпечки – все она обсуждала по несколько раз по телефону с Ниной. Леня хотел закрыть уши и пожалеть заодно Нину, но жена с таким напором это говорила, так убеждала, что и сама вскоре поверила в то, что это необходимо, что дело это первостепенной важности. Пусть московская девушка не думает, что они живут в провинции! Пусть не делает таких выводов! Если бы мог, Леня, конечно, пропустил бы тот званый ужин, но никакой возможности сбежать у него не было, поэтому он сердился, грубил, уходил в себя, что ничуть не останавливало Тамару.

Леонид налил себе в кружку кипяток, бросил щепотку трав из стеклянной банки – никакого особенного рецепта у него не было, немного мяты, зеленый чай или шиповник, все по настроению – и накрыл белым блюдцем, выброшенным женой за ненадобностью. В мешке было несколько картошек, в банке – квашеная капуста, в холодильнике – несколько рыбных консервов. Хлеб и сыр он привез с собой. Лене этого вполне хватит. Пока чай настоится, он успеет расчистить дорожку перед домом и заглянуть к соседу.

Как только проводили гостей, Тома спешно позвонила Ниночке. Подруга была ей нужна как громоотвод, как успокоительное средство, получше любого Персена, которое всегда действовало безотказно. Однажды, когда Валера в очередной раз выкинул коленце лет эдак в десять или двенадцать, спрятав клок своих собственных волос, отрезанных эксперимента ради, в карман маминого пальто и благополучно об этом забыв, а с Тамарой случилась истерика, мальчик тихо сказал матери, поднеся стакан воды: «Мамочка, я, честное слово, не специально! Просто не знал, куда спрятать!.. А может быть, позвонить тете Нине?». Тома, всхлипывая, ответила: «Я думала, это мышь! Ты доведешь меня до сердечного приступа, бессовестный!». Все в семье прекрасно знали, для чего маме нужна Ниночка. Знала это и она сама и частенько прибегала к этому средству.

Ниночку на этот раз вызвали с благородной целью: вручить наконец новогодний подарок (Тома с предстоящим приездом сына, с хлопотами и волнениями запоздала), вернуть блюдо и поделиться новостями. Они раздирали Тамару изнутри, жгли огнем, лишали покоя и сна, но рассказать ей было решительно некому. Кроме Нины, никто не поймет, начнут судачить, даже позлорадствуют, а этого допустить было решительно нельзя. В школе она была на виду и лишиться образа счастливой и обеспеченной женщины она не хотела.

За прошедшие три дня Тома пыталась успокоиться, искусственно сдерживалась не столько ради сына, сколько ради мужа. Она абсолютно не знала, чего от него можно ожидать в таком случае. Леня, обычно ворчащий по поводу внешнего вида сына и его любви к Москве, мог в таком деле, гораздо более серьезном, наговорить лишнее. Резкий разговор мог бы привести к самым непредсказуемым последствиям, в особенности сейчас, когда сын все меньше был привязан к родителям и не зависел от них материально. Тонкая нить могла бы легко оборваться в любой момент, и Ромина самостоятельность здесь играла отрицательную роль. От родителей он никак не зависел и мог в случае непримиримых противоречий легко хлопнуть дверью и выйти из отчего дома вон и навсегда.

Вечером супруги долго шептались в спальне, наконец оставшись одни. Тома уговаривала мужа не наговорить резкостей и предоставить все времени, хотя сама она так оптимистично в будущее не смотрела. Все в ней кипело и клокотало, но другого выхода она не видела. Так и не договорившись, они уснули с обидой друг на друга, отвернувшись в разные стороны. Тома в очередной раз в душе ругала мужа за толстокожесть и умение уснуть, так и не закончив разговор. Она его все больше не понимала, потому как наутро он встал, будто не случилось неприятностей, оделся, взял телефон и ушел в никуда. Тамара решила, что он капитулировал, сбежал на дачу, но через полчаса он вернулся как ни в чем не бывало со свежим хлебом и медом, что купил у старушки, продававшей у булочной соленое и копченое вместе с оранжевой распотрошенной тыквой, разделенной для удобства покупателей на средние фрагменты. Леня за завтраком говорил о пользе зернового хлеба и о том, каким должен быть настоящий мед. Гостья слушала с вниманием, кивала, задавала вопросы по существу, он ей вежливо отвечал, будто накануне ничего не произошло, будто Леня, узнав все подробности, от застолья не отказался, не скрылся в кабинете, не улегся на своем диванчике, повернувшись лицом к стене. На все попытки вернуть его к столу он отвечал отказом. Через час, намеренно облачившись в вязаные носки и в старомодную телогрейку, он крепко спал. Этим, по мнению Тамары, он дал понять, что дело его стариковское, простое, мнение его никого не волнует, так что место его на диване с газетой и на огороде с лопатой.

А правда оказалась в том, что Ромочкина Майя, Маечка и Маюша, Маюшенька, Маюнчик и Майка, как он ее ласково называл, оказалась старухой. Видит Бог, догадаться об этом по фотографии было нельзя, да и заподозрить при личном знакомстве тоже. Прекрасно понимая, какую может вызвать реакцию эта новость, Рома предусмотрительно молчал, насколько это было возможно. Стройная, длинноволосая Майя вошла в их дом деликатно и очень вежливо поприветствовала родителей. Обменялись подарками, все чин чином, они распили бутылочку шампанского и даже приступили к закускам. Тамара, конечно же, постаралась на славу: накрутила рулетики из ветчины и баклажанов, разложила в тарелке-ладье красную рыбу, предложила гостям фаршированные мягким сыром перчики и патиссоны, морковку по-корейски, ветчину и сырокопченую колбаску, лавашик с зеленью и с сыром, разного вида морепродукты. Выпили шампанского, а Тамара, чтобы снять головную боль (много суетилась, беспокоилась по пустякам, а стол получился отменный), даже опрокинула рюмочку хорошей водочки, прямо из морозилки, как положено. По телу потекло тепло, что-то ненужное, прежде беспокоившее, отошло на второй план, и она уже наслаждалась именно этим моментом и думала, как все славно устроилось: дети рядом, Леня в отличном расположении духа, подливает ей вторую рюмочку и даже вступает в некий разговор с избранницей сына, чего ожидать от него было никак нельзя, как вдруг открылась правда. Неожиданно, случайно, когда Маюша стала по просьбе самой же Тамары показывать фотографии из недавней поездки в Ригу. Глупая техника выложила все сразу, не было рядом руки, способной предусмотрительно отложить ненужные снимки в сторону. Ведешь пальцем по экрану, справа влево, слева вправо, если что-то упустила, листаешь снимки из галереи, а тут тебе все сразу и пожалуйста. Рядом с парой, сидящей сейчас за столом, стоял почти на каждом снимке мальчик, которого можно было принять за сына друзей, если бы они тоже там были, но их рядом не было. Тоненький, худенький, очень похожий овалом лица, улыбкой и вздернутым носом на Маечку. Лет, возможно, двенадцать или тринадцать, милый такой, неуверенный в себе, вечная мишень для битья – уж Тамара это знала наверняка после стольких-то лет работы в школе.