Читать книгу "Тихий дом"

14

В детстве два и уж тем более три или четыре года разницы представлялись огромной бездной. Потом, ближе к тридцати, границы смывались и вместе с ними стирались временные рамки. Знакомые, когда-то учившиеся в одной школе и совершенно друг друга не замечавшие, встретившись по воле случая, с удивлением знакомились вновь и сближались с новой силой. Двадцать пять и тридцать – цифры, уже не разделявшие людей, а наоборот говорящие о том, что у них есть, могло быть и было общее прошлое, единые воспоминания и схожие интересы. Но пятнадцать лет – это, конечно, значительный срок.

Ниночка любила возвращаться в прошлое и, вспоминая детство и студенческие годы, ясно ощущала, как раздвигаются границы того ушедшего пространства. Оно шаг за шагом оживало в ней вновь, а значит возрождалось снова. Вот в такие минуты Нина начинала жить другими подробностями, неудержимо связанными с ее детством в многонациональном солнечном городе. Удивляло то, что эти образы и изображения, менее эффектные, более сдержанные и скромные, обладали невероятной наполненностью и фантастическим по силе содержанием. Вспоминались незначительные, мелкие, но такие интересные детали, по всем правилам обязанные уйти в небытие, в глубинные пласты памяти, а они, оказывается, легко извлекались по одному требованию, когда одна подробность тянула за собой другую, один узелок памяти извлекал следующий, развязывался, расправлялся, удивлял и приятно радовал.

О детстве она помнила очень любопытные детали, вроде бы и не относящиеся к ней лично, но каким-то волшебным образом задержавшиеся в ее умненькой симпатичной головке. Кстати, никто и никогда не говорил ей о том, что она симпатичная. Тогда было не очень-то принято хвалить детей, потому что их родители, дети войны, сами никогда не получали похвалы и не одаривались нежностью. Невозможно дать то, чего не получал сам. Ниночка рассказывала своим девочкам о том, какими скромными были их дни рождения и праздники. На Новый год подарки не укладывались великолепной горкой под елку, не упаковывались в чудесную бумагу, не перевязывались скромной бечевкой или шелковой ленточкой. Новогодний стол и украшенная елка были самыми что ни на есть лучшими подарками для детворы. Пахучие апельсины и мандарины, московские конфеты, печенье и вафли казались необыкновенным лакомством, а съезжающиеся к праздничному столу гости приносили с собой столько радости и волнения, что и не передать словами. Родственники, соседи, друзья родителей приходили веселыми, нарядными, с шампанским, тортом или конфетами, и дети, усаживаясь в сторонку или перебираясь в соседнюю комнату, грелись в лучах этого праздничного застолья и радостного всеобщего единения. Гости детей традиционно оглядывали пытливым взглядом, отмечали, как они выросли, похудели и изменились за последний год, спрашивали вежливости ради, кто в каком классе учится, решали, кем они будут в будущем, и удалялись в свою взрослую жизнь, к шуткам и прерванному разговору, довольные, смеющиеся, слегка навеселе. И никаких вам аниматоров, развлекающих детей, никаких игровых комнат – дети находили себе занятие сами и очень, надо признать, хорошо с этим справлялись!

Ниночка помнит сидящую под окном на вынесенном ей внуками стульчике старую молчаливую соседку. Она по возрасту годилась бы детям в бабушки, но никто не видел от нее теплого взгляда или улыбок, никому она не дарила спрятанные в карманах многочисленных юбок конфеты, как это делали другие старушки, живущие в их дворе. Дети ее сторонились, даже побаивались, потому что взгляд у нее был пронзительный и недобрый. Она грелась на солнце, жевала табак и жила другими подробностями. Возможно, она и не замечала текущую мимо нее жизнь, взрослых, по привычке с ней здоровающихся, детей, раздражающих всех назойливым шумом и визгом. Она, вспоминая не вернувшегося с войны мужа и все еще оплакивая его, возвращалась в прошлое, включала принцип обратной перспективы, раздвигала то пространство, в котором была так недолго счастлива, и не хотела возвращаться в настоящую жизнь. Нина и не знала, как звали ту старушку, а взгляд ее помнит до сих пор, как и то, что в ее карманах прятались не веселые карамельки и леденцы, а пахучий коричневый табак.

Еще Нина помнит так ясно, будто это было вчера, ноги своей тети. Тяжелые, опухшие, натруженные ноги женщины, привыкшей много и трудно работать и носить свое большое тело. Она ходила по заводским участкам и коридорам, была химиком-технологом, а большего девочка и не знала, но когда тетя Тоня возвращалась домой или заходила после работы к ним в гости, первым делом племянница несла мягкие тапочки и помогала грузной, наконец усевшейся на табурет тете, снять туфли. Сапоги поддавались гораздо хуже, чем туфли, и приходилось даже усаживаться на пол, упираться ногами в ножки табурета и тянуть изо всех сил. Натруженные ноги уставали и к вечеру всегда отекали, и племяннице тетю было очень жаль, хотя та никогда не жаловалась, много шутила и несла с собой, помимо гостинцев, только радость и веселье. Потом Ниночка поняла, что улыбка ее была ненастоящей, глаза выдавали усталость и боль, но тетя не любила жаловаться и считала, что им несказанно повезло жить так хорошо, без войны, лишений и голода. Это ли не есть настоящее счастье?

Тетя Тоня была кладезем самых забавных поговорок и пословиц и всегда извлекала их в самый нужный момент. Называла Ниночкину маму любя «белочкой-умелочкой», за страсть к вязанию и вышивке. Болтунов осаживала сразу: «Хватит в дуду дудеть». Оглядывая свои отекшие ноги, говорила: «Ножки, ножки, где вы были? За грибами в лес ходили?». А когда кто-то ее огорчал или разочаровывал, неизменно подводила итог: «Что же поделать? Человек – это сложный компот!»

Всех, кто не желал продолжать учиться в девятом классе, звала «пэтэушниками», а когда Ниночка вдруг решила стать учительницей английского, очень удивилась и предложила подобрать что-то более приземленное. Можно, например, стать бухгалтером или медсестрой, ведь у них нет знакомых, способных помочь с поступлением в таком непростом деле. Когда же все убедились, что переубедить Нину не удастся, тетя Тоня искренне пожелала ей счастья и послала на удачу к черту, хотя недавно твердила, что затея эта бессмысленная, «от осинки не родятся апельсинки».

Когда пришла пора Ниночкиных романов, тетя Тоня, уже пожилая, еще более грузная и нездоровая женщина, ушедшая на пенсию, вдруг превращалась в девчонку и предупреждала: «Нин, не забудь! Мы любим красивых!». Ниночке трудно было даже допустить такую смелую мысль, что тетя кого-то когда-то могла страстно любить, наряжаться в легкие платья, подпоясанные ремешком, бегать на свидания в изящных туфельках и восхищаться красивыми парнями. Тяжелый на подъем дядя, всегда носивший один и тот же костюм, едва застегивающийся на выпирающем животе, в счет, конечно, не шел. Супруги за долгие годы брака так сроднились, что стали похожи друг на друга, как брат и сестра. Она звала его ласково «хомячком», а он ее – «тучкой».

Во время осенних каникул в восьмом классе Нина поехала с мамой на неделю в Москву и на три дня в Ленинград. Увиденное ошеломило ее. Еще долго девочка не могла унять душевное волнение. Она любовалась чудесными мостами, старинными зданиями, великолепием дворцовых ансамблей, прислушивалась к рассказам экскурсоводов (они с мамой приехали «дикарями» и сами экскурсий не брали) и все-все запоминала. Огромное впечатление на нее произвела совсем молоденькая девушка, одетая по моде тех лет в клетчатую юбку, черную водолазку и высокие сапоги. На шее красовалось деревянное украшение, русые волосы были собраны в маленький пучок, и она говорила вдохновенно, восторженно, что-то щебетала на английском, а за ней послушно шла группа иностранных туристов из зала в зал, из одного здания в другое. Мысль о том, что все знать об этих картинах, так уверенно рассказывать на чужом языке, при этом периодически прерываться на вопросы, возникающие у слушателей, и легко возвращаться к живописи привела девочку в полный восторг. Ее детская игра в школу в подъезде собственного дома теперь казалась ей глупостью и нелепостью. Как же хотелось уметь говорить так же красиво и убедительно, вести за собой людей, ощущать себя стоящей на сцене артисткой перед большой и любопытной публикой!

В Итальянском, кажется, дворике Пушкинского музея Нина любовалась скульптурой плачущего монаха и девушкой-студенткой, склонившейся над рисованием. В театре, куда они с мамой заглянули совершенно случайно, она ощутила то волшебство, ту власть, которой обладает настоящий артист. Публика замерла, актеры, все еще живущие в отпущенных им ролях смотрели в зрительный зал, в воздухе повисла пауза, восторг и удивление, а через какое-то мгновение разразились долгие и продолжительные овации. Ниночка к таким потрясениям была не готова, и она жила подробностями этой поездки еще очень долго, раздумывая о своем будущем. Очень хотелось бы учиться в Москве или Ленинграде, но она знала, что родители не отпустят ее, домашнюю и наивную девочку, из южного солнечного города на тысячу километров от дома, в общежитие и в холодные зимы, и тогда она решила, что обязательно выучится, устроится на работу и будет приезжать сюда каждое лето. Ходить, дышать, впитывать в себя этот чудесный воздух, питаться этой волшебной атмосферой, гулять по улицам, рассматривать крыши домов, старые высохшие двери, высокие фонари, горбатые мостики, ажурные ворота, раскидистые вековые деревья и памятники архитектуры. Она будет покупать книги, пить кофе, что варится в песке, заедать корзиночками и эклерами, которые подавались на кружевных белых бумажных салфетках, и ощущать себя очень счастливой.

Вытащив из глубины своей памяти эту поездку, Нина подумала, как все-таки удачно сложилось в ее учительстве и несостоявшееся экскурсоводство, и литературные прогулки по городу, и выступление на сцене перед любопытной, но не всегда дружелюбной толпой. Музыка языка звучала в ней непрестанно, днем и даже во сне, то замирая, то усиливаясь. Она слышала ее сложный ритм, необходимые паузы, непривычные звуки повсюду, даже в грохотании настойчивых дождевых капель по крыше, в трели дверного звонка, в разносящихся по улице из открытых окон песнях. Та поездка, возможно, запустила мощный неведомый механизм нового понимания и осмысления мира, откуда маленькая симпатичная девчушка черпала теперь новые сведения. Все там было вовсе не идеально и не лучезарно, порой мучительно и тревожно, но Нина уже складывала фразы на чужом, но таком восхитительном языке и делала это иначе, чем от них требовали в школе, более смело и свободно, даже дерзко. Она уже примеряла на себя новую роль, которая очень ее вдохновляла, и обнаруживала в библиотеках знания, настолько ее занимающие, что она отгоняла все страхи и сомнения, уверенная в том, что и осинки иногда, в урожайный год, или наоборот во время странного сбоя чей-то программы, под воздействием неизвестных факторов, способны дать неожиданные побеги в виде оранжевых душистых апельсинов.

Когда росли девочки, Нина, не отдавая себе отчета, стала проживать новую жизнь, одну на двоих с ними. Довольно быстро она поняла, что дело вовсе не в том, что малыши в первые годы жизни связаны крепкой и неразрывной связью с матерью и многим ей обязаны. Даже научившись ходить, дочки не собирались уменьшать расстояние между собой и мамой. Они вовлекали ее в свои игры, увязывались за ней повсюду, настойчиво требовали внимания, просили везде брать их с собой. Бабушки и дедушки, живущие далеко, в солнечном городе детства, делали своим отсутствием их семейное единство еще крепче, еще теснее, потому что мама и папа составляли для девочек многое, если не все. Все животные, встреченные им на пути, представлялись девочкам крепкой семьей: кошка-мама, кот-папа и девочки-котятки.

Нина не имела такой прекрасной помощи в лице родителей мужа, как Тамара, и по-своему жалела девочек, обделенных лаской бабушек и дедушек. Летние каникулы в счет, конечно, не шли. Этого было бесконечно мало. И они с мужем старались возместить недостаток любви, одарить девочек нежностью и заботой сполна, насколько это было возможно.

Само собой разумеется, Ниночка стала приобщать дочерей к тому, что любила сама. Музыка пушкинских сказок, казавшаяся ей в детстве совершенной, по-разному отозвалась в ее дочерях. Для самой Нины всегда было очень важно не только то, о чем пишет автор, но и то, как он это делает. Пушкинская поэзия в этом смысле представлялась ей образцом совершенства, и она читала девочкам его сказки перед вечерним сном, днем и даже во время прогулок. Книги она всегда отбирала очень тщательно, с хорошими иллюстрациями старых художников, включала пластинки с любимыми ею сказками и была крайне удивлена, если не сказать больше, когда заметила одну странную деталь.

Старшая, Соня, которую в семье иногда в шутку звали Софико (сама Ниночка была Нино), погружалась в сказочный мир полностью, слушала с открытым ртом даже тогда, когда прекрасно знала, чем все закончится. Будучи младенцем, она внимательно осматривала висящие над кроватью яркие игрушки, держала в руках небольшие картонные книжки, никогда их не рвала, разве что в забытьи могла сунуть в рот. Повзрослев, она с таким же удовольствием продолжала читать, много, с увлечением, взахлеб, удивляла родителей необычными рассуждениями и выводами.

Весь необходимый список детской и юношеской библиотеки в доме, конечно, имелся. Ниночка покупала дочкам Чуковского, Михалкова, Носова, Драгунского, Бианки и, конечно, Александра Дюма, Вальтера Скотта, Жюля Верна, которые в нужное время сменились другой, более современной литературой. Ниночка радовалась тому, что девочки жили с привычкой читать – это представлялось ей главным. Вырастить думающих, чутких и способных к сопереживанию людей – это то, к чему стремились родители.

С Нелли, младшенькой, общего детского мира не случилось. Она с самого начала слушала Пушкина с недоверием, а впоследствии четко выразила свое мнение на этот счет. Нина удивилась тому факту, который был замечен ее десятилетней дочерью и совершенно выпал из ее внимания. Ни в далеком детстве, ни перечитывая сказки в зрелом возрасте, Нина не смогла бы так охарактеризовать любимых пушкинских героев, которые, оказывается, представлялись Нелли «сборищем малоприятных людей». Упиваясь музыкой и красотой поэзии, держа в памяти чудесные иллюстрации Ивана Билибина, Бориса Дехтерева и лучшие экранизации Александра Птушко, Нина никогда не задавалась вопросами, которые, оказывается, очень интересовали ее младшую дочку. Почему старик не попросил рыбку сделать старуху более покладистой? Не молодой и не богатой, а доброй и отзывчивой? Почему царь Салтан, сам не разобравшись в случившемся, повелел бросить жену в море, поместив в тесную бочку? Почему царь Гвидон, несмотря на такую жестокость и несправедливость, так хотел видеть отца, восхитить его и удивить, что делал все, для этого возможное?.. К счастью, к другим сказкам таких претензий у Нелли не было. С Балдой и чертом все было предельно ясно, мачеха спящей царевны была наказана по заслугам, но почему самые любимые Ниночкины сказки вызвали в детской душе такое сильное отторжение? Ей хотелось бы, конечно, полного созвучия и общности, хотя мать знала: созвучны или нет, девочки не будут продолжением своих родителей, а станут другими людьми, вот только очень бы не хотелось каких-то серьезных и непримиримых различий и противоречий.

Однажды, когда Нелли было что-то вроде десяти или одиннадцати лет, Ниночка показала ей любимую «Сказку сказок», обрадовавшись тому факту, что «Ежик в тумане» был принят девочкой очень тепло. Опасения имелись и на этот счет тоже: и книга Сергея Козлова, и мультипликационный фильм Норштейна являлись по сути философскими посланиями взрослым людям, полными скрытых намеков и глубоких рассуждений. «Сказка сказок» оказалась непринятой. Ниночка решила, что поторопилась, решив поделиться тем, что было прежде всего созвучно ей самой.

В улетающих на глазах ребятах, еще недавно плывущих в танце со своими возлюбленными, Нина видела прощание солдат с жизнью, их скорый уход на фронт, ведь возвращение домой ожидало немногих. В подпрыгивающей над пластинкой игле, в заикании и повторении, ей виделось ее детство, все еще живущее всполохами войны, c болью и неутихающей человеческой трагедией. Как верно удалось показать это мультипликатору! Ниночка сделала вывод: то, что легко отзывалось в ней, далеко не всегда оказывалось близким и понятным даже ее детям, не говоря уже о ее учениках.

В тетином доме в детстве всегда имелось много пластинок. Шульженко и Утесова девочка, конечно, не любила, как и тот треск, то шипение, что сопровождали любимые тетины песни, но сами пластинки, маленькие, синие, и большие, черные, извлеченные из целлофановой обертки или бумажного конверта, с современной музыкой, девочка обожала. В целом к пластинкам относились в их семье очень бережно: протирали специальной тряпицей, помещали в конверт, не царапали и не давали непроверенным людям, но иногда случались огорчения, и музыка замирала, заикалась, игла не в силах была сдвинуться дальше.

То самое подпрыгивание иглы очень напомнило Ниночке еще один эпизод из недавней туристической поездки. Оказавшись как-то в Париже и прохаживаясь от одного винтажного магазина к другому, Нина увидела, как много людей толпилось у полок с пожелтевшими конвертами, сколько, оказывается, было желающих вернуться в прошлое, воскресив для себя теплые детские воспоминания! Среди покупателей было, к ее большому удивлению, достаточно много молодых людей. «Вероятно, коллекционеры», – подумала Нина. Она сама забрела на эту улочку совершенно случайно, ради праздного любопытства. Ее занимала больше история, стоящая за вещами, посудой, сумками, предметами декора, до которых французы оказались очень охочи. Купить она бы это не смогла, надеть прежде ношенную чужими людьми вещь тоже, а вот чайную пару и элегантный подсвечник привезла с радостью и впоследствии очень сожалела, что не решилась на еще несколько покупок, боясь их хрупкости и длинной дороги домой.

В детстве музыка для Нины состояла еще и из звуков фортепиано, доносившихся из соседней квартиры. Каждый день, ближе к вечеру, девчушка этажом выше, начинала играть гаммы, разучивать какие-то пьесы, этюды и сонаты. Очевидно, ей это не очень-то и нравилось, но родители настаивали, и девочка подчинялась. С гораздо большим энтузиазмом она подбирала на слух модные в то время шлягеры и тогда-то играла она замечательно! Так, по крайней мере, казалось Нине. Бегло, весело, неумело подбирая левой рукой аккомпанемент. Хотелось, чтобы она не останавливалась никогда, но с приходом родителей, изнурительные гаммы возобновлялись вновь, а вместе с ними чувствовалась грусть и тоска юной пианистки.

Впоследствии оказалось, что музыкальную школу соседка, не доучившись, все-таки бросила. Помня этот и многие другие примеры из своего детства, Нина никогда не заговаривала о занятиях музыкой со своими дочерьми. Опыт показал, что это было правильное решение. Сами они об этом не просили, музыкальных инструментов в их доме так и не завелось – значит, родители оказались правы.

А Ниночка музыку любила всегда, но это была другая музыка, без тональностей, мажора и минора. Она лилась непрестанно, даже во сне, то вычурно и витиевато, то просто и очень понятно. Из радиоприемника, из фильмов, из прочитанных книг, даже из надписей на заборе. Ее занимали языки, на долгие годы ставшие ее спутниками, любимыми героями, живущими по своим правилам, своей необычной, подчас нестандартной жизнью.

15

Новый год остался позади, а январские холодные дни, чудовищно серые и безликие, если снежное полотно не успело накрыть дома, улицы и дороги, всегда оставляли в душе Нины самые грустные впечатления. Если утро сулило хоть какие-то, но все же слабые надежды, то днем все могло пойти наперекосяк. Робко выглядывало утреннее солнце, обещая яркий, но холодный день, а днем тучи вдруг закрывали небо, чуть морозило, и становилось так неприглядно и сыро, что все, не лишенные здравого смысла люди на улицу не показывались, предпочитая теплые квартиры с центральным отоплением и бесконечные фильмы, идущие по телевизору.

Короткий день сейчас быстро сменялся вечером и переходил в долгую затяжную ночь, но Нина этой темноте была очень даже рада. Вечер освобождал ее от дневных обязанностей, ограждал от ненужных звонков, уютно устраивал в теплой квартире и давал несколько свободных часов, которые она воспринимала как подарок. Всегда хотелось продлить эту свободу подольше, отодвинуть ночь, и дать себе возможность распорядиться этим временем по собственному усмотрению. Это состояние напоминало ей перелеты, когда вдруг оказываешься нигде, в удивительном неземном пространстве. Все откладывается, все просьбы, беспокойства, неотложные дела, телефонные звонки, и ты на время, находясь между солнцем и землей, выпадаешь из привычной жизни. И тогда ты обживаешь иной мир, то крошечное пространство, что сейчас у тебя есть. Ты слушаешь музыку, наконец осознав, сколько удивительного накопилось в твоем плейлисте, читаешь книгу, купленную месяц назад, но до которой никак не доходили руки, пьешь предложенную стюардессой воду, ешь – даже с некоторым удовольствием – положенный всем пассажирам ланч, а потом снова возвращаешься к музыке и к книге, радуясь, что впереди еще два часа абсолютного безделья.

Нина, конечно же, знала, что подобное отношение к перелетам свойственно далеко не всем. Многие переносят это время с большой тревогой и даже со страхом, предпочитая уснуть при взлете и проснуться уже на земле. Но Нина видела в нескольких часах между небом и землей отпущенный ей отдых и ожидание радости, знакомство с новым городом или встречи с тем, что уже успела полюбить. Перелет нес с собой праздник и последующие воспоминания, которые навсегда останутся с тобой.

Нину обдал порыв холодного ветра, как только она вышла на улицу, но после нескольких часов, проведенных у Тамары, она этому была даже рада. Жаркое и душное помещение сменилось свежим и бодрящим воздухом. Медленно шагая по тротуару по направлению к остановке, женщина пару раз глубоко вздохнула, набрав полные легкие воздуха, и с удовольствием подставила уставшее лицо свежему холодному ветру.

Город, опустевший во время праздников, жил между тем своей жизнью. Молодые девушки, сверкая голыми коленками, толпились у кофейни; у гастронома стояли таксисты в ожидании уставших покупателей; то тут, то там попадались пары, спешащие куда-то. Нина заметила, как нерегулярно располагались новые здания, нарушая своими выступами виднеющуюся вдали перспективу. Она с удовольствием разглядывала очертания домов, освещенную фонарями дорогу, плывущие мимо нее машины, и решила еще немного пройтись до следующей остановки, чтобы подольше побыть на воздухе, прежде чем нырнуть в автобус, согретый человеческим дыханием. Такси вызывать не хотелось: сейчас ей было необходимо побыть с другими людьми и вместе с тем остаться незамеченной, послушать их и не говорить самой. Такси обрекало на хоть какое-то, но все же общение, а на сегодня она этим уже пресытилась.

Нина, идя по покрывшимся ледяной корочкой лужам и блестящим плиткам, выглядывающим из-под белого настила под ногами, прошла, сама того не осознавая, гораздо больше, чем рассчитывала. Она легко могла бы дойти до дома пешком, всего-то минут двадцать отделяли ее от спасительной двери, но поначалу она решила, что об этом не может быть и речи, а потом, размышляя о том, что сегодня услышала и вспоминая юность, даже и не заметила, как прошла еще одну остановку. Она достала из сумки перчатки, натянула поглубже капюшон и вынула телефон, проверяя, не пропустила ли звонков от мужа.

Переехав из южного города в новую жизнь, Нина чувствовала себя не только уязвимой со своим специфическим акцентом, над которым ей предстояло долго работать, но и одинокой. Никто, кроме мужа, не знал ее в новом городе, ни за одним окном ее не ждали, никто из тех, кто шел ей навстречу, не был ей знаком. Прохожие не пожелали бы ей хорошего дня и не спросили бы, как себя чувствуют родители. Созревший плод, оторвавшийся от дуновения ветерка от родной ветки… Пытаясь устроиться в новом месте, они с мужем стали, конечно, постепенно обзаводиться знакомыми и друзьями, но первые лет пять она ощущала себя чужой и одинокой и ничего не могла с этим поделать.

Начав работать в школе и ища совпадения и знакомств, она потянулась к Тамаре. В любимом городе осталась подруга Тамара, Тамрико, как ее звали близкие, а на устах с самого детства было имя царицы Тамары. Обмануло, конечно, не только имя, но и общая любовь к языкам, материнство, совместные прогулки с Софико и Ромой, топающих рядом, держащихся за руки, играющих в сквере, идущих вместе с мамами в цирк и театр. Билеты всегда, надо сказать, покупала Нина. Она и была инициатором подобных выходов. Тома была, что называется, family-oriented. А других подруг у семейной Нины просто не водилось. Их, конечно, сблизило и это тоже. Нина, сама отчаянно нуждающаяся в любви и поддержке близких людей, Тамару очень жалела. Та, тоже оторвавшаяся от родной ветки, оказалась совершенно неприспособленной к быту. Свекровь ее ограждала от всех бытовых проблем, и, зажив отдельной семьей в полученной квартире, Тома со многим не справлялась. Нина в этом смысле была гораздо уверенней. Культура питания, умение вести дом были знакомы ей с детства, впитаны с молоком матери, и она поспешила на помощь к подруге, делясь своими женскими секретами и рецептами вкусных блюд.

Сейчас Ниночка понимает, что в то время она искала совпадения не только в людях. Воздух, архитектура, воспитание, манера говорить и одеваться – все было совершенно другим, и прошли годы, прежде чем она с этим свыклась, и стала находить совпадения, знакомые лица, места и улочки, напоминавшие ей родной город. Она ходила на рынок не только ради покупок: в окриках продавцов, в случайно подслушанном разговоре, в разложенной на прилавке медной посуде, в джезвах, в корзинках, в плетеных бутылках она видела то, по чему так сильно скучала, и тогда сердце ее наполнялось теплотой, и снова, откуда ни возьмись, возникал тщательно запрятанный акцент, и тогда она снова была среди своих. Акцент, как и способности плавать или кататься на велосипеде, однажды обретенные в детстве, оказывается, были вечными и неистребимыми, спрятанными, дожидающимися до поры до времени, но не уничтоженными на корню.

В новом городе деревья тоже были другими, но не все обращали на это внимание. И в этом смысле Нина Тамару, совершенно равнодушную к окружающему ее миру, очень жалела. Так жалеют людей, лишенных каких-то важных способностей – чувства юмора или, например, возможности распознавать цвета. Тома была совершенно глуха к природе. Она ее ничуть не трогала, не волновала и уж, конечно же, не воодушевляла. Все попытки Нины повернуть подругу лицом к этому удивительному миру сводились к нулю. Природу Тамара воспринимала исключительно утилитарно, а Нина сразу почувствовала, что новый город пахнет, дышит, расцветает весной, блестит под дождем и лишается листвы осенью совершенно иначе.

В родном городе пушистые розовые ароматные облака начинали окутывать все вокруг с самой ранней весны. Воздух имел свой особый запах, заполняющий все пространство на несколько метров от кустов и деревьев. От этого запаха кружилась голова. Деревья поражали своей крепостью и могущественностью, молодые деревца тоже отчаянно тянулись к солнечному свету, мягкая изумрудно-зеленая трава появлялась в самом начале весны, по ней так и хотелось пробежаться босиком, не пугали даже выброшенные зарей капельки росы, утренняя свежесть, прохладная, набегающая на берег морская волна. Нина любила смотреть, как цветет под окном айва, как клубится густой аромат. Ее лепестки были похожи на декоративные цветы, а вот гранат, растущий по соседству, раскрывался по-своему, и было наслаждением наблюдать, как тяжелеют на глазах ветви, как увеличивается плод и краснеют мелкие прозрачные зернышки, от едва ощутимой розовой бледности до рубинового, кораллового, винного цвета. Летом детвора бегала босиком и взбиралась на тутовник в поисках тающих во рту темных ягод. Рот окрашивался в фиолетовый цвет, чернели пятки, сердились родители, но остановиться не было никакой возможности. Белые ягодки тутовника казались Нине не такими сладкими и сочными, но находились охотники и на них. Детвора веселыми обезьяньими группами висела на деревьях все лето, там же строили себе укрытие в виде шалашей мальчишки, туда же прятали свои «секретики» девочки, зарывая их в землю, там же укрывались во время вечерних пряток все жители соседних домов.

В новом городе под окном стройнела белоствольная береза. Нина не смогла полюбить ее сразу. Ее изящество, ее мелкая листва, тоненькая кожица, отходившая от ствола, ее черные проплешинки – все казалось чужим. Береза была сдержанна, а Нина привыкла к буйству красок. Нежную белоствольную красавицу славил народ и воспевали поэты в известных с детства песнях и стихотворениях, а девушке она казалась, хотя и хрупкой, нежной, с гибким станом и тоненькой фигуркой, но все же чужой и невыразительной. Осенью под окном в порывах прохладного ветра колыхались тонкие и гибкие ветки, одетые в золотисто-желтую листву, а Нина только с годами стала этим любоваться и замечать, как березовые листья начинают желтеть, как их прожилки все еще сохраняют яркую зелень, а потом, со временем, осень золотит их полностью, окрашивает целиком. Теперь Нина, выходя утром на балкон, просила у березок прощения за длительную нелюбовь, за свой холод и равнодушие, и искренне восхищалась испещренными морщинами кленами или дубами, способными вырасти из крошечного желудя, который уронила сойка или потеряла белочка. Крепчает, тянется к солнцу молодое деревце, которое со временем, преодолевая природные испытания и невзгоды, превращается в настоящего великана.

В этом смысле Нина была, конечно, на стороне Лени. В глубине души она понимала его желание уединиться, его побеги из дома ее не удивляли. Ей было неясно, как можно предпочесть городскую квартиру хорошеющему на глазах дому. В Тамаре Нина разобралась не сразу, но общаться все же не перестала. Зрелые годы дают человеку много преимуществ, но также свои привычки, от которых отказываться не хочется. Новых друзей заводить уже не хотелось, а Тома, своеобразная и в некотором смысле обманувшая Ниночкины ожидания, все же была своей, стала почти родной за долгие годы дружбы.