Читать книгу "Тихий дом"

Заключение

Надежда Павловна помнила то свое детское лето обрывочно. Какие-то мелочи, важные для пятилетнего ребенка, надежно сохранились в памяти, а вот кое-что из того, что следовало бы помнить, она удержать не смогла…

Это была какая-то дача, которую родители снимали летом, с тишиной вокруг, духотой по ночам, редким дождем и каплями, прилипающими к окну. Во дворе по утрам бывало мокро, но к обеду все высыхало, будто и не было ночных, стучащих по крыше капель, и наступал душный летний день, который, конечно, в детстве воспринимался не так мучительно, как в сегодняшние зрелые годы.

Огромное преимущество детства – это, конечно, ощущение того, что ты любим и надежно защищен молодыми родителями и тылом из многочисленной родни, но также и то, что все природные явления в виде проливных дождей, суровых зим, опасных сосулек и удушающей жары воспринимаются очень легко и незаметно. Они, эти явления, никак не способны лишить тебя радости жизни и абсолютного счастья, они – лишь незначительная декорация, играющая второстепенную роль.

Маленькая Надя запомнила бежавшую за окном электрички извилистую дорогу, темные развороты глины, зеленые поля, ели вдоль железнодорожного полотна, кое-где виднеющиеся новостройки, а потом все они куда-то рассеялись, пропали, и наступала одна сплошная зеленая стена с редкими вкраплениями в виде человеческого жилья, и тут она уже оживала в предвкушении прохладного лесного воздуха, грибов, велосипеда, подъема к выпуклому полю вместе с толпами таких же дачников, как и они. Молодые родители всегда шли нагруженные поклажей, везли из города целый воз сумок, банок, книг и игрушек. Отец иногда уезжал в город, а они с мамой и старшей сестрой обычно проводили на даче два самых жарких летних месяца. Родители хвалились, что здесь, несмотря на привезенную из города усталость, они наполняются новой силой и чувствуют, как уходят тяжесть и напряжение. Мама всегда рассказывала приехавшему отцу деревенские новости, просила не забыть привезти из города теплую кофточку, новую книгу или детскую обувь. Несмотря на то, что часто ходили босиком, – ах, какое это было наслаждение выбраться утром тайком во двор и пройтись по мокрой траве! – сандалии и летние туфли умирали первыми, не дождавшись окончания летних каникул. Мама, очень счастливая, часто мурлыкала, что-то напевала себе под нос, укладывая грязную посуду в таз и намывая ее. Все доставляло ей удовольствие, даже такие мелкие бытовые сложности, зато вечерами они долго гуляли, по очереди читали (все делали это, конечно, лучше, чем маленькая Надя) и смотрели в темное, усыпанное звездами небо.

Надя помнит огромное поле, деревню с осунувшимися домиками и торчащими на крышах телевизионными антеннами, странно для городских детей пахнущее молоко, которое они брали у соседки, маленький сельский магазин, где обычно пустовали прилавки, зеленую рощу, полевые цветы, собранные мамой, и грибы, что обычно носили хозяйке дома на предмет проверки съедобности-несъедобности. Мама, человек исключительно городской, себе в этом вопросе не доверяла, хотя к ней самой со временем стали относиться в деревне очень даже уважительно. Звали ее по имени-отчеству, чаще сокращая до одного отчества, и обращались за помощью, потому что она была хоть и молодым, но все же врачом – профессия, достойная уважения, особенно в деревне, не избалованной поликлиниками и больницами.

Но больше всего Надя запомнила неглубокую и вполне дружелюбную речку, усаженную серебристыми ивами. Родители любили там купаться, а девочкам дозволялось намочить ножки, побултыхаться у берега, повозиться с пластиковыми лопатками и ведрами, привезенными из города, и побросать друг другу резиновый красно-синий мяч. Старшая сестра Тата уже умела достаточно бегло читать для своих восьми лет и часто, изображая из себя взрослую, усаживалась рядом с родителями на аккуратно разложенном пледе и погружалась в чтение. Надя тогда томилась в одиночестве и не верила, что Тата по-настоящему читает. Ей казалось, что сестре нравится ее изводить и что делает она это намеренно. Еще одно страдание заключалось в том, что, познакомившись с другими детьми своего возраста, дачниками или деревенскими, Тата начинала сестру полностью игнорировать, отмахиваться от нее, и тогда Надя бегала за ней маленьким брошенным щенком, постоянно попадаясь под ноги и вызывая раздражение.

В тот памятный день после затянувшегося обеда – папа приехал из города на выходные, прихватив друга, – все, беспричинно смеясь, наконец пошли гулять в лес, а потом и к излучине реки, где традиционно купались днем из-за удобного песчаного бережка. Девочки, уже изрядно заскучавшие во дворе и дома среди серьезных взрослых, были этому движению очень рады. Тата, ожидавшая на следующей неделе своего девятого дня рождения, чувствовала себя уже именинницей, привлекая к себе внимание взрослых множеством вопросов о грядущем событии. Надя немного сердилась, опять ощущая себя на вторых ролях, но прогулка все исправила, все обрадовались, и папа шел с большой холщовой сумкой, в которую уложили плед, полотенца, вымытые фрукты, лимонад, мячик и прочие необходимые мелочи. Мама прихватила девочкам кофточки. Купальников им не брали, так как в воду их допускать не собирались.

Днем тут всегда плескалась шумная детвора, краснели загорелыми спинами дачники, мальчишки чуть дальше, где поглубже, прыгали солдатиками с деревянного мостика, а сейчас все было пустынно, только кое-где белели оставленные отдыхающими газеты, виднелись забытые детьми игрушки, брошенный мусор, а вдалеке пили пиво и лениво рыбачили местные мужики.

Родители с гостем искупались, уселись на травяном склоне и что-то оживленно обсуждали. Девочки, сплотившись, ибо других детей здесь не было, стали бросать камушки в воду и перебрасывать друг другу мячик. Тата скоро потеряла к этому скучному занятию интерес и пристроилась ближе ко взрослым. Надя, одетая мамой в веселую кофточку, гуляла вдоль берега и толкала перед собой резиновый мяч. Ее единственный спутник забегал в воду, она его выгоняла ногой, бросала на берег, видела, как он скатывается с травяного склона в воду, и отправляла ударом ноги снова на песок. Мама просила не уходить далеко, и Надя, конечно, слушалась, но как-то незаметно для себя заигралась, задумалась и на минуту, всего на минуту, отошла чуть дальше, по-прежнему толкая перед собой мяч. Он вдруг спрыгнул с глинистого ската тремя скачками в воду, и она без всякого страха ступила за ним, не зная того, что берег был неровным и она могла легко уйти в глубину.

Больше она ничего не помнила, только то, как сама, по своей воле, вдруг оказалась под водой. Не было ни мяча-предателя, ни смеющихся родителей – только холодная вода, пахнущая тиной. Когда Надя открыла глаза, она лежала на берегу, а над ней склонился какой-то мужчина. От него неприятно пахло пивом, он, кажется, что-то ей говорил, пробовал шутить и подбадривать. А потом прибежали родители, испуганная мама, бледный отец. Они подбежали не сразу: Надя ушла под воду рядом с рыбаками, мяч заманил ее туда, где быть ей не следовало.

Этот вечер запомнился ей звездами, которые она рассматривала, лежа в папиных крепких объятьях, укутанная в плед, на котором недавно сидела вся компания. Мама держала ее руку и постоянно вытирала слезы, а папа повторял только одну фразу: «Все будет хорошо…». Очевидно, так он успокаивался сам. Тату Надя не видела. Она тоже шла рядом боясь, что дома ей достанется из-за того, что она не досмотрела за сестрой. Но в тот вечер все обошлось.

Ранним утром, купив в деревенском магазине бутылку водки и самые лучшие шоколадные конфеты, которые там можно было найти, отец, по рассказам мамы, пошел благодарить спасителя. Местный рыбак, грибник и по совместительству плотник Славка (говорили, что у него золотые руки, но есть одна проблема, мешающая ему зажить наконец по-человечески) вышел из дома, ничего не подозревая. Жена, как оказалось, тоже была не в курсе вчерашних событий. Увидев благодарного дачника, она покраснела от такого неожиданного внимания городского. Конфеты с радостью приняла, приговаривая, что, мол, за баловство такое, и водку хозяйским жестом тоже прикарманила, сразу же спрятав где-то в доме. Нечего было ей мозолить глаза Славке поутру – пусть идет работать! Славка так ничего и не сказал, молчун был еще тот, не удивился и не возгордился. Ничего такого особенного он не сделал – всего-то достал «малую» из воды. Утром он без напоминания гостя об этом незначительном эпизоде ничего бы и не вспомнил и жене, конечно, о случившемся вечером даже не обмолвился.

В Надиной семье, возвращаясь в то памятное лето, всегда говорили то, что Станислав, которому родители всегда были благодарны, а бабушки желали здоровья и просили у Бога всего наилучшего для него и его родни, выполнил главную задачу в своей жизни. Он для малышки был тем самым ангелом, что охраняет от зла и говорит нужные слова поддержки в трудные времена. И даже если все остальное так и шло в его судьбе наперекосяк, он помог спасти малышку, которая превратилась в хорошего человека и впоследствии сделала столько добра людям.

Надежда Павловна стала настоящим врачом, отличным специалистом своего дела. Кто-то говорил, что она пошла по стопам родителей, но они сами считали, что дочь зашла значительно дальше. Когда на ее глазах умирала одинокая подруга мамы, а условия, в которых она жила, были ужасающими, Надя решила, что постарается открыть пансионат для тех, кто нуждается в заботе и помощи, но не может получить это в домашних условиях. Сейчас она об этом говорить не любит, но путь ее был долгим и тернистым. Надя успела поработать в городской больнице и в доме престарелых, прежде чем решилась на главное дело своей жизни.

Несколько лет назад, после многих сложностей и большой бумажной возни, когда растаял снег и открылась сквозь проталины черная земля, а вместе с теплым воздухом пришло успокоение и надежда, которая бывает именно в весеннюю рань, она почувствовала, что все у нее обязательно получится, все будет хорошо. Она приехала туда, где виднелись пока только серые кирпичи и железные крыши с кучей невывезенного мусора. Вышла из машины, оглядела все ямы, заборы, весь строительный неуют и островки оставшегося снега и поняла, что, хотя впереди ее ждет долгое ожидание, серьезная работа и множество разного рода трудностей, все в конечном итоге обязательно будет хорошо. «Тихий дом» – так она решила – станет принимать и нуждающихся в помощи, и просто одиноких людей, и жить они будут в хороших, достойных условиях, как у себя дома.

Сейчас в «Тихом доме» всегда пахнет чистым бельем и обязательными пирожками с яблоками – так распорядилась Надежда Павловна. Должно быть совсем так, как в ее детстве, когда она просыпалась под шипение масла, а мама на кухне жарила оладьи и слушала задорно поющее радио. Это была ее попытка вернуться в надежное защищенное время детства, где все тебя любят только потому, что ты их продолжение, и восхищаются каждым незначительным детским достижением. Сейчас она считает, что это и было самое настоящее счастье, хотя кто может знать об этом наверняка? В разное время настоящее счастье выглядит по-разному…

За долгие годы работы в медицине она так и не научилась равнодушию и здоровому цинизму. Стала, конечно, менее чувствительной, а иначе не выжить, но до равнодушия еще не дошла. Теперь она очень внимательно приглядывается к каждой серебряной голове, что видит перед собой в магазине или на улице. Сразу же возникает вопрос: как и с кем они живут, получают ли достаточное количество внимания, хватает ли им пенсии?

Надя превратилась в сильную и красивую женщину сорока пяти лет. У нее короткая стрижка, интересной формы очки, удобная одежда и твердая поступь. У нее есть муж и двое детей, которые понимают ее полное погружение в работу. Она любит говорить, что без мужа у нее ничего бы не получилось, потому что он и есть ее самый надежный тыл. Сыновья, возможно, и хотели бы видеть маму дома чаще, но они ее поддерживают и знают: мама делает важное дело. Концерты к праздникам, занятия рисованием и лепкой, экскурсии и подарки пожилым людям своими руками – во всем они участвуют с удовольствием и помогают вместе с другими волонтерами не только гостям пансионата «Тихий дом», где ситуация вполне благополучна, но и другим домам престарелых и больницам.

Самая большая сердечная боль Надежды Павловны – то здание, где живут и восстанавливаются после инсультов, переломов и проходят реабилитацию больные люди. Многим из них нужна поддержка и помощь родных, которую они получают редко. Заплатить за уход или определить в пансионат сейчас гораздо проще, чем самим позаботиться о близких людях. Это Надежда Павловна поняла давно, но осуждать кого-то она не спешит. За время работы она успела выслушать столько удивительных историй, столько жалоб, вытерла столько слез, подталкивая коробку с бумажными салфетками, что убедилась: ситуации у всех разные и иногда в пансионате жить действительно гораздо лучше, чем дома.

Сегодня день обещал быть солнечным, чудесное воскресное утро – время священного отдохновения и посещения. Хотя родным разрешено звонить и приходить в любое время, чаще они являются на выходных. Надежда Павловна подчеркивает: не государственный интернат, а частный пансионат, не бабушки с дедушками, а гости, не центральная регистратура, а приемная. Персонал подбирала тщательно, занималась этим сама, и сейчас ей радостно, что все так хорошо получилось. Новичкам она привычно рассказывает: «Пансионат, размещенный в черте города и одновременно в лесу, дает возможность нашим гостям чаще бывать на свежем воздухе. Миниквартиры, рассчитанные на одноместное и двухместное проживание, оснащены всем необходимым. Постояльцы могут привозить свои вещи, сувениры и фотографии, которые позволят им чувствовать себя как дома. Кто-то с радостью возится в цветнике, разбивает новые клумбы, кто-то проводит время в библиотеке, вышивает или гуляет на территории».

Там, где все бодры и здоровы, где строятся планы и с радостью ожидают выходных, дышится гораздо легче и веселее. За таких гостей Надежда Павловна не волнуется, зато тревожится за тех, кто серьезно болен.

Последний месяц выдался тяжелым: ушла Раиса Степановна и не стало Михаила Львовича.

Надежда Павловна отлично помнит тот день, когда впервые познакомилась с милой, но такой уставшей и измученной дочерью Раисы Степановны. Девушка приехала познакомиться, но сдержать слез не смогла. Надя несколько раз подталкивала к ней коробочку с салфетками и уговаривала выпить чай. Ничего нового она, конечно, не услышала.

Мама жила одна и никогда не жаловалась на здоровье. Единственная дочь с радостью устроилась после института в крупном городе на работу, сняла квартиру и регулярно звонила матери. Брат, уехавший еще дальше, видел родных раз в несколько лет. Со временем Лида почувствовала неладное: мама стала плохо произносить слова, отвечать невпопад, но так было не всегда, и Раиса Степановна оправдывалась перед дочерью тем, что поменяла зубной протез, болит голова, язык ее не слушается. Приехав в отпуск, Лида ужаснулась: ее мама, всегда больше всего на свете ценившая чистоту и порядок, ходила неопрятной, а квартира нуждалась в основательной генеральной уборке. Дальше все происходящее было Наде очень хорошо знакомо: уход из дома, потеря памяти, неузнавание близких. Лида взяла маму с собой, оставить не смогла, и началось самое страшное. Лида наняла сиделку, и, хотя со второго раза попалась очень хорошая женщина, у нее был твердый рабочий график, внуки и семья, а вот Лиду на работе могли задержать. Вернувшись домой, за два часа отсутствия сиделки она могла найти все, что угодно, и молилась только об одном: не случилось бы непоправимого. За год совместной жизни Лида превратилась в уставшую женщину без возраста. Не работать она себе позволить не могла, а на работе ей были уже не рады. Сложные нынче времена: хочешь получать хорошую зарплату – крепко держись за свое место. Лида, решив, что проблема в ней, стала лечиться, пить успокоительные, но потом поняла: если она будет нездорова, как она сможет помочь маме?

Ночью мама вставала как по команде, включала свет и собирала вещи: «Скоро нам на вокзал! Поезд! Вставай скорей!». Лида долго прислушивалась, уснула ли после уговоров мама, а потом и сон не шел, и наступало время идти на работу. В следующий раз все повторялось заново. Лида уговаривала маму как ребенка: сейчас поспишь, а утром обязательно поедем, вещи тоже соберем, а сейчас спать, нужно спать… Но мама была настойчива и точна, как часы. На следующую ночь все повторялось заново.

Брат устранился: семья, дети, работа. Только изредка посылал деньги на сиделку. А потом, вот такая вот помощь небес, участковый врач, пришедший к маме, предложил подумать о пансионате. Лида даже обсуждать это не захотела, в этом ей виделось предательство. Попутно, разумеется, формировалось общественное мнение в виде соседок и дальней родни, уверенной в том, что Лида будет проклята и осуждена навеки, если только решится на такой постыдный и подлый шаг.

Профессиональным взглядом Надежда Павловна видела, что сейчас в гораздо худшем состоянии дочь, чем мать. Раиса Степановна уже узнавала дочь через раз, а девушка была так истощена и измучена, что выглядела на десять лет старше. Ей бы поехать к морюшку, полежать на солнышке хотя бы неделю, вкусно поесть и отлично поспать. Тогда бы решение принялось сразу. Но Надя никогда не навязывала своего мнения там, где ее не просили. Тогда Лиду уговорить удалось только так: «Пусть мама останется у нас на месяц, а там будет видно. Решите потом сами. Вот увидите – ей здесь будет хорошо, а Вы займитесь своей жизнью, работой, съездите отдохнуть! Помните, как в самолете? Сначала надень маску себе, а потом позаботься о ребенке. Это как раз-таки именно такой случай! Сейчас мама – ваш больной ребенок».

За то время, что Раиса Степановна прожила у них, Надя видела самые разные картины. К воскресному дню, одетая и красивая, Раиса Степановна ожидала дочь. Та усаживала ее в кресло и долго возила по территории, выезжала даже недалеко в лес. Мама сидела в солнечные дни в шляпе, улыбалась и иногда вполне разумно просила Лиду отвезти ее домой, но по большей части поворачивалась к похорошевшей дочери, смотрела теплым и любящим взглядом и говорила: «Ты очень хорошая медсестра, милая!» И так тихо, поощрительно похлопывала дочку по руке… Лида была очень счастлива, если на вопрос «Как тебя зовут?» мама разумно, но немного по-детски отвечала: «Рая». Часто она хитрила и, рассматривая фотографии, умалчивала, если не могла вспомнить, кого видит на снимке, или обходилась таким ответом: «А ты как будто сама не знаешь, кто это!..»

Лида думала, что забвение было главным утешением мамы на старости лет: оно скрыло накопившиеся за жизнь обиды и огорчения. Раиса Степановна не помнила сына, который почти не приезжал, и окунулась в защищенное время детства и юности, когда она была, вероятно, максимально счастлива. Маму-ребенка можно было легко уговорить подождать отъезда до вечера. Она замолкала, забывала, что еще недавно куда-то рвалась, смотрела на свое отражение в зеркале и что-то рассказывала незнакомке. Лида особенно боялась этих моментов, когда мама говорила сама с собой.

Потом, конечно, стало ясно, что ситуация ухудшается, Лида приезжала несколько раз в неделю и тревожно звонила по ночам, но важный момент все же упустила: Раиса Степановна ушла тихо, во сне, никого больше не потревожив. Лида тогда горько плакала, рядом с ней стоял молодой человек, заботливо поддерживающий ее под руку. За два года сын Раисы Степановны приезжал дважды: мать его, кажется, и не узнала, а та самая родня, что клеймила позором дочь, не явилась ни разу.

А позавчера ушел Михаил Львович, старенький, невесомый человек, который так и не смог примириться с родней. Надежда Павловна по обрывкам фраз понимала, что жизнь у него была трудной. Бывшая жена ушла за несколько лет до инсульта, дочка приезжала аккуратно, раз в месяц. Она же и платила за его лечение и проживание. Была какая-то боль, давний нерешенный конфликт, взаимные обиды, а разговора так и не получилось. Спор тяжелел, начинали говориться резкости. Потом Михаил Львович на глазах стал съеживаться до размеров подростка, перед смертью его легко могла бы поднять на руки дочь, а примириться с родными так и не смог. Дочка привозила то одного ребенка, то двоих – он смотрел равнодушно и не делал никаких попыток к примирению. Дочка, образованная и интересная женщина, рассказала, что отец был очень жесток и с ней, и с матерью. Та ушла, как только дочка закончила школу, а он, так и дожив в одиночестве до старости, считал всех неблагодарными, а свою жизнь – неудавшейся.

Однажды, когда дочка Полина рассказывала ему что-то о семье и детях, отец ее грубо прервал: «Неинтересно мне это. Иди домой, устал я…». Каждой новой медсестре Михаил Львович рассказывал, что он абсолютно одинок, нет у него ни родных, ни детей. Из дома он привез картину неизвестного художника, с лежащей на диване полуобнаженной женщиной и распорядился повесить так, чтоб ему было видно. Это была единственная вещь, которая олицетворяла для него дом, его запущенную холостяцкую квартиру.

И все равно Надежда Павловна любила жизнь и научилась понимать, выслушав столько историй, что правда у всех своя. Михаил Львович искренне считал свою жизнь неудавшейся, а между тем дочка о нем так тепло заботилась. Однажды Надежда спросила, простила ли дочь отца. Та замешкалась и задумалась на время, а потом честно так, доверительно ответила: «Вы знаете, простить можно по-разному: на самом деле и так, чтобы для красного словца. Самое настоящее, конечно, это не желать человеку зла и помнить только хорошее. Я простила, но как только он становился агрессивным, все поднималось со дна вместе с илом вновь… А когда он стал на глазах съеживаться и уходить, я подумала, что тут и прощать уже некого. Этот беспомощный старик не сделал мне ничего дурного, он не бил мою маму, не оскорблял меня в детстве. Он не имеет никакого отношения к тому человеку, кто нас обижал».

Глядя на чудесное яркое небо, трудно было даже представить, что еще вчера дул холодный и резкий ветер, деревья стучали о крышу и ветки бились со злостью по закрытым окнам. Даже толстые стены и основательные окна не могли защитить дом от его пронизывающих порывов. Никто не хотел выходить на улицу, а медсестры бегали от одного корпуса к другому измерять давление и раздавать таблетки. Сегодня за окном была тишина, слышалось пение птиц и шелест зеленой травы. Из окна своего кабинета Надежда Павловна видела, как движутся легкие облака, как появляется солнце, ослепительное золотое пятно, и ненадолго прячется за тучку. На светлых занавесках играли солнечные зайчики, а на нее, как в детстве, нападало беспричинное чувство радости и обновления, как всегда это бывало весной.

Надежда думала, что скоро поедет домой и обязательно проведет этот воскресный день с семьей. Мальчишки давно просились в кино или в дельфинарий, но только всем вместе! Они мечтали о том, чтобы мама тоже съела пиццу и попробовала новый десерт. Их жизнь, цельный, живой, пульсирующий организм, настойчиво звал ее к себе. Они росли, болели, радовались таким удивительным вещам, о которых она и не знала, а Надя думала о том, что любой организм когда-то изнашивается, начинает болеть и потом перестает существовать, потому что уходит какая-то важная материя, дающая ему жизнь. Никто не может понять, что это такое на самом деле, из чего состоит жизнь. Все только фантазируют, неясно предполагают, о чем-то догадываются, что-то улавливают, но знать наверняка не могут. Надежда Павловна и сама много раз была свидетелем чудес, происходящих, казалось бы, в самых безнадежных случаях. Сила возвращалась снова, и человек продолжал жить. И все-таки жизнь хороша в любом ее проявлении! Никогда Надежда Павловна не испытывала ненависти к людям, хотя часто удивлялась их природе, и не могла понять, почему самые близкие и родные не могут понять и простить друг друга даже на пороге смерти.

Над деревьями, над зубчатым окоемом из крыши соседнего корпуса, на небо снова выкатился золотой солнечный шар. Она распахнула окно и впустила ветер, летящий со стороны леса. Он принес с собой прохладу, обнял ее уставшее тело, прошелся по бледному лицу. Где-то вдали на горизонте виднелся сосновый бор, заливной луг, чувствовалась свежесть, идущая от маленькой речушки. Надежда Павловна с неприязнью подумала о шумных городских улицах и перегруженных дорогах, но там была жизнь, со всей ее суетой и противоречиями, а здесь, как ни крути, тихое убежище, последнее пристанище, где все, пришедшие извне, являются чужаками и пришельцами. Молодым и здоровым, неведомо как прорвавшимся сюда, здесь было не место. Они здесь только временные гости.

Надежда Павловна знала, что многие из приятелей и знакомых не могут ее понять, а она не уставая повторяла, что для нее быть здесь и помогать в больнице – так же естественно, как чистить по утрам зубы. Она и не заметила, как вдруг изменилась ее жизнь лет десять назад, а вслед за этим изменилась жизнь ее близких. Этот новый этап был таким огромным и неисчерпаемым, как растущий на глазах город ее детства, превращающийся в огромный пульсирующий организм без конца и края.

Ветер вдруг ударил резким порывом, от неожиданности она съежилась и закрыла окно. По дорожке к пансионату, как вестники из другого мира, шли и переговаривались друг с другом молодые люди, оставившие автомобиль неподалеку. Надежда Павловна пристально наблюдала за ними, а потом вернулась к своему столу и заглянула в ежедневник. Нужно побыстрее все закончить и вернуться туда, где ее ждут. «Тебе придется трудно», – говорила мама. «Да, я знаю», – отвечала тогда она. «Значит, ты идешь на это осознанно, понимая, что тебя ждет, идешь с открытыми глазами?». «Именно так, мама…». Сейчас она не ощущала, что ей что-то дается с трудом. Она определенно была на своем месте.

Клара сидела за маленьким овальным столиком и глядела в окно. Все-таки ветер ведет себя в городе и за городом совсем иначе. На городских улицах он подкрадывается из-за угла, забрасывает все вокруг художественно парящими пластиковыми пакетами, мусором и обрывками бумаг, он срывает в парке листья с деревьев и нападает на людей, которые в свою очередь сопротивляются, кутаются в куртки и плотно запахивают пальто. Ветер в городе ведет себя как вырвавшийся враг. Здесь ветер – полноценный хозяин, никто не мешает ему сердиться, приводить в движение траву на лугах, склонять деревья в разные стороны, шуметь и стучать в редко встречающиеся на его пути дома. Кларе это очень нравилось. На самом деле ей нравилось здесь почти все, кроме того, что это все-таки был не ее дом.

Клара взяла в руки тонкую фарфоровую чашку с почти стертой позолотой и с удовольствием сделала первый глоток. Рядом на столе лежала книга и свеча в серебряном подсвечнике. Ее янтарное трио, привезенное из дома, при попадании солнечного света издавало благородное медовое свечение. Она потянулась за невкусным диетическим печеньем и отметила с удовольствием, что к приезду Сашеньки на кухне уже будут готовы пирожки с капустой. Сегодня ей предстояла тяжелая работа: она хотела уговорить Сашу и заодно в ее лице Борю разрешить ей вернуться домой. Она чувствовала себя намного лучше, могла уже передвигаться без ходунков, а дома, ей-Богу, ей было бы значительно спокойнее и уютнее. С наступлением весны к ней снова возвращались силы, а с праздниками она все острее ощущала свое сиротство. Ночью она уходила с головой в сладкие воспоминания, в знакомый только ей мир, и просыпалась уверенная, что она дома, сейчас выйдет на утреннюю прогулку с собакой, выпьет крошечную чашечку запрещенного врачами кофе и с наслаждением посидит в своем саду, подставив лицо робким лучам весеннего солнца.

Никаких особых дарований в «Тихом доме» у нее не открылось, но иногда вместе со всеми она возвращалась к идее порукодельничать: то вязала какой-то необыкновенный свитер Саше, то вышивала ей салфетки, то рвалась соорудить Яше ко дню рождению шарф. Он ее так огорчил, сказав, что в шарфе там нет необходимости даже зимой. Он называл ее нежно и по-детски «Хаечкой» и звонил регулярно, два раза в неделю. Похоже, они абсолютно примирились друг с другом и умело обходили все те острые углы, которые могли привести к хоть какому-то, но все же столкновению.

А еще в жизни Клары недавно появилась новая радость в виде рыжеволосой девочки Лизы и ее прекрасных родителей. Клара думала, что жизнь их тоже соединила совсем не случайно. Влетающая в комнату без всякого стука девочка неизменно вызывала в Кларе массу самых теплых чувств, и ей очень нравилось, что Лиза называет ее то Кларой (к недовольству ее строгой мамы), то бабушкой. Именно Лизе Клара готовила подарок – просто так, без всякого повода. Веселый оранжевый шарф в зеленую полоску и такая же шапочка крупной вязки определенно придутся по вкусу Лизочке и принесут радость Кларе.

А Тамара сегодня проснулась рано, с удовольствием потянулась, ощутила, что день обещает быть очень теплым и солнечным, а ветки за окном почти не движутся. После вчерашнего урагана это было как нельзя кстати. Сегодня Тамара ожидала гостей, младшего сына с семьей, но ее ждал еще один сюрприз, о котором она даже не подозревала. Рома с Маечкой приехали накануне вечером и решили порадовать ее своим внезапным появлением. За хлопотами переезда и тщательным устройством своей новой жизни Тома иногда упускала из виду жизнь верной подруги Нины и сыновей, но они выросли хорошими мальчиками и звонили ей регулярно. А Нина являлась обычно в праздники и дни рождения со вкусностями и выпечкой.

По обыкновению Нина усаживалась напротив Тамары, в ее комнате или в палисадничке, когда благоволила погода, и начинала свою оздоровительную процедуру – слушала. Тома рассказывала долго и обстоятельно, не упуская никаких подробностей, связанных с повседневной жизнью, с работой ее организма, с обитателями соседних комнат. С самого начала она решила, что ей чрезвычайно повезло в том, что муж оставил ей средства и она может жить в пансионате, в прекрасных условиях, под присмотром врачей столько, сколько пожелает. Ей нравилось подчеркивать, что вся ее настоящая жизнь – сплошной отдых и радость, в особенности если сравнивать с жизнью в трехкомнатной квартире с семьей младшего сына. Непрекращающиеся заботы о ребенке сделали его жену ворчливой и несговорчивой, Валера так и не повзрослел, и Тома сразу же понимала, как только они являлись, мир у них, свежая ссора или заключенное по случаю визита к ней зыбкое воскресное перемирие.