Читать книгу "Тихий дом"

3

На третьем курсе, в самом начале учебного года, Тамара вдруг заболела. Напилась ли холодной воды в августовскую жару, объелась ли мороженым, попала ли в безобидный летний дождь – все это казалось не важным, но ангина все-таки случилась и уложила ее в постель на целых две недели.

Именно поэтому она и пропустила главное сентябрьское событие: появление в их почти полностью девичьей группе, если не считать двух вялых парней, новенького. Леонид был немногословен, высок и голубоглаз. Кроме всего прочего, он вернулся из армии и был соответственно старше всех на два или даже три года. Отзвуки этой истории она узнавала по щебетанию ее однокурсниц, которые, конечно, сразу же обратили внимание на интересного молодого человека. Одевался он строго, носил с собой портфель, и, если не знать о его возрасте, можно было легко заподозрить в нем аспиранта или даже молодого преподавателя. Девочки, всполошившись, стали делать все возможное, чтобы обратить на себя внимание: угощали Леню пирожками, обсуждали с ним музыку, делали комплименты, восхищались его спортивными успехами. Он со всеми был ровным, несколько даже сдержанным и дал сразу понять, что обсуждения преподавательского состава ему неинтересны, а сплетни он и вовсе считал возмутительными.

К явлению Тамары во второй половине сентября ее однокурсницы уже немного отчаялись, но от завоевания Леонида еще не отказались. Оказалось, что он превосходно владел немецким языком, переводил стихи даже в рифму и был в высшей степени высокоорганизованным человеком. Все в его портфеле хранилось в безукоризненном порядке, к лекциям и семинарам он всегда был готов, грамматики не боялся и считал, что именно немецкий благодаря своему разнообразию позволяет выразить тонкие временные отношения. Как-то уже две недели спустя всем стало ясно, что его ждет другой путь и это не преподавание в средней школе.

Леонид почти сразу стал провожать Тому домой. В течение нескольких месяцев они не переставая беседовали обо всем: о дожде и снеге, о предстоящих экзаменах и прочитанных книгах. Леня рассказал, что существуют гораздо лучшие книги и учебники по немецкому языку, чем те, по которым они учатся, и предложил сходить в читальный зал самой большой в городе библиотеки. От него будто исходил необъяснимый жар, хотя Тома не могла понять и уловить истинного источника этого света. О себе он говорил мало: он – единственный ребенок в семье, родители – очень простые люди, они гордятся успехами сына и восхищаются его целеустремленностью. Про армию он почти ничего не вспоминал, кроме аварии и грузовика, который едва не свалился в пропасть. Тамара по-женски вскрикнула, но скоро поняла, что открытых проявлений чувств Леня не одобряет. Он всегда и обо всем говорил спокойно: и о той аварии, и о смертельно опасных дорогах, и о каменистом дне и шишке на лбу, которую он заработал, неудачно нырнув в озеро в детстве.

Раньше Тамара целеустремленной считала себя (поступила же, хотя никто не верил!), а сейчас, уже глядя на себя сквозь призму услышанного и увиденного, поняла, как она ошибалась. Все наполнялось новым звучанием; даже делая самые обычные вещи, Леонид видел во всем смысл, относился к себе чрезвычайно требовательно и того же требовал от других. Он, казалось, видел для себя драгоценное зерно в самых простых вещах и готов был пожертвовать многим во имя чего-то высшего, только ему предназначенного. Так, по крайней мере, чувствовала Тамара.

На четвертом курсе к ним пришел загадочный человек. Его представили по имени-отчеству, намеренно забыв упомянуть, чем он занимается. Он был в безупречном сером костюме, руки держал за спиной, всех рассматривал в упор, с подозрительным прищуром, и Тамара почувствовала, что даже декан робеет перед ним, хотя общались они как добрые приятели. Декан представил гостю особо талантливых студентов, как бы невзначай разъяснил, кто чем увлекается. В результате трех студентов, среди которых были Леня, Тома и еще один парень из параллельной группы, пригласили в загадочное учреждение на собеседование.

За год совместной учебы Леонид в познаниях очень вырос. Немецкий язык, который он стал изучать не по прихоти, как Тамара, а из-за серьезной и глубокой заинтересованности, давался ему очень легко. Леня уже читал книги на языке оригинала без особых проблем. Так же легко ему давался английский, он делал на полях заметки, выписывал целые выражения, регулярно ходил в читальный зал, читал подшивки газет и рассказывал Томе о своих находках.

То, что выбрали Леню, никого не удивило. В Томе тоже, казалось, были заинтересованы, но как только она поняла, что ей нужно будет проводить большую часть времени в наушниках в какой-то лаборатории, помещенной в цокольном этаже здания, и работать с утра до шести, не понимая своего счастья, не думая о возможностях, перспективах и хорошей зарплате, отказалась. В школе она освободится в два или максимум в три часа и рванет домой. Там, в городской школе, она будет общаться с детьми, наряжаться, получать цветы и всеобщую любовь. Быть никому не известной, кого-то консультировать, что-то переводить, записывать и держать все в тайне – тут голос того человека понизился до шепота – не входило в ее планы. После длительного разговора и дополнительных расспросов, Тамара наконец вылетела на улицу в свежий весенний день и побежала за мороженым, радуясь, что все уже позади.

Счастливый и взволнованный Леонид отвел ее на следующий день в сторону. Новые брюки, вычищенный, отглаженный и без того безупречный костюм и все тот же портфель, но Леонид был какой-то новый. Никогда прежде Тома не видела его таким взволнованным. Он отвел ее в сторону, они сделали небольшой крюк и вернулись к институту, утопающему в густой зелени. Это был важнейший день для них двоих: Леонид получил работу, о которой всегда мечтал, и заодно сделал Тамаре предложение. Она так смутилась от неожиданности, а потом обрадовалась, что чуть не забыла пойти в институт. Хотелось немедленно рассказать обо всем родителям и подружкам. Леонид повел ее под мелким весенним дождичком в институт, слегка придерживая рукой ее локоть, и предупредил о том, что впредь она должна быть более осмотрительной и не говорить лишнего. Тамара согласилась бы на все, что угодно. Все ее мечты сбылись, ее будущий муж будет теперь почти что военным, они заживут весело и счастливо, совсем так, как она себе намечтала в далеком детстве!

В дальнейшем в минуты грусти и сожаления (честно говоря, они случались крайне редко) она возвращалась к тому памятному дню и пыталась вспомнить, как именно Леня сделал ей предложение. Она могла с уверенностью сказать, что не было никаких объяснений в любви – он просто ошарашил ее своими словами, удивил своим волнением при его-то обычной сдержанности, и она не смогла отказаться, потому что с самого первого дня он ей очень нравился и потому что было бы противоестественно отказаться от того, чего тебе хотелось всем сердцем.

Важнейший день прошел очень скромно: расписались, а потом отметили торжество тесным семейным кругом, не забыв пригласить нескольких друзей детства. На черно-белой фотографии Тамара с лучезарной улыбкой сжимает в руках три букетика цветов, она в скромном кружевном платье чуть ниже колен и в короткой фате, взятой у подруги напрокат. Ленин костюм выглядит черным, хотя в тот год почти все женились в синих, красный галстук, белая рубашка и безупречная стрижка, волосок к волоску. Они приветливо машут кому-то рукой на другой фотографии, сидя за накрытым столом. Тому видно плохо: кто-то поместил все вазы с цветами прямо перед женихом и невестой и укрыл их от назойливых взглядов.

Тамара стала учиться боготворить мужа, восхищаться его познаниями в разных областях и чаще контролировать себя, боясь ненароком сказать что-то лишнее. Некоторых вещей она вообще не понимала, но Леня вел себя так уверенно и загадочно, что она предпочла подчиниться и не задавать лишних вопросов.

Однажды к ним приехал Ленин сослуживец, приятный весельчак из соседней республики. Был проездом и решил заглянуть, нагрянуть запросто, поздравив молодых с бракосочетанием. Леня, однако, в дом его не пригласил. Они погуляли втроем по петляющим городским улочкам, посидели в кафе, а потом проводили Тому домой, а сами уселись в сквере и о чем-то говорили. Тома нисколько не обиделась: ей слушать их армейские байки было неинтересно. Потом Леня рассердился на нее из-за сущей мелочи, сказанной в такси, и долго молчал. Оказалось, что она часто говорит лишнее в присутствии чужих людей, но ей казались их разговоры такими безобидными! Также ей надлежало не обсуждать политику, передвижения мужа, его встречи и командировки даже по телефону. Скоро Тома привыкла и перестала обижаться, тем более с учетом происходящего в семье, с появлением детей, ей было совсем не до политики.

4

Первые семь лет молодые прожили с родителями мужа. Раньше этот дом, не дом вовсе, а горе-домишко, стоял на отшибе. Потом быстро строящийся и растущий город стал на глазах расширяться, и Ленин дом неожиданно оказался почти в центре. Рядом громоздились многоэтажки и теснились старые деревца, которые могли в любой момент срубить, если они помешают строительству. Вдруг в самом неподходящем месте, где прежде находили свое последнее пристанище горожане, решили возвести торговый центр. Кладбище потеснили и спрятали за густыми деревьями и высоким забором, да так надежно, что тот, кто об этом не знал, очень бы удивился такому соседству.

Заполненные детским смехом и визгом этажи торгового центра и сейчас набирают огромное количество гостей, особенно в праздничные дни. Несколько кинозалов, разнообразные кафе, один из самых крупных магазинов игрушек в городе – все это никак не сочетается с тем, что находится за забором, но посетители, наскоро припарковав свои автомобили и искренне порадовавшись тому, что место в этой толчее и суете все же было найдено, не тратят время на пустяки в виде разглядывания территории и несутся, подгоняемые детским нетерпением, в гостеприимно распахнутые двери торгового центра.

Куцые домишки пока продолжали жить, но срок им был отпущен небольшой, это было всем ясно, но пока все складывалось самым что ни на есть лучшим образом. Из поселка городского типа Тамара переселилась в центр города, где люди были совсем другими. Рядом шумели улицы, на глазах росли новостройки, а детишки ходили в новую, недавно отстроенную школу. Туда Тома и пошла работать. Распределения в селе ей удалось избежать, так как к моменту получения диплома на их с Леней руках красовались тоненькие обручальные кольца. Свекровь, не колеблясь, отдала золото, приготовленное на зубы, и все получилось так, как надо, прошло надлежащим образом.

По вечерам, еще не обремененные особыми хлопотами и хозяйственными нуждами, молодые ходили гулять. Леонид выводил беременную супругу на прогулку, и они, разглядывая пустые и недостроенные дома, мечтали, что когда-нибудь и они смогут въехать в новое жилье после строителей. Тома обе беременности носила легко, плыла, как баржа, несущая важный груз, смеялась и подшучивала над серьезностью мужа, который часто казался ей старше своих лет. Ей думалось, что их разделяют не два с половиной года, а целых десять. Он переносил ее беременность тяжелее, все время беспокоился и жил, казалось, в ожидании чего-то непредвиденного. Все, что он не мог контролировать, вызывало в нем тревогу. И так было всегда.

Родители Лени приняли Тому очень хорошо, как родную дочь. И в дальнейшем, годы спустя, у них сохранились самые что ни на есть лучшие отношения, потому что Тома могла быть благодарной и помнила добро. Свекровь приняла ее настолько тепло, что ночью вставала к первенцу быстрее молодой матери и часто при первой возможности забирала малыша к себе. В маленьком доме им выделили отдельную комнату, все находилось в тесной близости, не услышать кряканье младенца, не говоря уже о плаче, было невозможно. Утром все делали в шесть рук, потому что Леня уходил раньше всех на работу. Свекр мог перед завтраком вывести внука во двор, свекровь готовила обед, а Тома занималась постирушками. (Так ласково называла Ленина мама эту трехступенчатую муку с кипячением, стиркой и полосканием. В случае с постельным бельем туда еще добавлялось подсинение белого белья и накрахмаливание). Мама Маша так избаловала Тамару своей помощью, что когда молодые с сыновьями трех и шести лет переселились в отдельную квартиру, молодая хозяйка вдруг обнаружила, что ничего, кроме каш и салатов, делать не может. Хотя это, конечно, ничего, дело житейское, со временем всему она научилась.

Новые мама и папа делали все, чтобы молодым жилось удобно, ни в чем их не ограничивали, помогали и поддерживали. Это несколько отличалось от того, что было в семье Тамары. Ее родным Леня не приглянулся с первого взгляда. Его немногословие и безупречность в одежде они приняли за высокомерие, его экономия им показалась скупостью, дом в центре города они сочли роскошью, несмотря на его скромный, если не сказать убогий, вид. Им гораздо приятнее было бы, если бы их единственная дочь вышла замуж за простого и понятного им парня, живущего по соседству, и поселилась рядом, а не в часе езды в переполненном автобусе. Внуков они видели не часто, в гости приезжали по праздникам, а домой Тамара возвращалась теперь только с мужем, по случаю дней рождения или юбилеев. Родителям казалось, что дочка примерила на себя чужую одежду и зазналась. Очевидно, веселые праздники соседей – пьет, бьет, любит – были им гораздо понятнее, а главное – ближе. Что ж, меняться уже поздно.

Между беременностями и после окончания института Тамаре все же удалось недолго поработать в школе, и ей она показалась невероятно большой и красивой. Опыт у нее был небольшой, сравнивать, кроме как со своей школой, ей было не с чем, так что Тамара наслаждалась и высокими потолками, и новой мебелью, и большими светлыми кабинетами, а два спортзала, библиотека и огромный актовый зал вообще казались ей невероятной роскошью.

Дети тоже заметно отличались. Были такие чистенькие, умытые, аккуратные, а какие умненькие! Мамы являлись на Первое сентября с букетиками цветов, пусть даже из своего сада. Звучала музыка, все друг друга поздравляли, улыбались, радовались, и Тома считала, что ей несказанно повезло. Ее, двадцатидвухлетнюю, еще вчерашнюю школьницу, звали по имени отчеству, Тамарой Федоровной, к ней льнули дети, с улыбкой присматривались взрослые коллеги, она была даже не лишена общения со сверстниками. В новую школу, нуждающуюся в кадрах, хлынул поток вчерашних выпускников вузов, и Тома сблизилась с «англичанкой» Ниной, с которой они делили класс и находили много интересных тем для обсуждения.

Нина пришла в педагогический вуз не просто так. Если у Тамары желание изучать язык появилось спонтанно и неожиданно в старших классах, то Нина с юных лет знала, что будет учительницей. По ее словам, она усаживала соседских малышей, игравших во дворе, на ступеньки в подъезде так, чтобы небольшое пространство между дверьми и почтовыми ящиками оказывалось свободным. Это и была ее доска. Будучи второклассницей, она огрызком мела выводила что-то очень важное на «зеленой доске» и внушала детям правила орфографии. Потом она освоила новое пространство. Боковая стена книжного шкафа, упиравшаяся в угол, которую не видел никто, кроме занавесок, телевизора и швабры с пылесосом, была ее личной доской. Там она выводила цветными мелками слова, делила их на корни и суффиксы, выделяла пропущенные орфограммы – в общем, тренировалась и репетировала. Перед приходом мамы она все тщательно оттирала, а потом проверяла, не осталось ли разводов. Однажды, сделав это в спешке, она получила от мамы нагоняй. Портить с таким трудом купленную «стенку» было никак нельзя, и Нина на время притихла, приостановила свои «уроки», а потом в пятом классе ошалела от английского языка, окончательно и бесповоротно влюбившись и в него и в учительницу тоже. Отчего-то самое простое и невыразительное слово «eraser» сводило ее с ума. Учительница так красиво произносила это загадочное слово и всю фразу «It is an eraser», что Нина все для себя сразу решила еще на самых первых уроках.

С Ниночкой Томе было интересно еще и потому, что она тоже была молодая мама, и заодно с проблемами школьной жизни девочки обсуждали трудности материнства. Тома даже Ниночку немного жалела: ей с мужем повезло гораздо меньше, родители им не помогали, и молодые справлялись вдвоем. Нина после школы летела в детский сад, забирала дочку, по пути делала покупки, вечерами проверяла тетради и готовила на завтра обед. Тома и представить не могла, как бы она со всем этим справилась в одиночку.

Тому по возвращении домой всегда ждала тарелка вкусного супа и чистота в доме. Старшенького в садик отдать не успели, Тома скоро понесла, и свекровь, увидев страх и неопределенность в глазах невестки, приобняв ее за плечи, сказала: «Ты рожай, доченька, а я, пока в силах, помогу. Один ребенок не ребенок». Тамара, конечно, испугалась. Все произошло так неожиданно, она только-только начала работать и чувствовать свою значимость, ей все очень нравилось в этой новой школе, а тут нужно снова начинать сначала, эти хождения по мукам, бессонные ночи и вечная усталость. Долой цветы, музыку и всю школьную, такую увлекательную жизнь молодой учительницы Тамары Федоровны.

Они с Леней, конечно, засомневались. Жили, хотя и дружно, но все же в тесноте. Очень хотелось своего жилья, молодой и легкой жизни, которую они пропустили, так скоро после окончания института став родителями. К маме ехать за советом не стоило, Тамара это прекрасно знала. Та в последнее время сердилась, втайне ревновала, подспудно ощущая, что Ленина мать дает дочке что-то такое, в чем не преуспела она. Тут бы порадоваться за дочкино счастье, но как-то не получалось, да и зять попался заносчивый, карьерист, застегнутый на все пуговицы. Леня так и останется для них чужим, при нем ни пошутить, ни семечки погрызть, ни песни застольные спеть не получалось.

Мама Маша и папа Ваня были тоже очень простыми людьми, но более щедрыми и душевными. Впервые их увидев, Тома подумала, как же они не подходили своему сыну. Как блестящий витой ключ с завитками и извилинами, каким-то странным образом открывающий скромную деревянную шкатулку. Казалось, они тоже смотрели на сына с некоторым недоумением, спрашивая себя, как же им удалось произвести на свет и воспитать такое совершенное существо?

К моменту появления в их доме Тамары родители к сыну очень прислушивались, молча согласившись с тем, что он знает гораздо больше, чем они, может многое и лучше видит, так что их задача была простой: обеспечить сына вкусной едой и чистой одеждой. Тома, сама того не зная, явилась мостиком, соединяющим пожилых родителей с взрослым и не по годам серьезным сыном. Ее простота и сердечность очень им помогала, и, не решаясь спросить о чем-то сына напрямую, родители обращались к Томе: «Доченька, а что Леня-то говорит?.. А он согласен?.. Что подарить ему на день рождения?.. А сколько гостей он приглашает?..». Последний вопрос можно было не задавать: Леня никогда общительным не был, а с новой работой и вовсе ограничил себя семьей и домом, так что к их праздничному столу обычно приглашались тетки, дядьки и двоюродние. Томины родители, конечно, тоже, но это в связи с необходимостью. К новым людям Леонид был всегда настроен подозрительно, к своей дальней родне относился сдержанно, так что родственников, приезжавших погостить на пару дней, терпел он с большим трудом, помня, что исполняет тем самым свой семейный долг.

Со второй беременностью тоже особых сложностей не было. Тамара носила легко, младенец появился на свет вовремя и без каких-либо сложностей, но то, что произошло потом, напугало всех. Поначалу, вернувшись домой из родильного дома, молодая мать выглядела уставшей и измученной. На это никто особого внимания не обратил. В палате было семь рожениц, Тома плохо спала, тревожилась за старшего сына, очень скучала, младенцу не хватало молока, ее заставляли больше есть, пить горячее молоко с маслом, а ей не лез в горло кусок. На семейном совете решили, что дома все удастся поправить.

В маленьких комнатушках скакал старший сын, играл в мяч, возил по полу машинки. Он, наконец дождавшийся мамы, тоже требовал к себе внимания. А малыш плохо спал по ночам, и Томе приходилось просыпаться через три часа. Она кормила сына с закрытыми глазами, мечтая выспаться хотя бы одну ночь, но тут мама Маша ничем помочь не могла, хотя и просыпалась вместе с Томой и хотела заключить ребенка в свои горячие объятья. Она, бедняга, и так весь день кружилась от печки к ванной комнате, стирала, готовила, гладила, пыталась занять старшего внука. Дедушка выводил его гулять, старался развлечь любым способом, а малыша тянуло к маме. Он, видно, был не готов стать старшим братом в свои неполные четыре года и очень ревновал, хотя еще не знал о таком понятии.

Лучше всех, конечно, жилось Лене. По ночам он морщился от детского плача, который был для него мучительным испытанием, и все в семье старались беречь его сон, но как это сделать, если они толпились в крошечных комнатках и слышали каждый вздох друг друга? Леня был единственным добытчиком в семье, и женщины старались сделать все, чтобы он уходил на работу сытый, ухоженный и по возможности довольный. На радость всем, он хорошо продвигался по службе, его честолюбие и педантичность во многом помогали, о командировках он рассказывал мало, почти ничего, и домашние со временем привыкли, что можно спрашивать лишь о безобидных вещах и довольствоваться лишь тем, что Леня рассказывал сам.

Забеспокоились через месяца три, когда мама Маша увидела, что Томочкины волосы, от которых прежде ломались гребни, вдруг посыпались, а она сама выглядит неважно, смотрит на все равнодушно и хочет только одного: спать. Никто о таком понятии, как послеродовая депрессия в то время и не слышал. Родители мужа вспомнили, что ничего подобного после первых родов с девочкой не было, и задумались. Отгоняя смутную тревогу, они поговорили со знакомым доктором, решив пока не беспокоить Леонида. Он и так молчаливо раздражался при виде пеленок, развешанных на кухне, и жены, лежащей ничком и отвечающей на все вопросы односложно, с большой неохотой. Днем Томочка ложилась рядом со спящим сыном лицом к стене, вяло отгоняя старшего, приглашающего мать поиграть, а свекровь уводила внука на кухню, давая возможность девочке выспаться.

Доктор, чей телефон им дали хорошие знакомые, тогда им очень сильно помог. Через две недели Томочка стала потихоньку возвращаться к жизни. Мама Маша очень этому радовалась, наблюдая, как девочка зацеловывает малышей, стонет от счастья, прикасаясь к этим чудесным щечкам, влажным волосикам, игрушечным пальчикам и даже крутится у зеркала, примеряя платья, которые носила до беременности. «Слышь, отец, – шептала она мужу ночью, – нужно будет платье ей новое справить к лету. Получу пенсию и схожу за отрезом… видела белый, с полевыми цветами…». «Делай, мать, как знаешь… Я ничего в ваших женских делах не понимаю… Лучше девке – и ладно!».

Когда маленькому исполнилось два, Тамара вернулась в школу. Леня особенно не возражал. Старшего сына наконец определили в садик, а свекровь обещала посидеть с малышом до обеда, потому что понимала: девочке лучше побыть хотя бы полдня среди людей. И снова ее захлестнула веселая школьная жизнь, и Тамара чувствовала себя на своем месте, радуясь детям и небольшим обновкам, в которых она вернулась на работу. Ее волнение было связано еще и с тем, что со дня на день обещали сдать наконец построенный дом, где они наконец заживут своей семьей. Родителей мужа она очень полюбила, но гостей особенно приглашать было некуда, в ночной рубашке на кухню не сходишь, нижнее белье всякий раз вешаешь со смущением, супружеская жизнь в их маленьком доме протекала вяло и без особых страстей.

Первым делом она собиралась пригласить в новую квартиру Нину. Молодые женщины очень сблизились: водили детей в парк, обменивались новостями, и в школе между ними не было никакого соперничества, только нежная дружба и привязанность. Покупая что-то своим мальчишкам к Новому году, Тома не забывала о Ниночкиной дочери и всегда получала особое удовольствие, приходя в ее маленькую однокомнатную квартирку. Молодая семья жила там очень дружно, и Тома потихоньку присматривалась, как ее подруга самостоятельно ведет хозяйство и успешно с этим справляется. Потом, переехав в новую квартиру и заодно обнаружив полную неосведомленность в вопросах кулинарии, Тамара вспоминала, как ладно со всем управлялась ее подруга, и очень ей завидовала.