Читать книгу "Тихий дом"

18

Ехать все-таки пришлось с Лизой. Лиля присмотреть за крестницей не предложила, а сама Лена напрашиваться не стала: ей казалось, что школьная подруга, с которой они теперь породнились, и без этого делает для них очень много. «У нее хлопот и без нас достаточно», – думала Лена, решив отнестись к предстоящей поездке, как к маленькому их с дочкой приключению. Единственное, о чем все же попросили Лилю, была забота о животных. Она взяла ключи и пообещала кормить в срок и Персика, и Абрикоса, и недавно появившегося в их доме хомяка Хомку. Лена ему тоже была не рада, но в кружке Григория Петровича появились новорожденные хомяки, а Лиза так просила, что устоять было никак невозможно.

– Ух ты! А у вас пополнение! – весело отозвалась на новичка крестная.

– Ага, – только и сказала Лена, зато Лиза прочла целую лекцию словами Григория Петровича, и даже с его интонацией, о жизни маленьких грызунов.

Лена даже не думала, что дочку можно оставить с мамой. Этой мысли она не допускала: более далеких людей трудно было бы отыскать на нашей планете. Она волновалась за то, как будет чувствовать себя Зинаида Алексеевна, и молила Бога о том, чтобы ничего не произошло во время их отсутствия. После дня рождения мама находилась в хорошем расположении духа, с удовольствием возвращалась к памятному дню, радовалась подаркам и о переезде, кошках или о ночных гостях не было сказано ни слова. Лена надеялась, что посещение врача поможет маме стабилизировать давление и сохранить хорошее настроение. Может быть, выпишут новые лекарства или предложат лечь в стационар.

Мутная пелена еще не заволокла ее окончательно, и иногда Зинаида Алексеевна отзывалась о старости как о лучшем времени ее жизни, о законном отпуске, как об освобождении от непрерывного труда. Это было, на ее взгляд, окончательное и бескрайнее отдохновение, облегченный образ жизни, без нескончаемых обязанностей, излишних закупок, больших стирок и капитальных уборок. Хотя в другой раз она начинала постанывать, жаловаться, причитать, уверяя, что старость плоха, она ведет к немощи, и «не дай Бог быть кому-то в тягость». В такие моменты она косилась на дочь, молча демонстрируя, что на нее уж точно положиться будет нельзя, ведь она живет неправильно и все еще нетвердо стоит на своих ногах.

Лене ехать было очень нужно. Тревога за их будущее давала о себе знать, и к моменту отъезда Лена уже извела себя окончательно. Она даже пробовала найти себе работу в городе детства, но он был мал, хотя и уютен, и являлся идеальным пристанищем для молодых семей, которые хотят вырастить детей в хорошей экологической обстановке, и для пенсионеров, которым только и осталось, что прогуливаться среди густых аллей, покупать свежие продукты на рынке и лечиться время от времени в санаториях. Город, в котором прошли молодые годы Лены, давал гораздо больше возможностей для роста, лучшую заработную плату. Пока в ее услугах нуждались, Лена мечтала поработать в таком режиме еще несколько лет до Лизиной полной самостоятельности.

Накануне отъезда между матерью и дочерью впервые пробежала черная кошка, и дело было совсем не в том, что четверть Лиза закончила из ряда вон плохо, несмотря на все усилия матери, пропавшие вечера и угробленные на учебу выходные. Иногда Лене казалось, что она ждет каникул больше, чем дочь: ей одной из них двоих было не все равно. Но причиной размолвки явилась в этот раз не школа.

Стремясь приучить дочь к самостоятельности, Лена купила ей мобильный телефон, простенький и дешевый, и совсем не потому, что ее настойчиво просила об этом дочь. Лизе было все равно. Увидев телефон, она пожала плечами, – зачем он мне? – а потом обрадовалась, узнав, что там есть камера. В первый же день после занятий с Григорием Петровичем, которые проходили на свежем воздухе, Лиза показала матери пять первых фотографий. На трех из них была запечатлена движущаяся по дорожке улитка, то шевелящая усиками, то прячущаяся в свой хрупкий домик. Лиза, конечно, отнесла ее в траву, чтобы спасти от гибели и человеческих шагов. На двух других сидела обездвиженно темно-зеленая, в черных крапинках лягушка или жаба, снятая с разных углов. Лена едва успела вымолвить, что, мол, за гадость, какая странная фотография для девочки, не цветок и не бабочка, а мерзкая лягушка, как Лиза сказала, что она была, кажется, мертвой, но такой большой и красивой, что девочка тоже отнесла ее в траву, спасая от людей. Какой в этом спасении был смысл? Ей уже никто не смог бы навредить! Но Лена спросила только, вымыла ли Лиза хорошо руки, потому что чувствовала, что девочка ее не поймет.

Мобильный телефон был приобретен для того редкого случая, когда Лена не успевала забрать дочку со школы и просила идти к ней навстречу. Двигающиеся из точки А и Б фигуры обязательно должны были встретиться где-то на середине. Но Лизы там не оказалось. Лена добежала до школы, заглянула в соседние дворы, в их любимую кондитерскую, при этом не переставая звонить, но все было тщетно: мобильный не отвечал, а дочки нигде не было. Лена ругала, конечно, себя: сдалась ей эта работа! Нужно было все бросить и встретить дочь у школы. Компьютер в последнее время хандрил, зависал и хулиганил, и Лена потратила чуть больше времени, чем рассчитывала, и где же теперь ее маленькая беспомощная десятилетняя дочь? И почему она не отвечает на звонки?!?

Настойчиво звонила мать, но Лена понимала, что сейчас не может ее слушать. Так же невозможно было бы ей рассказать о случившемся – поддержки никакой не будет, а обвинений ей достаточно. Никто не относился к себе более требовательно сейчас, чем она сама.

Оббежав весь маршрут во второй раз, Лена уселась на скамью в родном дворе, бессильно опустив руки и вытирая текущий пот, и только заметила, что на соседней сидит ее дочь, маленькая любимая девочка, такая беззащитная безотцовщина, такая чистая и наивная, будто ей едва исполнилось пять лет. «Лиза!» – громко закричала Лена, борясь с новым, подступающим чувством, в котором смешивались злость и обида за свои тревоги и бегущий по лицу пот, за то, что она сама себя уже заклеймила, расплющила, обвинила во всех смертных грехах, а дочка сидит вот так спокойно на соседней лавочке, совершенно потеряв связь с реальностью, совершенно забыв о матери. И где, наконец, ее паршивый телефон?!?

Они с бабушкой решили, видно, окончательно, лишить ее равновесия, возможности жить, работать, заботиться о них наконец! Их выпадения дорого ей стоят, а где же она сама? Где ее жизнь? Она совершенно забыла о себе, а они так наплевательски к ней относятся!

Лиза, как ни в чем не бывало, шла ей навстречу. Она спокойно собрала все потерянные нити, подхватила их и связала, соединила в местах обрыва и даже вызвала у матери сочувствие из-за своего состояния. Мысль о том, что мать пережила ужасные минуты, даже не приходила ей в голову.

Она спокойно шла со школы навстречу маме, как вдруг увидела галчонка, черненький такой, с желтым клювом. Он едва мог летать, и не летать даже, а слегка подпрыгивать, приподниматься над землей. Где-то неподалеку его звали родные, она слышала их щебет, чириканье, слышала, как они ему подают сигнал, но вдруг появилась кошка, серая такая, обычная бездомная кошка, наверняка, голодная. Он тревожно захлопал крыльями, кто-то отозвался ему с соседнего дерева – они разговаривали, мама! А кошка шла следом, она хотела съесть его, мама! Но я отогнала ее и шла за ним, пока он не взлетел на чугунную ограду, тянущуюся вдоль дороги, пока не появились его родители, мама и отец. Как я могла его бросить? Они двигались вместе с ним, размахивая крыльями, сопровождали каждый его подъем, на одно звено чугунной ограды, а потом на другое, еще выше, еще. Мама, они так кричали, отгоняли кошку, не давали подступиться к птенцу, а он был такой красивый, черный, с желто-оранжевым клювом. Наверное, галчонок, я спрошу завтра у Григория Петровича или сегодня поищу в энциклопедии.

Лена смотрела на дочь нежно и испуганно. Теперь она стеснялась своей злости, того, что мир за пределами их квартиры казался ей враждебным для дочери. Наоборот, он был ей очень даже интересен! Казавшаяся беспомощной и младенчески-наивной дочь не смогла пройти мимо чужой беды. Если бы могла, взяла бы птенчика на руки. Обессиленная и уставшая, Лена поднялась со скамьи, подхватила школьный рюкзак и пошла с дочкой домой, спросив только насчет телефона.

– А!.. Кажется, я убрала звук, чтобы он не звонил в школе, – рассеянно ответила девочка. Она еще не привыкла к тому, что у нее есть новый прибор, требующий внимания.

– А кто может тебе звонить, кроме меня?

– Платон и еще одна девочка, – Лиза удивилась тому, что это для матери важно.

– Я же волновалась за тебя, доченька! Бегала повсюду, спрашивала, а ты могла бы просто ответить, что все с тобой в порядке!

– Я не подумала… А можно, мы еще погуляем?

Лена смотрела испуганно, понимая, что дочь ее совершенно не слышит. Сейчас ей важно только то, что все с тем птенцом закончилось благополучно. Матери в ее мире час назад не было.

– Ну, ладно, – девочка смущенно улыбнулась, – не обижайся!

– Ты меня не понимаешь, Лиза! С тобой могло случиться все, что угодно! Вокруг много злых людей, которые представляют опасность для маленьких девочек! Я купила тебе телефон, чтобы ты всегда была на связи.

Было видно, что Лиза устала от тягостного разговора, от невозможности нормального общения, от того, что мать ее не понимает. Какая-то она странная сегодня. И пустая, как бабушка. В них одно и то же – глухость и слепота. Подобные разговоры удручали Лизу.

И мать, и дочь сердились друг на друга, на то, что счастливого общения прежде понимающих друг друга людей на этот раз не случилось. Лиза категорически отказывалась допускать свою в том вину, а Лена страдала и никла, начиная осознавать, что дочка – это не продолжение ее, а отдельное существо, которое совсем необязательно будет говорить с ней на одном языке. Лиза страдала по-своему тоже и не могла понять, какой же дурной поступок она совершила.

Поездка все, конечно, сгладила. Сгладилось все уже на следующее утро, когда они вместе пошли в школу. С собой в дорогу на четыре дня они взяли две книжки, любимый Лизин пледик (о нем нужно рассказать отдельно), яркую курточку и пару футболок со свитером – весенняя погода переменчива. Лиза считала это интересным приключением и все семь часов в поезде смотрела в окно с огромным нескрываемым интересом. С ними делил купе невысокий чистенький дедушка, который оказался большим знатоком посевных культур, он все время что-то комментировал, переговаривался с Лизой. Лена была этому очень рада. Чем ближе они подъезжали к городу, тем тревожнее становилось на душе. Нужно было отремонтировать или заменить компьютер (второе было бы, конечно, лучше), но если с ней не захотят дальше работать, впереди ее будет ожидать мрачная перспектива. Тех небольших денег, что она получает от государства как мать-одиночка ей, конечно, не хватит, а такую работу она вряд ли найдет сразу, если найдет вообще. Хорошо, что была отложена небольшая сумма на летний отдых у моря, который она уже обещала дочери.

В целом все прошло очень даже хорошо, Лена тревожилась зря. С работой все уладилось, условия остались прежними, за исключением некоторых нюансов. Она повидалась с подругами, успела показать дочери город, в котором когда-то училась и встретила ее отца. О нем, конечно, не упоминалось, и Лена дивилась себе, потому что не испытывала никакого волнения или сожаления касаемо прошлого. В груди ничего не щемило, в толпе идущих людей она не искала Виталика. Наоборот, она боялась его встретить. Да и что бы она сказала дочери? Знакомься – это твой папа?

Беспокоило то, что мама разговаривала по телефону сквозь зубы. Она-то была уверена, что поездка эта – отдых, бесполезная трата денег и времени, хотя Лена ей, конечно, все объяснила. Лена ждала возвращения домой с тревогой и даже попросила Лильку навестить Зинаиду Алексеевну. Та смогла выбраться только вечером, после работы и дверь ей никто не открыл. Лена не встревожилась: мама могла легко заснуть под любимое шоу. Скорее всего, так оно и было.

На следующее утро, после позднего возвращения домой Лена с дочкой, держащей в руке хрустящий подарочный пакетик с набором кухонных полотенец и конфетами для бабушки, отправилась к Зинаиде Алексеевне. К бабушке с корзиной пирожков.

Сердце тревожно ныло: мамино молчание беспокоило. Могла бы – явилась раньше, ранним утром, но решила не пороть горячку и дождаться все же приличного времени. Вчера утром, когда были еще в поезде, Лена едва обменялась несколькими фразами с матерью, и ей стало ясно, что мама не в духе. Это всегда не к добру.

Выйдя из лифта и повернув голову вправо, они увидели странную картину: двери маминой квартиры были настежь открыты, часть вещей вынесена на площадку, сама Зинаида Алексеевна копошилась в комнате и не обращала никакого внимания на гостей.

– Быстро же ты приехала! Что, наконец пришел час узнать, как мать? – съязвила Зинаида Алексеевна без всяких приветственных слов, будто бы не замечая внучки.

– Ишь ты, явилась!.. Интересно, что ты здесь делаешь?

Дочка с внучкой еще не вошли и уже озирались по сторонам, как бы ища укрытия. Но было уже поздно. Разговор шел на повышенных тонах, внутрь их никто не приглашал, и они толпились у порога. На лице у Зинаиды Алексеевны – ярость и обида, у застывшей на пороге дочери – чувство вины и вежливое недоумение. Лиза включила свою обычную кнопку и делала вид, что она не здесь. К бабушке, если честно, идти вообще не хотелось, но мама разрешила ей пропустить сегодня школу и убедила, что бабушка будет очень рада и им, и подаркам. С большой радостью Лиза, конечно, осталась бы дома, поиграла бы со своей «мохнатой фермой», как называла ее животных мама, но дома было шаром покати и они решили, что на обратном пути купят в супермаркете все необходимое и даже вкусное, поэтому Лиза согласилась.

Бабушка выглядела бледной и совершенно спокойной, ее темные глаза сверкали от злости и насмешки. Лиза подумала, что бабушка напоминает ей кого-то, но не могла понять кого, пока не вспомнила ведьму из детских сказок.

– Налетели стервятники! А меня тут травят, выживают из собственной квартиры, ночью тараканов пустили, а они отдыхать уехали!

– Мама, – Лиза читала в маминых глазах вежливое недоумение и глубокое чувство вины, – ты же знаешь, я ездила по работе. Я же тебе все объяснила…

– Работа! Ты это называешь работой?!? Сидишь весь день, не выходя из дома, в растянутых штанах и думаешь, что работаешь?

– Мама, вот видишь, что получается, когда ты не хочешь идти к врачу и пить лекарства! Ты опять плохо спала? Ты проверяла давление? – Лена старалась говорить вежливо и очень спокойно. Она уже не раз видела такое поведение матери и обращалась с ней, будто с больным ребенком.

Зинаида Алексеевна щурится и разводит руками, прикидываясь, что верит заботе дочери, а потом вдруг обдает такой злостью, так громко кричит и даже пинает входную дверь с такой силой, что даже петли дрожат.

– Ты хочешь дождаться, когда они выживут меня отсюда, отправят на тот свет и эта квартира тоже достанется тебе! Нет! Не получится! Я продам ее и уеду, куда глаза глядят, и ты никогда не узнаешь об этом, не получишь ни копейки – слышишь меня?!?

– Мама, мне ничего не надо, – Лена говорит ровно, пытается приблизиться к бабушке, но Лиза чувствует, что мама на пределе.

– Давай мы войдем и все приведем в порядок. Я заварю тебе чай, мы привезли тебе подарок, а завтра сходим к врачу, с которым договорилась Лиля – помнишь?

– Если ты только попробуешь отвезти меня к врачу или приведешь сюда кого-то, я приму меры! Я скажу всем, что ты меня бьешь, хочешь сжить со свету и забрать мою квартиру – поняла?!?

Лена отступает в сторону, бабушка опять что-то кричит про тараканов, которые всю ночь ползали по стене, копошились в шкафу, мелькали под ногами, что у нее никогда не было такой гадости в доме, пока соседи не принесли их в ее квартиру, не подбросили, не размножили, а все для того, чтобы лишить ее покоя. А дочке нет никакого дела до матери, она не может даже ей помочь! Если бы жив был Володя!..

Интересно, а каким был мой дедушка? Мама говорит, что очень хорошим и добрым. Это видно и по фотографиям, у него добрые, серебристо-голубые глаза. Мама говорит, что он любил животных, и у него жила кошка Лунька, а потом она не захотела жить с бабушкой, очень тосковала и ушла. Дедушка с мамой играл, даже плел ей косички, когда она была маленькой, катал ее на санках и специально сбрасывал в снег. Дедушка учил ее плавать и никогда не сердился. Мама говорит, что он очень любил кресло, которое еще помнит очертания его тела. Они с бабушкой по субботам гуляли в парке, на праздники лепили пельмени. Тогда бабушка была, наверное, другой. Трудно поверить, что такой добрый голубоглазый человек, как дедушка, мог любить бабушку, похожую сейчас на ведьму. Она никого не любит, а может быть, она просто заколдована? Может быть, она сама не в себе?

Бабушка продолжает разъяренно что-то кричать, мама пытается ее успокоить и разъяснить ситуацию. Она уже одной ногой вошла в квартиру и пробует занести стулья и ковер, которые вынесены на площадку. Никаких тараканов Лиза сейчас не видит. Мама, похоже, тоже. Она предлагает бабушке помощь – та бранится и вопит в досаде. Никто из соседей не выходит, хотя ясно, что это слышно всем. Мама уже пробралась внутрь, вошла на кухню и поставила чайник. Она нашла какие-то лекарства и передает их бабушке. Та грубо отводит ее руку, кричит, потом вдруг говорит «давай» и все проглатывает за миг. Мама делает мне знак, и я закрываю дверь. Мама пробует разложить все по местам и говорит с бабушкой спокойно и на удивление твердо и ровно:

– Тебе надо отдохнуть, а завтра мы сходим к врачу. Хочешь, я останусь с тобой или пойдем лучше к нам?

В этот момент Лиза испугалась за свою «мохнатую ферму» – опять придется отдавать их крестной, но бабушка, к счастью, не согласилась. Она все еще сердится на маму и кричит, но уже не так злобно. Лиза старается не различать слов, хотя по-прежнему чувствует в голосе бабушки гнев, жужжащий, как большая муха, залетевшая в комнату летом, как шипение, заглушающее далекий радиосигнал утром на кухне, когда мама готовит завтрак и пританцовывает под музыку.

– Мама, давай все спокойно обсудим. Смотри – никаких тараканов нет. Хочешь, я вызову специальную службу и они все проверят? А ты пообещай, что выпьешь сейчас чай, примешь лекарства и отдохнешь, а завтра мы сходим в поликлинику.

Бабушка говорит, что они спрятались, но они не могут прятаться вечно. Они выйдут – и вы увидите. То кошки, то стук в дверь, то тараканы. Попеременно бранясь на всех соседей и каждого в отдельности, угрожая и даже пуская слезу в порыве увлечения собственной игрой, Зинаида Алексеевна потихоньку успокаивается, но все еще сидит злобной старухой, не обращая внимания ни на дочь, ни на внучку.

Очень мягко, но решительно Лена укладывает маму спать, сидит некоторое время рядом, что-то приводит в порядок в квартире, а Лиза, забытая всеми, утонула в дедушкином кресле с первой попавшейся книгой в руках. Там, на солнечной картине, виднеется часть какого-то старого двора с кособокими домишками, густой зеленью кустов и далекой колокольней где-то на горизонте. Двор пустой, в центре – выжженная от солнца трава и домики, укрытые густо растущими деревцами. Пальчиком Лиза ведет от солнечного центра к зеленой прохладе, путешествуя от безжалостного солнцепека к наслаждению от тенистой кроны.

Когда она очнулась, мама уже собиралась уходить. Бабушка лежала в кровати и, похоже, чувствовала себя лучше. Лиза в последний раз перед тем, как закрыть книгу, посмотрела на картину и даже ощутила ветерок в зеленой листве и текучие формы солнечного света, усмотрев в этих неподвижных узорах добрый знак, какое-то дедушкино утешение.

Бабушка насмешливыми глазами смотрела на маму и говорила:

– Ты возьми себя в руки! Слышишь? Тебе самой нужно лечиться! Ты еще не потеряла товарный вид и еще можешь устроить свою жизнь! Опустись на землю, приведи себя в порядок и живи! Ты почему столько дней не приходила?.. Я тебе все отдала, все, что у нас с твоим отцом было!

– Я знаю, мама… Зачем это все время повторять?

– Возьмись за себя, пока не поздно!.. – безапелляционно твердила Зинаида Алексеевна, скривив зубы и рассматривая дочь с нескрываемым презрением. – Я с тобой еще поговорю. А теперь идите, идите домой, я устала. Потом поговорим…

Лизе показалось, что бабушка и ее смерила таким же недружелюбным взглядом и захотела уменьшиться, съежиться до неузнаваемости. По-прежнему держась презрительно и не желая уделить ни малейшего внимания внучке, вдруг ставшей невидимой, Зинаида Алексеевна выпроводила их за дверь.

Пытаясь замять неловкость и забыть о случившемся, Лена улыбнулась дочери и стала говорить банальности о том, что бабушка устала и не здорова, а потом нарочито весело обсуждать подробности наступившего дня: им нужно сходить в супермаркет, сделать домашнее задание, подготовиться к школе, но Лиза прекрасно понимала, что все уже совсем не так, как было еще сегодня утром, когда они проснулись, счастливые от того, что они уже дома, за окном – знакомые звуки улицы, слышно копошение хомяка и морской свинки, под ногами крутится кот, а в душе – впечатления от недавней поездки. Лизе приснилось, что они все еще едут в поезде, на маленьком столе стоит недопитый чай в подстаканнике и бутерброд с сыром. От расплавленного на солнце стакана по столу льется ослепительный свет, и неясно откуда появившаяся бабочка опускается на край стакана и жадно пьет хоботком сладкий чай, а потом вдруг устремляется в ослепительное сияние за окном и исчезает.

Сны, которые видели бабушка с внучкой, были в несомненной зависимости от того, что происходило в дневном мире. Была какая-то логика того самого перехода, только разобраться в ней они пока не могли. Им обеим казалось, что их потусторонние приключения не менее реальны, чем все то, что окружает их в здешнем мире, чем здешние дома, улицы и деревья.

А сейчас на душе у Лизы было уже не так тепло и радостно, как утром. Судя по маме, ей было совсем плохо, но она ради Лизы храбрилась, хотя была похожа на грустного уличного пса. Лена чувствует, что дочка сверлит ее взглядом, она отворачивается, прячет слезу, и снова натягивает на себя улыбку. Краем глаза Лена замечает, что Лиза несет в руке все тот же подарочный хрустящий пакетик с подарками, который так и не удалось отдать бабушке. Лена ничего об этом не говорит, целует дочку в макушку, зарывается губами в ее волосы и стискивает ее руку. Лиза на минуту закрывает глаза и видит сине-зеленое небо, летний солнцепек, раскидистую зелень в дедушкиной книге и отвечает маме крепким рукопожатием в ответ.