Читать книгу "Тихий дом"

– Способные пишут книги, создают комиксы, а я всего лишь читатель. Ничего уже не поделаешь. Люди гибнут за металл, Антонина Сергеевна! – он наслаждался своей ролью шута и балагура.

– Я буду заниматься компьютерными технологиями, а это принесет мне много денег. Фельетоны, статьи на заказ писать не буду. Это, уж извините, такая же проституция, как у Достоевского! – класс загоготал и зааплодировал. Диана сидела бледная и испуганная, ей хотелось закрыть руками уши, чтобы не слышать этого выступления.

«Как же я устала! Какой стала слабой!» – думала Антонина Сергеевна, устав от бессмысленного разговора. С улиц доносились звуки другой жизни: музыка из проезжающих мимо машин, чей-то хохот, крики детей, играющих в футбол на спортивной площадке, щебетание птиц. Хорошие, человеческие, всеми понятные звуки, и она, обернувшись к окну и отодвинув белую занавеску, машинально коснувшись цветов на подоконнике, ощутила себя на сцене огромного театра. Полный зрительский зал в темноте смотрел на нее враждебно, с ожиданием провала, а она, одеревенелая, стояла одна в свете рампы, уверенная в неминуемом позоре, заранее зная, что выступит плохо, обязательно забудет главные слова или будет неубедительна. Холод и недружелюбие шли на нее волной из зрительского зала, и ей хотелось бежать, скрыться из вида, спрятаться за кулисами, но она не могла сдвинуться с места и, как приговоренная, ждала, когда же первый прокисший помидор или тухлое яйцо полетит из черной пасти партера к ней, прямо в лицо.

Звонок, спасительный и долгожданный, прервал этот мучительный и бесполезный спор, и Антонина Сергеевна очень была этому рада. Убедить их все равно бы не получилось, они давно говорят на разных языках. Прекрасная грузинская девочка Диана смотрела на нее с сочувствием. Хотя реального закрепления их взаимопонимания и дружбы не случилось, Антонина Сергеевна чувствовала внимание и поддержку девочки и сама смотрела на нее с тревогой и сочувствием. Большие глаза, длинные бархатные ресницы, едва заметный пушок над верхней губой и столько чистоты и глубины в ее взгляде! Пока никто из ровесников не заметил этой тонкой красоты и заметит ли? Будет ли эта девочка, поцелованная Богом, счастлива? Найдет ли своих людей в этой жизни, тех, кто способен ее оценить и поддержать?..

5

В этот же самый период полного разочарования и одновременно поисков себя новой на горизонте стали появляться поклонники. Смелое поведение Любаши Тонечка по-прежнему считала неприличным, но уже стала задумываться о свободе своей подавленной личности. Про себя она, конечно, все знала: красавицей, даже самой усредненной, никогда себя не считала, хотя, наверное, в молодости не была лишена некоторой общепринятой миловидности. После сорока и вследствие тяжелых семейных событий этой самой миловидности она, конечно, лишилась, а вместе с ней ушла улыбка, блеск глаз, нежность кожи и мягкая поступь, но зато удалось сохранить стройность стана и густоту волос. Современная мода ее совершенно не трогала, а если быть до конца откровенной, даже пугала, потому что два выходных платья выручали ее много лет, к ним она с облегчением обращалась в самых разных случаях, а они никогда не подводили.

Окруженная с детства книгами и воспитанная строгими родителями, она видела главное содержание своей жизни в богатом духовном наследии, оставленном писателями и поэтами. Все остальные женские развлечения в виде походов в парикмахерскую и в торговые центры ее откровенно пугали. В длинноногих и ухоженных продавщицах она видела унизительные взгляды и осуждение, потому покупка новых вещей была для нее настоящим испытанием, к которому она прибегала крайне редко, почти никогда.

Однако ее новые героини вступали в самый счастливый период своей жизни именно тогда, когда переставали смотреть на жизнь уж слишком серьезно, когда преображались, начинали любить себя и делать что-то исключительно для собственного удовольствия. Ничего похожего Тоня пока позволить себе не могла, но уже не исключала, что это может с ней когда-то произойти. «Плохо, что раньше ты готова была прыгать в окно при одном только упоминании о мужчинах», – говорила Любаша. В сегодняшней Тоне, в ее изменяющемся поведении, подруга увидела определенно добрый знак.

Однажды, задержавшись в школе после родительского собрания, Тоня приняла предложение папы своего ученика и позволила ему довезти себя до дома. Вечер и правда выдался неприятным. За окном лил дождь, стучали от порывистого ветра окна чужих кабинетов, вода стекала шумными потоками, а зонт, уж конечно, не смог бы спасти ее от мощного напора стихии.

Валерий Петрович оказался приятным собеседником, и разговор поначалу шел исключительно вокруг его сына, маленького и упитанного увальня Леши, который пока ни к одному предмету не обнаружил хоть какой-то маломальский интерес. Валерий Петрович не терял надежды. Он вспомнил свое детство и увлечение физикой в старших классах и искренне верил, что скоро и в его сыне проснется живой интерес к какой-нибудь удивительной науке. Если не к физике, то к чему-то другому. Это точно!

Антонине Сергеевне отец мальчугана понравился. Начать следует с того, что папы были вообще очень редким явлением на родительских собраниях, главным образом состоявших из лиц слабого пола. «Этот пол в последние десятилетия отвоевал право именоваться сильным, они успевали работать, вести хозяйство и воспитывать детей», – думала Тоня. «Мужик нынче пошел никакой», – горестно подводила итог школьная сторожиха тетя Паша, повидавшая многое в своей жизни. И хотя Антонина Сергеевна морщила лоб от афоризмов разговорчивой тети Паши, тут не могла не согласиться.

В ее класс на родительское собрание бодрой военной походкой всегда раньше назначенного времени являлся дедушка Маши Васильевой, бывал также иногда отец близнецов Шульгиных, ее вечный и непрекращающийся кошмар, потому как классом ниже учился еще один отпрыск этого плодовитого семейства. Вот в общем-то и все. Немногочисленные вкрапления в исключительно женский коллектив.

Валерий Петрович был отцом необычным: с мамой Леши они развелись три года назад, но он не переставал участвовать в жизни сына. Бывал на праздниках, сопровождал детей в походах и экскурсиях, появлялся на родительских собраниях вместо очень несобранной и вечно опаздывающей бывшей супруги. Такие выводы Антонина Сергеевна сделала самостоятельно, без чьей-либо помощи, наблюдая за поведением Лешиной мамы. Хотя учительница русского языка выглядела равнодушной, на самом деле она обнаруживала неподдельный интерес к личной жизни учащихся, к семейным традициям и правилам.

За большой срок ее преподавательской деятельности она навидалась всякого, но так и не смогла отыскать главный компонент семейного счастья, залог счастливого детства и гармоничного развития ребенка. Порой скромная и совершенно неприветливая почва давала самые неожиданные результаты. И наоборот. В ухоженном саду, где и освещение, и почва, и условия были самыми что ни на есть идеальными, вокруг произрастала такая колючка, такой вредный и капризный сорняк, что удивлялись все. Вопреки всем усилиям, этот самый сорняк проявлял невероятное упрямство и назло всем рос и крепчал дальше.

Возвращаясь к семье Леши, можно сказать, что яблоня и яблоко существовали в этом мире весьма гармонично. В своей несобранности мать и сын были абсолютно одинаковы, с той только разницей, что она мелко и попусту суетилась, а он вообще избегал совершать лишние телодвижения. В результате оба всегда опаздывали и все забывали. Сдать деньги на экскурсию, купить новые тесты, сообщить номер страхового полиса – все это никогда не получалось в этой семье с первого раза. Требовалось второе, а то и третье напоминание, а потом и последнее предупреждение.

Валерий Петрович, легкий и сухопарый, был старше супруги лет на десять, но полнота прибавляла ей возраст, и они, как это часто бывает у супругов, со временем сравнялись и выглядели почти одногодками. Вероятно, когда-то ему нравились такие пышечки. Антонина Сергеевна полезла за подходящим сравнением в любимый литературный сундук и извлекла оттуда «Пышку» Мопассана и «Душечку» Чехова, хотя, если покопаться, можно было отыскать еще несколько похожих женских образов. Валерий Петрович ни разу не упомянул бывшую супругу с осуждением, скорее – с легкой насмешкой. Так принимают шалости единственного дитя любящие его родители.

Антонина Сергеевна так и видела, как он комментировал медлительность и нерасторопность супруги. Она была даже уверена, что все ее промахи он по-джентльменски пытался взять на себя.

В юности и у них среди друзей водилась такая семейная пара. Как-то они с мужем, молодые и задорные, простояли у подъезда тогда еще съемного жилья около часа, с удочками и рюкзаками в ожидании машины. В те времена еще не водилось чудо-телефонов, так облегчающих современную жизнь, и стационарные-то имелись не у всех. Когда пара наконец прибыла на грохочущем «Запорожце», возвещавшем о своем прибытии заранее за несколько кварталов, отец семейства, сократив извинения, взял вину на себя, очевидно, не согласовав всю историю с супругой. Та, когда все наконец уселись и двинулись в путь – мужчины по праву первопроходцев и добытчиков впереди, а женщины с детьми сзади, Тоня услышала сбивчивые объяснения молодой женщины. Она, оказывается, проснулась с опозданием, долго наносила макияж (компания собиралась на двухдневную рыбалку), искала сумку, переодевалась, пила чай и снова перекрашивала губы, а муж и маленький сын все это время терпеливо ждали. И никаких осуждений, товарищеских судов, публичного покаяния – все выносилось легко и с улыбкой, ведь это сущий пустяк.

Так-то оно, наверное, и было, но Тоня привыкла к тому, что ей выговаривали за все: за открытую дверь холодильника, за незакрытый кран, за дорогой сыр, за лишние чулки и совсем не обязательную юбку, без которой можно прекрасно прожить. Во всем ее муж видел легкомыслие и разгильдяйство. Сейчас Тоня и не вспомнит, как звали тех супругов. Переезды и растущие заботы по увеличивающемуся потомству их развели, да и дружили они недолго. Но она до сих пор хранит в памяти тот вечно больной и чихающий «Запорожец», нелепую рыбалку, после которой все вернулись заболевшими, и то, как смотрел на свою жену молодой муж. С любовью, нежностью и с большим наслаждением. Тоне тогда за себя обидно не было. Стало обидно сейчас. За то, как мало она видела в жизни радостей, как редко совершала спонтанные покупки, как много она умалчивала и терпела, успокаивая себя тем, что сейчас не время, дети маленькие, она может обойтись малым, и это, в конце концов, не главное. А жизнь уже прошла…

Пока добрались до дома, Антонина Сергеевна с отцом Леши успела обсудить еще несколько тем, и ей понравилось все: и чувство юмора, и легкость, и увлеченность профессией, и преданность сыну. Валерий Петрович успел упомянуть свое музыкальное прошлое. Никакой классической выучки, только свобода и песни под гитару в теплой дружеской компании. Как-то мимоходом он попросил разрешения ей звонить, если только возникнет в этом крайняя необходимость. «И Вы обязательно звоните – так мой Лешик не будет расслабляться. Звонок папе – лучшее средство от его лени», – подметил с улыбкой Валерий Петрович.

Антонина Сергеевна с радостью записала продиктованный ей телефон и свой напомнила тоже, хотя ученики его прекрасно знали. В самом начале учебного года она собственноручно записала его в дневники. Домой она вернулась легкая и почему-то совсем не уставшая, хотя день на самом деле оказался очень долгим и непростым. Еще в середине своего рабочего дня она была смертельно уставшей и с ужасом думала о предстоящем родительском собрании, длинных мучительных разговорах, неизбежных ссорах между родителями и долгих прощаниях. Никогда не уходили все сразу, кто-то хотел задать вопрос наедине или подойти с деликатной просьбой. А сейчас ей вдруг стало легко, как-то по-новому свободно. Заметила она это еще в машине, приятная музыка и дружеский разговор помогли ей расслабиться и позабыть о дневных тяготах. Тоня сбросила туфли, проверила, дома ли дети, разложила тетради, которые нужно было проверить, и уселась на кухне с новой книжкой и свежим кофе. Впереди были два выходных дня, и она знала, что при желании прочтет книгу до конца воскресного дня.

В следующий раз она увидела Валерия Петровича через неделю. Он явился после шестого урока совершенно неожиданно с намерением серьезно поговорить: не согласится ли Антонина Сергеевна подтянуть разгильдяя Алексея по русскому языку в любое удобное для нее время? Отказать она не смогла, да и не хотела. Так начались их частые встречи. Отец привозил сына на дополнительные занятия и частенько, отправив Лешу после урока в машину, спрашивал об учебном процессе и успехах сына. Благородный родитель также время от времени привозил цветы и конфеты, умело подстраивая их под очередной весенний праздник. Антонина Сергеевна к этим цветам относилась подчеркнуто внимательно: ежедневно меняла воду, подрезала кончики, бросала какие-то таблетки. И они стояли дольше всех! Даритель в гости не навязывался, настойчив не был, говорил на легкие и приятные темы.

Любаша от души веселилась: она первая заметила изменения в подруге, а эта история ей поначалу очень понравилась, в ней она видела изменение к лучшему. Лед определенно тронулся, господа присяжные заседатели! Во время чаепития между уроками Любовь Михайловна требовала новые и интересные подробности, а когда их не было, с раздражением махала рукой. Валерий Петрович, очаровав ее в самом начале, в первом акте пьесы, стал слегка разочаровывать своей нерешительностью. Она приводила в пример свой скороспелый роман и признавалась, что сближение произошло так быстро и красиво, что она не успела даже осознать, как оказалась в объятиях «неугомонного живчика». «А с вами каши не сваришь!» – таков был ее вердикт.

Новое ощущение мужского присутствия раскрашивало весь Тонин день. Школьные и домашние дела делались как бы сами собой. Она улыбалась в первых часах утреннего пробуждения, несла это радостное чувство с собой в течение всего рабочего дня, о нем же она вспоминала перед сном, и ей было очень приятно. Почему? Отчего? Ответить бы она не смогла. Да и большего, ей казалось, и не нужно: она ждала следующего дополнительного урока, запоминала каждый звонок Валерия Петровича и даже не раздражалась от Лешиной невнимательности.

Ей стало казаться, что ее кропотливая и бессмысленная работа все же имеет смысл. Она видела улучшения в том, что скучающий недоросль стал наконец определять для себя разницу между причастиями и деепричастиями. Она чувствовала новые запахи и оттенки, со снисхождением смотрела на влюбленных дурочек-старшеклассниц и с упоением погружалась в свое новое чтиво. Появилась какая-то новая потребность в развлечениях, ей хотелось переместиться в другую обстановку. Здесь она определенно засиделась! Если первая половина ее жизни проходила в служении семье и в безропотном страдании, то вторую ей мечталось провести в невыносимой легкости. Как и когда она сможет хоть что-то изменить, Тоня пока не знала, но многое из своих надежд уже связывала с Валерием Петровичем, с теплым летним днем на природе, с быстрой ездой на его машине, так, чтобы ветки стучали по крыше и заглядывали в окно… Чтобы длинное белое платье и распахнутый соломенный чемоданчик со всякой снедью, чтобы она читала, лежа на изумрудной траве, а он проводил травинкой по ее лицу, щекотал ноги, восхищался гладкостью ее пяток, густотой волос и они долго смеялись. Ничего большего она себе не придумывала. Это и было ее понимание новой и невыносимой легкости бытия.

Одна из любимых учениц Антонины Сергеевны – они все же были, хотя учительница так искусно скрывалась, так скупо проявляла симпатию, что никто бы и никогда об этом не догадался – очень не уважала одну героиню рассказа Бунина. «Легкое дыхание» Ольги Мещерской представлялось умной и рассудительной девушке Ирине распущенностью, и Антонина Сергеевна с ней соглашалась, расходясь во мнениях с автором. Но сейчас, сейчас-то она, наконец, увидела в Оленьке то, что имел в виду Иван Алексеевич!

Когда она смотрела на героиню рассказа из комнаты больного мужа, из темного, пропахшего лекарствами дома, она замечала лишь беспечность, эгоизм и распущенность. Сейчас, с отступающими свинцовыми тучами, на проясняющемся небосклоне, сквозь щелочку золотого солнечного сияния она рассмотрела в Оленьке неиссякаемую жизненную энергию, способность видеть жизнь в радужных тонах, обезоруживающее мужчин обаяние и женственность. Теперь Антонина Сергеевна допускала, что можно отыскать баланс между порханием по жизни и ответственностью за собственные поступки. Думала ли она так о себе или просто отыскивала новый смысл в хорошо известных ей книгах, сказать было сложно.

Как-то на выходных Антонина Сергеевна извлекла из кладовки унаследованную от матери швейную машинку и с дерзостью самоучки – когда-то давно она посещала курсы кройки и шитья – попробовала сшить себе новую юбку. За этим занятием ее застала подруга и уговорила бросить эту нелепую идею. Времена тотального дефицита уже позади, и купить сейчас новую вещь гораздо проще, чем сшить самостоятельно. Цены на одежду Тоню ужаснули, но она все-таки приобрела себе два платья с Любашиного благословения. В школу, правда, надеть не решилась: вот еще! Все будут смотреть на нее с осуждением и с насмешками, да и неудобно ей будет в обновках. Совсем другое дело любимый и такой родной костюм! Но на дополнительные домашние уроки одно новое платье все-таки надела в рамках эксперимента.

От ее стройной фигуры нельзя было оторвать глаз! Теперь игра, в которую играли героини ее новых книг, стала ее собственной, и она даже стала ждать продолжения, следующего решительного шага Валерия Петровича. Так ей, по крайней мере, казалось. Ждала приглашения в кино, долгой дороги в машине, пикника с книгой и соломенным чемоданчиком. И небо непременно должно быть голубым, с плывущими тучками причудливой формы, и белый плед на свежей молоденькой траве, и бокал игристого вина, и свежие фрукты.

Их общение становилось все более доверительным, она видела и понимала его все лучше. Ей нравились все отражения его личности, все, что имеет к нему отношение, и даже увалень Леша стал мало-помалу вызывать в ней теплые чувства. Сталкиваясь с мамой своего ученика, она отчего-то испытывала неловкость, ей виделось подозрение в глазах женщины, но Любаша успокаивала ее тем, что это всего лишь ее домыслы.

О причинах развода Антонина Сергеевна спросить не решалась, а самому Валерию Петровичу говорить об этом не хотелось. Он бы очень удивился, узнав, что эта тема может ее хоть как-то интересовать. В школе особой перемены в Тоне не заметили. Приближался конец года, и все были заняты предэкзаменационной суетой и ворохом бумажной работы. Так прошли два весенних месяца.

6

За годы своего замужества Тоня так и не превратилась из возвышенной девицы, носившей в юности шляпы и перчатки и стремившейся выглядеть старше своих лет, в практичную хозяйку. Ей никогда не мечталось об уютном доме с теплой кухней и вкусной едой. Ей думалось, что вазочки с цветами, накрахмаленные салфетки и фикусы – это проявление мещанства (здесь вступали с обличительной арией Зощенко вместе с Маяковским). И абажуры тоже почему-то шли в этом же комплекте, хотя «Белой гвардией» она зачитывалась, а умением Елены собрать всю семью за столом под старым абажуром восхищалась.

Тоня работала и училась ради другой цели, и дети давно приняли это ведение домашнего хозяйства и даже не сопротивлялись. Дом для их мамы – это всего лишь место для сна и отдыха, где можно укрыться от чужих назойливых взглядов, а ведение хозяйства для нее – непосильное бремя.

Пирожки и блинчики покупались в соседствующей со школой кондитерской. Дочка уже давно обустраивала комнату по-своему в соответствии со своим художественным вкусом, а сына ничего, кроме машин и спортзала, не интересовало. Так что Антонина Сергеевна не стремилась вылизать до блеска свое жилье и наготовить вкусности до утомления в подглазьях, чтобы только порадовать детей и новообразовавшегося поклонника. Кстати говоря, на нее стал заглядываться еще один мужчина, которого она и раньше встречала по дороге домой, но прежде совершенно не обращала внимания. Теперь, когда заметила, отмела сразу: он, очевидно, был из тех, кто никогда не читал Пушкина, а о чем с ним в таком случае говорить?

Валерий Петрович стал заезжать на выходных уже без сына. Они долго пили чай. Он все больше казался ей чудесным собеседником, и у Антонины Сергеевны от этих визитов оставалось ощущение беспричинного женского счастья, столь яркого, что она не могла к этому привыкнуть. Иногда, в глубине ее души уже жила тайная готовность к большему, но он шагов к сближению не делал, а она и не горевала, радовалась тому, что есть.

Любаша искусно готовила почву, сеяла сомнения в неокрепшей Тониной душе, и наконец Тоня стала искать подвох, объяснение. Если он так хорош, как ей кажется, то какая женщина позволит себе беспричинно лишиться такого прекрасного мужа? Может быть, все произошло случайно, по чьей-то глупой ошибке или божественному недосмотру? Ей чудились тайные пороки, скрытые недостатки, которые так успешно скрывал от нее вот уже третий месяц Валерий Петрович. Она стала копаться в памяти, наблюдать и вспомнила, как любезно он разговаривал после родительского собрания с одной мамашей, как бы невзначай касался ее руки, вызывал смех в ее красивых, выразительных глазах. И ей показалось, что она нашла причину развода: Валерий Петрович наверняка был охотником до женщин, а в простонародье просто бабником. Этим и оттолкнул маму Леши. Но тут вступал здравый смысл, и она умолкала. Ее он совсем не домогался, вел себя исключительно по-джентльменски, значит, дело все-таки не в этом…

Валерий Петрович имел много друзей, все они тянулись к нему, время от времени она слышала обрывки их разговоров по телефону: приглашения, советы, новости, планы на ближайшую рыбалку. Он жил не так замкнуто, как она. Антонине Сергеевне виделось, что на дружеских посиделках он со своей старенькой гитарой играет роль почетного председателя, зажигательно шутит, делится историями из собственной жизни. Но он пока не делал попыток познакомить ее с друзьями, ввести в свой мир, и это тоже было странно. Так считала Любаша, но Тоню, честно говоря, это даже радовало. Общения с новыми людьми она остерегалась. Смотрины и беспокойство от того, как ее примут, насколько хорошо она выглядит, что скажут и что подумают – все это очень ее пугало, и потому она была даже рада этому промедлению. Возможно, большего и не надо, ведь она – определенно не Люба, а совсем другой человек.

С деньгами в последнее время стало гораздо просторнее. Повысили зарплату, она получала надбавки из-за высшей категории (наконец заслужила), но главным источником дохода, конечно же, были частные уроки, которые она давала в школе и дома. Наконец осознав, что репетиторство приносит хороший и стабильный доход, Антонина Сергеевна стала вести групповые занятия, от которых прежде отказывалась, считая их малоэффективными. Качество от совмещения, безусловно, страдало, но она так устала от вечного безденежья, что поддалась на уговоры Любаши и успокоила себя тем, что многие так делают, а большинство учеников усвоит материал одинаково плохо как на групповых, так и на индивидуальных занятиях. Появившиеся средства не сделали ее более расточительной: она по привычке обходилась малым и не тратила на себя почти ничего.

Дом, она это знала, давно и отчаянно нуждался в ремонте: обветшали стены, текла крыша, перестали плотно закрываться двери, почернела и местами откололась в ванной комнате плитка, кое-где покрытая плесенью. Бессознательно приходили на ум Настенька и Митраша, едва не утонувшие в Блудовом болоте, приняв его за чистую полянку, где растут елочки-старушки, летает ворон и говорит на человеческом языке: «Серая хмарь плотно надвинулась и закрыла все солнце с его живительными лучами». В ее ванной комнате и на кухне стены из-за старости тоже скоро накроет «серая хмарь», как в «Кладовой солнца».

О ремонте однако она не задумывалась. В нем она видела не улучшение своего пространства, не новые и светлые поверхности и возможность переустроить, переложить, облагородить внутреннее устройство дома. Она видела лишь дополнительные неудобства, суету, которая вмешается в ее тихую жизнь и разрушит привычный уклад жизни, мирное течение праздников и буден.

Однажды в воскресенье, как раз перед приходом Валерия Петровича, вышел из повиновения кран, облил горячей струей все стены, залил кухню, пока хозяйка бегала отключать воду. Когда пришел гость, пол на кухне был еще влажный, в воздухе висел банный пар, а окна были запотевшими. Валерий Петрович, узнав о случившемся и рассмотрев в который раз покосившийся шкаф в тесной прихожей, пока Антонина Сергеевна искала для него тапочки, вдруг заговорил. Его искреннее предложение помочь навести в доме порядок, застало хозяйку врасплох. Впереди были летние каникулы, в июне еще предстояло повозиться с экзаменами и привести в порядок бумаги, дочка собиралась в лагерь, сын ожидал призыва в армию, а планов у самой Тони никаких не было, и, неожиданно для себя она согласилась. Дом, очевидно, давно дожидался крепких мужских рук, и отказываться от такого щедрого предложения было бы глупо. Что-то подспудно ее тревожило, но от предчувствия она отмахнулась, потому что понимала: шанс выдался редкий. Человек ей симпатичен, оплачивать ей придется лишь строительный материал – невиданная удача! Для начала решили заняться кухней: снять выгоревшие обои, покрасить стены, освежить потолок и поменять двери, а там будет видно.

Валерий Петрович начал работать не торопясь. Постепенно между ними возникла еще одна новая тема для общения – хозяйственно-строительная, и обнаружилось, что советы мужчины были дельными и мастеровыми. Профессионалом он, конечно же, не был, но работал тщательно: очищал старые поверхности, выбирал краску, советовал попутно заменить трубы, чтобы раз и навсегда оставить грязную работу в прошлом. Было в нем достоинство, толковость и даже вкус, которым никогда не отличалась Тоня. Беглым взглядом он осмотрел и другие комнаты в доме и понял, что дело предстоит серьезное, но вдова вызывала в нем самые теплые чувства, и он радовался возможности побыть с ней наедине и наконец сблизиться. Теперь Валерий Петрович мог ходить к ней на свидание ежедневно после работы, и, возвращаясь домой пешком, он думал о том, как объяснить все Лешке, представить ее друзьям, но главное – не спугнуть такую женщину грубым напором, не потерять. Он чувствовал, что она еще не готова, и решил не форсировать события, предоставить все времени.

Готовясь к выпускным экзаменам, Антонина Сергеевна сидела за своим столиком и что-то писала. Иногда она готовила незамысловатую еду, перебирала крупу, предлагала гостю то чай, то кофе, то легкий ужин. Лето вообще значительно облегчало ее домашние хлопоты: кудрявая зелень, пахучие помидоры, пупырчатые огурцы и молодая картошечка сами по себе составляли прекрасную комбинацию вкуса и цвета. Любаша часто возмущалась: «Ну вот! Картошка опять молодая, а мы почему-то стареем!». Тоня смеялась, вспоминая эти слова, мыла овощи, скребла нежную поверхность картошки хозяйственной губкой, вернее, жесткой ее стороной, и что-то готовила. Валерий Петрович работал на кухне, шумел, стучал, орудовал дрелью, красил. Дом приобрел новые, невиданные прежде запахи и звуки, и было ощущение, что это обычная семейная жизнь, только без одного важного компонента. Тоня прислушивалась к себе и, сама не зная почему, чувствовала не радость от грядущего обновления, а подступающую тревогу и раздражение.

Хотя мужчина работал аккуратно и слажено, всегда убирал после себя мусор и даже уносил лишнее в мусорный бак в конце улицы, Антонину Сергеевну начало некоторым образом беспокоить постоянное присутствие в доме лишнего человека. Интересно, что «лишние люди» из литературного сундучка, несмотря на их эгоизм и беспомощность, во главе с Онегиным и Печориным, никогда не вызывали в Тоне столь неприятных чувств. Но она ничего не могла с собой поделать. Это происходило как-то само по себе, волна поднималась все выше и выше, и уговоры не помогали. Делиться с Любашей своими опасениями Тоня, конечно, не стала, потому что знала: подруга ее не поймет, осудит, покрутит пальцем у виска, потому что для нее самым лучшим был мужчина-добытчик, спящий мужчина, работающий и активный во всех отношениях.

Дети, увлеченные своей жизнью, сбивчиво и почти равнодушно здоровались с новым человеком, хватали куски со стола, наливали себе кофе и рассыпались по своим комнатам. Сын, правда, помогал выносить тяжелый строительный мусор – это факт. Дочка иногда хмуро наблюдала за работой маминого ухажера: новый дяденька ее нисколько не тревожил. Казалось, девочка знает о матери то, что не чувствует пока она сама, и попусту не беспокоится.

Дети привыкли к его присутствию и, вопреки Тониным ожиданиям, сцен не устраивали, не грубили и были во всех отношениях дружелюбны. Копаясь в своих ощущениях, Антонина Сергеевна стала даже изучать исходивший от него запах. Какой-то сложный, связанный с его новым ремеслом, запах красок, скипидара и мужского тела. Он ей не нравится. Прежний, с которым гость являлся на чаепитие с тортом и привозил сына на дополнительные занятия, казался ей более привлекательным. Сейчас бывшая жена с Лешей отдыхали у родни в Подмосковье и занятия временно приостановили. Да, в прежнем запахе чувствовалась легкость, романтика и свобода начинающихся отношений, в новом – трудные семейные будни, обязательства и воскресный борщ. Возможно, Тоня все это себе придумала.

Как-то утром, за чаем, дочка одобрительно отозвалась о «дяде Валере». Физик ей нравился чувством юмора, сдержанностью, музыкой, которую он слушал за работой. Его поведение девочка охарактеризовала как «вполне мужское» и попросила, если ремонт дойдет до ее комнаты, ничего не менять без ее согласия. Мать с досадой отмахнулась: уже сейчас она была уверена, что так далеко ремонтные работы не продвинутся. Кухня заняла гораздо больше времени и вложений, чем изначально предполагалось, но дело, разумеется, было не только в этом.

Наблюдая, как поздним вечером мужчина моет руки, протягивая ему чистое полотенце, Тоня безразлично разглядывала свое отражение в зеркале и чувствовала, что сейчас должна сказать или сделать что-то важное и по-человечески теплое, именно то, чего он, возможно, от нее ждет: коснуться рукой, передавая полотенце, улыбнуться так, как делают героини в тех книгах, что она читает, но заставить себя не могла. Притворяться было бесполезно.