Читать книгу "Тихий дом"

Про Антонину Сергеевну в школе ходили разные слухи. Романов, конечно, не приписывали, но безработным мужем, кредитами и ипотеками награждали. А иначе, почему же она во всем себе отказывает, носит годами одну и ту же одежду и никуда не ездит в отпуск? Никаких слухов она не опровергала, настроение они ей не портили. Промолчать было проще, чем рассказывать о лежащем после инсульта муже, получать показное, неискреннее сочувствие или отвечать на любопытные вопросы. О ее детях тоже почти ничего не знали: они не учились в той школе, где работала мать, не забегали после уроков пообедать, Тоня о них почти ничего не рассказывала, их успехами не хвалилась. Для этого у них в школе была другая особа. О ее бесконечных покупках, успешных сыновьях и их передвижениях по миру знали не только коллеги-учителя, но и все ученики, от мала до велика. Это была ее любимая тема для разговора, туда ее можно было направить в любое время. Например, перед контрольной или тестированием. Она могла говорить без остановки и с удивлением обнаружив, что большая часть урока уже прошла, позволяла закончить работу дома. А как это сделать идеально, знает любой первоклассник, у которого еще не обсохло молоко на губах.

Узнав о смерти супруга Антонины Сергеевны, родители собрали небольшую сумму и отправили к учительнице домой двух самых стойких. Ходить на похороны – совсем другое дело, это не поздравлять с праздником. Так что желающих было мало. Вдова встретила их во дворе собственного дома: в черном платье и в наброшенном на плечи жакете. Не было слез, опухшего лица, трогательных и благодарных объятий. Она стояла так же, как обычно стоит у доски на родительских собраниях. Сдержанная, молчаливая, будто бы недовольная тем, что они нарушили ее личное пространство, помешали горевать, отвлекли от важного дела.

Одна из женщин потом рассказывала, что ее почему-то потрясла мелкая и незначительная деталь: пуговица на черном жакете, пришитая серыми нитками. И стоптанные туфли, и волосы, собранные в пучок, неуютная комната, и пыль на столе, и стопки книг на стульях, на полу и на подоконнике – все померкло перед одной единственной пуговицей, выделяющейся от своих собратьев. Женщине захотелось ее немедленно перешить и обнять несчастную, уставшую и дурно одетую женщину, но учительница подобного проявления чувств, конечно бы, не одобрила.

Все решили, что, постепенно придя в себя после длительного тяжелого периода в жизни, Антонина Сергеевна заживет лучше. Дети уже подросли, а Тоня еще очень даже симпатична. Кто-то с удивлением обнаружил, что лет ей только сорок пять, совсем не старуха, личное счастье очень даже возможно. Но прошел год, а потом и еще один, а она ничуть не изменилась: та же одежда, та же тележка, которую волокут с рынка старушки. Любаша к тому моменту уже успела пережить несколько ярких и легких романов, разочароваться, бросить никчемных ухажеров, пока ей не попался наконец самый лучший валет из карточной колоды. До короля, по ее мнению, он все же не дотягивал. Пылкий усатый мужчина поджидал ее в машине раз в неделю у школы, распахивал перед ней дверцу и увозил пообедать. Ни кольцо на пальце, ни хрупкость поклонника Любашу не останавливали. На этот счет у нее была своя, твердая и непримиримая позиция: «Я семью не разрушаю, у нас легкие отношения без всяких обязательств. А если не я, то будет обязательно какая-нибудь другая».

Тоня, не соглашаясь, пыталась отыскать подходящий пример в художественной литературе, чтобы хоть как-то с этим примириться. Обратилась к «Мадам Бовари», «Даме с собачкой» и даже к «Анне Карениной», но полученным результатом осталась недовольна. Больше всего Тоня склонялась к «Осеннему марафону» Григория Данелия, но и этот пример не устраивал ее в полной мере. Ровным счетом ничего не добившись, она сдалась и призналась, что случай безнадежный. Даже литература это подтверждает.

Любаша, между тем, расцвела. Позднее цветение, когда за окном уже почти осень. Любовь Михайловна перекрасила волосы в темный цвет, поменяла оправу и купила себе несколько новых платьев. Чтобы освободить для радостей больше времени, она, к огромной радости учеников, отказалась от части добровольно-принудительных занятий и летела на всех парах к любимому, выпархивая из школы раньше обычного. Когда они с Тоней запирались во время самой большой перемены в кабинете выпить чай и выкурить по сигаретке, Любаша делилась подробностями, от которых подруга краснела. Спустя несколько месяцев любовники перестали встречаться в гостиницах и переместились в опустевший вдовий дом. Люба решила, что деньги не стоит тратить впустую. Соседи ей не указ, а сыновья без предупреждения никогда не являлись.

Надеясь своим примером хоть как-то воодушевить подругу, она делилась собственным счастьем и не стыдилась выкладывать подробности. Люба садилась на парту и настежь открывала окно, чтобы убрать предательский запах, хотя детей, конечно, было не обмануть. Они были в этом деле гораздо большими специалистами. Принюхивались, подшучивали и обсуждали потом тех, кто курит, а им в этом отказывает.

Позы Любы стали свободными и даже вызывающими. Она забрасывала ногу на ногу, перемещалась на учительский стул, что-то увлеченно рассказывала, таращила глаза или, наоборот, щурилась, сняв очки. Она примеряла на себя новую роль коварной соблазнительницы и, похоже, этим наслаждалась. Никто и никогда не мог бы подумать, что эти отношения могут так изменить человека, дать женственность той, кто не имел ее с рождения. Любовь Михайловна стала мягче, кокетливее, реже срывалась на детей, но подругу учить не прекратила. По праву старшей и более счастливой.

В серпентарии обсуждали эту новость с удовольствием, смеялись над новыми нарядами и цветом волос, выслеживали влюбленных, смаковали подробности. В особенности злились и судачили молодые, перспективные и почему-то одинокие. Мужское внимание по праву молодости и по законам джунглей должно было достаться им – так распорядилась природа, таков естественный отбор. В том, что происходило с Любовью Михайловной, они видели огромную несправедливость. Ее счастье еще больше говорило о том, как несчастны и одиноки они. Одно было удивительно: чем она такое заслужила? Чем и какими такими достоинствами смогла привлечь достойного мужчину? В достоинстве серпентарий ему не отказывал: только хороший человек может сделать женщину по-настоящему счастливой и женственной. Законный супруг, гонявшийся за Любой по двору, такими способностями не обладал.

3

В прошлом году Тоня, хотя и не перестала питаться книжными благородно-пленительными выдумками, все же как-то переосмыслила свое погружение в чистое прошлое. Что-то произошло с ней, а что именно, она и сама точно не знала. Напитавшись возвышенным и напорхавшись в небесах, бабочка, освещенная изнутри подлинным светом, устала и прильнула к земле. Ноша земной жизни и усталость от тягот материнства и вынужденного отцовства обратили ее к тому, что она прежде не одобряла. С экрана телевизора ей внушали, что очень скоро морщины совершенно изменят ее жизнь, что мыслить нужно позитивно, избегать общения с токсичными людьми, пить много воды и не отказывать себе в радостях жизни. Любаша очень с этим соглашалась: нужно успеть насладиться своим красивым зрелым возрастом, потому что долг перед обществом уже выполнен, дети выросли, на работе все ладно, пора подумать о себе.

Антонина Сергеевна с грустью размышляла о своей трещащей по швам женской жизни и о приближающемся одиночестве. У ее детей впереди молодое и яркое цветение, а у нее-то уже в прошлом. Иногда подкрадывалась странная мысль о том, что ей никто не нужен и можно быть счастливой в тишине и одиночестве тоже, но навязанные извне стереотипы твердили обратное. Тоня задумалась: примерять на себя чужое не хотелось, но что если она заблуждается?

О своем даровании, которое так и не открылось, Тоня тоже думала с обидой. Видела себя бесталантной и ни к чему не способной. Может быть, она потому и читала столько лет чужие стихи, что ей очень хотелось хотя бы ненадолго ощутить то, что переживали поистине великие поэты, декламируя стихи перед публикой. Долгие годы она ждала ответных и чистых эмоций в простодушных и податливых детских сердцах и теперь считала, что все это впустую. Всего лишь ложные иллюзии и бесполезные ожидания.

Когда все хорошо проверенные средства перестали действовать, она поддалась, и в ее жизнь вошла совершенно другая литература. Та самая, к которой, по мнению библиотекаря Надежды Васильевны, обращались люди, стремящиеся отдохнуть от тяжелой жизни, полной стресса и бессмысленной суеты.

– Сейчас не любят ни войн, ни долгих рассуждений, ни трудного языка.

– А что же берут? – с любопытством спрашивала Антонина Сергеевна.

– Детективы, конечно. Любовные романы и фантастику. И все обязательно должно быть со счастливым концом, других нынче не любят. Ехала, ехала и не доехала, как у Набокова, или, скажем, философские рассуждения о смысле бытия, которые так любили в девятнадцатом веке, уже давно в прошлом.

Антонина Сергеевна в тот самый момент, когда все в ее жизни изменилось, потянулась к новой для себя литературе и испытала настоящее потрясение. Эти книги шли так легко, что за неделю можно было прочесть две, а то и три. Они не оставляли после себя никаких следов, не требовали душевной работы, их можно было поглощать в огромном количестве, без страха перегрузить себя, а потом, спустя несколько месяцев, читать заново. Ничего не оставляя после себя, эти книги забирали самое главное – время.

Много лет, разбирая настоящие шедевры по крупицам, стремясь дойти до самого главного, Антонина Сергеевна привыкла трудиться. Там до настоящего нужно было добраться, оттолкнув то, что лежало на поверхности. Начав знакомиться с новыми для себя книгами, она сразу и без малейшего труда поняла, как это написано и для чего. Она видела повторяющиеся глупые штампы, ошибки, безвкусные обложки, грубые швы, примитивный язык, но ничего не могла с собой поделать. Поначалу она решила, что ее интерес сугубо профессиональный, но скоро эти книги перестали помещаться на подоконниках (в книжный шкаф их не допускали), и они расползлись по углам, заняли кухню и кладовку.

Тоня стала обмениваться ими с Любашей, брать новые в библиотеке, выделяла для их покупки часть скромного бюджета. С ними она отдыхала, чувствовала себя удивительной женщиной, примеряла на себя разные роли, отправлялась в путешествие, останавливалась в роскошных отелях, встречалась с красивыми мужчинами, то есть делала то, на что никогда бы не отважилась в реальной жизни. Ей вдруг стало это интересным.

Никаких противоречий с уроками словесности в школе она не видела. В любимой ею литературе восходила большая полная луна, обливающая тихий сад своим волшебным светом, героиня долго и грустно смотрела в окно, завершался какой-то важный жизненный этап в ее жизни. Мучительных раздумий и размышлений о смысле жизни не стремились понять ни школьники, ни их родители. Как же она от всего этого устала!

Ее новое увлечение было похоже на отдых. Она едва успевала перелистывать одну страницу за другой и наливать себе новую чашку кофе. Это было ее убежище, спасение, тихая гавань, где дышалось по-новому легко и в голову приходили не свойственные ей мысли.

Антонина Сергеевна, к своему большому удивлению, нашла себе поддержку даже в дневнике Бунина. Снимая виллу Жанетт в Провансе, писатель часто покупал бульварное чтиво на уличных лотках. Книги эти он перелистывал, даже читал и на вопросы удивленных домочадцев отвечал так: «Мне не нужны мудрые или талантливые книги. Когда я беру что-то, что попалось под руку, и начинаю читать, я будто ищу нужное, роюсь впотьмах, пытаюсь за что-то зацепиться, вообразить чужую жизнь по одной черте, по одному интересному факту. А когда мне дается готовая талантливая книга, где автор уже имеет свое видение, мне это мешает. Одна индивидуальность не хочет другой». Антонина Сергеевна успокоилась: если даже нобелевский лауреат позволял себе книги с лотков, то что уж говорить о ней?

Сыну и дочери до ее новых увлечений дела не было, и Тоня зажила по-новому. Она разрешила себе даже задуматься о возможном женском счастье, допускала мысли, которые прежде гнала бы от себя поганой метлой. Ей стало казаться, что она неправильно прожила свои юные годы, излишне рефлексировала из-за пустяков, и потому все пошло наперекосяк. Самым любимым временем стали для нее вечерние часы, когда после ужина дети разбегались по своим комнатам, убирались со стола стопки проверенных тетрадей, и она садилась на свой старый стул, доставшийся ей от родителей, ставила перед собой большую кружку в розовых цветах, горячий чайник и фарфоровую сахарницу. Вместе с теплым пледом она пускалась в увлекательное путешествие с обязательно счастливым концом.

Теперь на самом дне ее матерчатой тележки, которую она везла со школы, всегда лежали две-три книжки. Опытный читатель Антонина Сергеевна все понимала: эти романы писались очень быстро, непрофессионально, они были похожи друг на друга как братья-близнецы, но приносили радость читательницам и стабильный доход авторам, были очень востребованы, и выбраться из этого омута она уже не могла. Должно, вероятно, случиться что-то серьезное, чтобы она отказалась от того, что доставляло ей радость, добровольно.

4

Именно в это время ее посетила выпускница Алла, умная и начитанная девушка лет девятнадцати. Она уже изучала журналистику в Москве и привезла Антонине Сергеевне книгу, о которой она часто упоминала на уроках литературы. Она как-то даже держала ее в руках во времена своего далекого студенчества, но приобрести, увы, не удалось, а книга замечательная и редкая – Юрий Михайлович Лотман «Комментарии к «Евгению Онегину». Наткнувшись на неказистый серый томик в букинистическом магазине, девушка вспомнила ту, кому эта книга определенно доставит радость.

Зная, что сильного и яркого чувства от сдержанной учительницы не дождешься, Алла все-таки надеялась на то, что в душе Антонина Сергеевна такому подарку порадуется. Девушку встретили в том же самом костюме, который Алла помнила со школы, и в ветхих туфлях, проживших долгую жизнь. Немытые чашки, пыльные полки, овальный стол, то ли обеденный, то ли письменный, электрический чайник и печенье в жестяной коробке. Быт скромный и неказистый.

Девушка надеялась на интересную беседу за чашкой чая, но тут ее взгляд упал на предательски показавшиеся из-за угла стопки книг с современными глянцевыми корешками. Это свое новое чтиво учительница обычно берегла от чужого взгляда, а тут вдруг ее увидели, раскрыли и осудили. Это она знала точно, прочла по глазам. А девушка с томиком Лотмана в руках почувствовала себя обманутой, увидела в этом предательство и двуличие. Учительница литературы, так часто читавшая им Пушкина, никогда не позволяла усомниться в своей искренности. Алла считала, что у нее нет никакой другой жизни, кроме школы и преподавания. Сама того не зная, Антонина Сергеевна воодушевила Аллу на изучение языка и литературы. И напрасно учительница считала, что все ее попытки зажечь огонь в детских сердцах оказались тщетными. Попадания все же случались.

Однажды на уроке она дала совет тем, кто мечтал писать: «Купите записную книжку и заносите туда все свои мысли, замечания, отзывы на события в мире, все планы и интересные разговоры. Вы и не заметите, как из всего этого материала, безрассудно сброшенного, может получиться что-то путное. Ну, например, рассказ». Алла поступила именно так. Принести написанное не смела, боялась критики и осуждения, но советом все же воспользовалась. Так, шаг за шагом она стала писать, мысленно благодаря учителя за совет.

Еще она очень любила наблюдать за Антониной Сергеевной во время урока. Была у нее особенная страсть к хорошо наточенным карандашам. Для того, чтобы тонкой строчкой деликатно выделить нужные слова в тексте, она брала из стаканчика простой карандаш. Увлекаясь разговором или сердясь на кого-то, даже не замечая этого, Антонина Сергеевна тянулась за точилкой, доставала из выдвижного ящика лист бумаги и начинала точить, совершенствовать до невероятной остроты карандаш, истязать деревянных солдатиков с резинками вместо шляп. Таких карандашей у нее накопилось немало, но предпочтение она отдавала твердо-мягким.

Обходя класс, как королева свои владения, с обязательной книгой и простым карандашом в руке, она подходила к чьей-то парте, бессознательно брала в руки чужой карандаш со сломанным грифелем, неодобрительно качала головой и несла к своему столу. Урок продолжался, кто-то отвечал у доски, кто-то переписывал упражнение, а она, сама того не заметив, возвращала в идеальном состоянии карандаш его владельцу. Антонина Сергеевна, такая безучастная, равнодушная ко всему, что связано с чистотой и уютом в доме, такого отношения к карандашу вынести не могла. Внимательная Алла никогда не упускала это зрелище из вида и по-своему им наслаждалась. Номер исполнялся на бис много раз, но не переставал быть интересным.

И еще увлекали ее литературные признания учительницы, ее откровения. Например, Антонина Сергеевна говорила, что Достоевский не производит на нее такого впечатления, как Толстой. Чехова считала образцом во многих отношениях. Особенно восхищалась его талантом писать небольшие рассказы, в которых не было ничего лишнего. У каждого писателя есть свои хорошие и слабые строчки, есть сила и есть вода. Вот, скажем, «Метель» Пушкина. Ни одного лишнего слова, ни прибавить, ни убавить. Оттого и шедевр! А вот Чернышевского Антонина Сергеевна открыто не любила. Юрия Нагибина как писателя уважала, а как человека, приближенного к власти, не очень. И не стыдилась во всем этом признаться! Девушка хранила все в своей памяти, вспоминала и с чем-то соглашалась, а какие-то мысли у нее не приживались, но это же ни о чем не говорит! Мнения могут быть разными.

Сейчас Алла думала, что ее обманули. Для девушки от чтения литературного мусора до пустых телевизионных сериалов был один короткий шаг. Неужели все было притворством? Все это книжное величие и почитание было всего лишь привычным механизмом, заложенным в любом учителя русского языка и литературы? Механизм без малейшего чувства и искренности?

Таких, как Алла, было, конечно, очень мало. Больше всего Антонину Сергеевну тяготила бессмысленность школьных занятий. Для большинства ее учеников – в этом она была абсолютно уверена – знакомство с литературой станет лишь незначительным жизненным эпизодом. Лишь немногие откроют эти книги еще раз, надеясь отыскать ответы на интересующие их вопросы. Большинство детей ее уроки не сделают ни глубже, ни добрее. Им вообще эти занятия были не нужны. Они изо дня в день несут целый воз обязательств. Их заставляют учить многое из того, что никогда не пригодится им в жизни. Ей казалось, что она лишь делает вид, что может их чему-то научить.

Ей думалось, что пора прекратить врать детям и их родителям, а главным образом себе. Она не родилась учителем, а стать им невозможно. Надо быть, а не казаться. А у нее это плохо получается. Ее ученикам просто не повезло родиться в такое время, когда изменились ценности. Дети совсем не виноваты в этом. Как же можно их было чем-то заинтересовать, если общество требует другого? Как заставить их вылезти из панциря равнодушия, лицемерия, трусости и безверия?

Если бы она даже захотела, то все равно не смогла бы жить и работать так, как в начале ее преподавательского пути. Она размышляла о начале и о двух совершенно разных дорогах, по которым она могла пойти. Преподавание или медицина. Выбрала она почему-то первое. В этом, наверное, причина всех ее неудач. Ни мать, ни жена, ни учитель, из нее не получились. Нужно наконец это признать.

Были, конечно, удачи, но очень редко. Иногда она ловила на себе робкий взгляд умных глаз, рассматривающих ее и прислушивающихся к каждому слову с благодарностью. На нее, читающую стихи, одна запомнившаяся ей девочка смотрела с благоговением, влюбленно-доверчиво, потрясенная самим фактом того, что слово обладает таким гениальным воздействием. Оно, оказывается, способно затронуть глубину человеческой души, возбудить интерес, желание жить, видеть мир по-своему.

Сейчас так же на нее смотрела грузинская девочка Диана. И Антонина Сергеевна знала, чувствовала, кого она ей напоминает. Так смотрела когда-то и она. И выражение глаз, и лицо абсолютно такое же: хмурое, вежливое, потрясенное, задумчивое. Она тоже была закрытой, непохожей на других и какой-то покорной, как и девочка Диана. В этой покорности не было и следа того, что с ней станет дальше. Раньше в ней чувствовалось доверие к взрослым людям и некоторый страх раскрыть свое настоящее, истинное. Маленькой Тоне казалось, что все вокруг намного талантливее ее, а она лишь обладает некоторыми скромными способностями. Ничего лучше других она делать не могла, во всех она видела множество достоинств, а в себе – ни одного.

Диана, солнечная вспышка на затоптанном школьном паркете, худенькая спина, стройные ножки, тоненькие ручки и огромные глаза, была одухотворенная и неземная. Мальчики ее еще не замечали. Эта красота была не для всех, а только для избранных, умеющих рассмотреть настоящее. Диана еще только изучала себя, пробовала, нащупывала свой невинный, хрупкий голос. Кажется, она еще занималась музыкой, и Антонину Сергеевну совершенно потрясло ее сочинение по рассказу К. Паустовского «Старый повар». Тогда она, наверное, и обратила на нее внимание.

Девочка писала о мире музыки и чистой любви, о покаянии в грехе бедного слепого человека, продававшего по частям украденное золотое блюдо для того, чтобы прокормить и поддержать свою больную жену. Перед смертью он хотел покаяния и встречи со своей Мартой – таково было его скромное желание. Усевшийся за клавесин музыкант, оказавшийся Моцартом, помог умирающему увидеть распустившийся яблоневый сад, огромные бело-розовые цветы, а сквозь волшебные звуки, наполнившие комнату, показалась и юная смеющаяся Марта.

Диана писала о чарующей музыке, способной очистить человеческую душу, и о большой светлой любви. Антонина Сергеевна была довольна успехом своей ученицы, даже потрясена, но, глядя на умное личико девочки, на ее испуганные глаза, не знала, как к ней подступиться, как передать, насколько ее потрясло сочинение. Приобнять, публично выразить свое расположение или поддержку учительница не могла, не посмела. Она решила даже не зачитывать вслух сочинение девочки, зная, что класс может испортить все смехом нескольких оболтусов, обидно захихикать и тем самым выразить взрослое безнадежное отчаяние в больших глазах девочки.

И Антонина Сергеевна выразила свое потрясение, свою радость единственным возможным способом: рассказала тем, кто готов был ее слышать, о преданной любви шестнадцатилетней Нины Чавчавадзе, вдовы Александра Грибоедова, которую девочка пронесла через всю свою жизнь. Судьба «черной розы Тифлиса» тронула Тонечку до глубины души в свое время, и она часто рассказывала своим ученикам о надписи на могильной плите под памятником: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?..».

Такие дни были определенно исключением из правил. Редкими жемчужинами, которые скрываются на глубине мутного и неподвижного водоема. Чудной и музыкальной девочке Диане жилось нелегко: она несла непростое бремя домашних хлопот. Варила, чистила, скребла, готовила, помогая маме воспитывать младших братьев. И Антонина Сергеевна боялась, что жизнь может сделать так, что все выкинет, испарится, истончится, если вмешается рок и каким-то непостижимым образом не даст расцвести всем этим чудесным задаткам. Боялась Антонина Сергеевна, что случится то же, что и с ней. Пусть только не исчезнет то, что досталось этой девочке с темными волосами и большими глазами, то, что было отведено ей Божьим промыслом!

О том, что Диане живется трудно, учительница узнала от ее матери, и теперь ей стало понятно, почему девочка так живо откликнулась на ее комментарий к строчкам Пушкина:

– «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать!..». Только Пушкин мог использовать такое удивительное сочетание. Страдание как неотъемлемый компонент жизни русского человека. Помните, и Фет говорил о подобном: «Страдать! Страдают все, страдает темный зверь, Без упованья, без сознанья; Но перед ним туда навек закрыта дверь, Где радость теплится страданья». Понимаете ли вы, о чем писали великие русские поэты?

– Вся русская литература состоит из одних страданий! А где же счастливый конец? Правильно пишут в соцсетях: если тебе плохо, прочитай наши книги, и ты поймешь, что все у тебя хорошо! Вот почему бы не написать книгу о счастливых людях? – вмешался Влад, вечный спорщик и возмутитель спокойствия.

Его любимые герои жили в комиксах и обладали невероятными способностями. Влад был далеко не глупым, но с нетерпением ждал выхода очередного фильма с любимыми супергероями и утверждал, что они – настоящие победители хотя бы потому, что после возникает надежда, хорошее настроение, проблемы уходят в заоблачную даль. Влад всегда говорил с ехидством, сунув ручку в рот и развалившись на стуле. Ребята дружно гоготали и приветствовали его выступление аплодисментами. Диана, немного растерянная и смущенная, как это обычно с ней бывало, замкнулась и не осмелилась открыто протестовать. Наверное, потому что знала: у Влада союзников гораздо больше, чем у нее.

Подростки стали осуждать устаревшие книги, которые их заставляют читать в школе. Началась смута, а Влад с удовольствием смотрел на то, что получилось.

– А может быть, ваша Соня – совсем и не жертва! Кто знает, может быть ей нравилось занятие, за которое давали в то время «желтый билет»? А Достоевский сделал из порочной женщины страдалицу и заставил всех нас ей сочувствовать! – с последней парты, вынув из ушей наушники, вдруг очнувшись, заговорила Настя. Эта девочка-мальчик, смелая, часто даже безрассудная и агрессивная, не общалась почти ни с кем в классе, считая одноклассников недоумками. Она уже давно читала совершенно другую литературу: Гессе, Селинджера, Маркеса. Они были ее лучшими собеседниками.

– Ну зачем ты так, Настя? – Антонина Сергеевна попробовала вступиться. – Ты же знаешь, что это в корне ошибочное предположение. Достоевский показал, как это было противно ее совести, как она стыдилась самой себя. Женщины в то время были лишены возможности зарабатывать честным трудом. Соня, человек верующий, прекрасно понимала, ради чего идет на этот грех: она спасала от голода семью.

– Какими же надо быть дураками, чтобы заставлять нас во все это верить! Жизнь уже давно изменилась. Свидригайловы и Раскольниковы живут среди нас и преуспевают. Сони Мармеладовы зарабатывают миллионы, идут потом в бизнес и политику! А чем заняты Вы? Пытаетесь проповедовать то, что уже давно устарело? Поймите же наконец: срок годности этих ваших романов давно истек. Сошла краска, пожелтели страницы, а Вы стоите на своем. Уверена, что и в Ваше время многие так же думали, а Вы не переставая говорите о ценностях и благородстве! – Настя встала, схватила свой рюкзак, смахнула в него все книги со стола и вышла из класса, громко хлопнув дверью. Не дождавшись звонка, не получив разрешения учителя. Она в этом просто не нуждалась!

– Ребята, классика всегда остается актуальной. Во все времена. Шекспир и Чехов все еще ставятся на сценах мировых театров. Режиссеры и актеры пытаются отыскать прежде упущенный смысл, а вы отказываетесь в это верить! Настя имеет, конечно, право на свое мнение, но я с ней не соглашусь!

Антонина Сергеевна понимала, что должна была, наверное, иначе отреагировать на выходку девочки, но знала: это совершенно бесполезно. На следующий урок она войдет в класс без извинений, сядет на последнюю парту, воткнет наушник в правое ухо и уткнется в свою книгу. В конце месяца она сдаст все положенные сочинения, считая халтурой все, что пишется по шаблону, и получит «отлично». Но учительница чувствовала: девочка ее презирает, считает неискренней, глупой, старомодно-возвышенной.

С последних парт на нее и вовсе смотрели подчеркнуто равнодушно. Они вообще редко удостаивали ее своим вниманием, разве что в конце четверти вдруг оживали, вспоминали, что за плохие отметки могут лишиться заветных телефонов и подносили тетради со списанными упражнениями и найденными в интернете сочинениями, одинаковыми, будто написанными под копирку. «Гугл и ГДЗ тебе в помощь!» – шутили они, даже не беспокоясь, что Антонина Сергеевна их слышит. «Что получил? Три? Норм! Главное, не два. У тебя новый ноут? Кайф! Днюха что ли была? А че зажал?». Так они говорили между собой, с большой неохотой выжимая из себя слова, да и зачем, если «норм», «ок», «спс» прекрасно понимают другие. Ей казалось, что она со своим архаичным русским языком для них просто не существует. Можно было строить фантастические и научные гипотезы о природе их сегодняшнего поведения, таскать некоторых гиперактивных или наоборот равнодушных к психологам, искать травмы детства или бороться со странными формами аутизма, но ей представлялось это совершенно бесполезным, потому что лучше было бы предоставить им возможность нормального человеческого общения, правильного детства с куклами, машинками и книгами – этого им так не хватало. Она любила рассказ Брэдбери «Саванна». Там все как раз было написано предельно ясно. Писатель-фантаст будто смог заглянуть в сегодняшнюю действительность и рассказать о том разобщении, что ждет многие семьи. «Умный дом» заботился о детях гораздо лучше родителей, ушли в прошлое семейные обеды, разговоры за накрытым столом. Родители уступали современным технологиям, и дети с радостью проводили время по-своему.

– А скажите нам, Антонина Сергеевна, есть ли в Вашей литературе прошлого хотя бы один хороший, добрый и счастливый человек? Есть? – Влад, почувствовав поддержку одноклассников, решил продолжить спор:

– Конечно! Левин, герой романа Толстого «Анна Каренина», – на минутку задумавшись, ответила учительница. – Разве не хороший пример?

Она вдруг почувствовала смертельную усталость, потому что уже давно не знала, как бороться с этой стеной равнодушия. Это была такая мука!

– Мы это не проходили, так что пример неподходящий. Все время по программе, наверное, ушло на описание дуба и военные действия в «Войне и мире»! – подросток плюхнулся на стул, и все громко рассмеялись.

– Ах, Влад! Какие ты раньше писал сочинения! Я сразу узнавала твою руку, у тебя же есть способности! А сейчас ты потерял ко всему интерес, а ведь из тебя бы получился хороший журналист!