Читать книгу "Тихий дом"

– Да-да, очень интересно! – отзывалась Лена.

– Больше всего дятлы любят сосну, но могут поселиться и среди тополей, дубов, осин и берез. Он не любит только ельники. А почему – я не знаю… – девочка задумалась, в рассказе случился пробел.

– Ну ничего, прочитаем дома в энциклопедии, – успокоила мать. Девочка в ответ улыбнулась – выход найден.

– Знаешь, мамочка, дятел никогда не стучит по здоровым деревьям. Он выбирает старые, больные и засохшие. Проделывает углубление своим клювом и достает добычу. Так сказал Григорий Петрович.

Лена тоже улыбнулась: ее догадка оказалась верна. Что бы она делала без Григория Петровича? Как бы смогла ответить на вопросы дочери? Поблагодарив за человека, что встретился им на пути, Лена провожала взглядом бегущую дочку. Зеленая курточка очень подходила к ее рыжеватым волосам, темно-красные сапожки, самые любимые и удобные, еще и не промокающие, несли девочку вперед, не замечая луж. Она увидела нужную ей шишку и несколько зеленых колючих шариков, в которых прятались каштаны, и метнулась в сторону. Аккуратно надавив на кругляшок правой ногой, она извлекла два лоснящихся каштана, осмотрела их и осталась довольна. Лена подумала, что так же, наверное, вылупляются из яиц птенчики. В следующее мгновение Лиза сняла со спины желтый рюкзачок, предназначенный из-за небольшого размера только для прогулок, и уложила в него свои находки. Лена вдруг подумала: «Девочка-фея… Скачет среди деревьев, как у себя дома, разговаривает с ними, просит прощения. Настоящая сказка…».

Что касается Зинаиды Алексеевны, то, будучи городским ребенком, к природе и деревне она была равнодушна по многим причинам. Во-первых, глубокие мысли о вечных ценностях и духовном обогащении ее никогда не посещали. Читала она с неохотой и только по необходимости, фильмы любила с простым и понятным финалом, желательно со счастливым, гулять предпочитала только по городским улицам и магазинам. Вещи, до которых можно было дотронуться, подержать в руках, ощутить на вкус или запах, были единственным, что доставляли ей радость – так думала Лена. А, во-вторых, в детстве летние месяцы Зина проводила у дальней родни в деревне: огород, сад, лес и пруд соединялись в ее душе с работой, так что никакого бескорыстия в природе она не видела, требования физических усилий отвергала и, если и любила, то только морскую соленую стихию, где все было создано исключительно для отдыха, ныряния и плавания, то есть для радости.

Лиза отвлекла маму рассказом о древних мифах, связанных с растениями, о египетской богине, рождающей солнце и звезды. Лена, прослушав начало, не рискнула переспрашивать дочь, а она уже летела вперед, увидев что-то интересное.

– Смотри, мам! Скворечники с именами!

– Где, Лизонька?

– Вот, смотри!

На деревьях, посаженных вдоль аллеи, на высоте полутора метров, пристроились новые скворечники, еще пахнущие свежей древесиной. С первого взгляда не было в них ничего примечательного, почти такие же приносили в парк мама с дочкой: незамысловатый домик с треугольной крышей, с крылечком для пернатых гостей и длинной палкой, прибитой к стволу дерева. Все, как всегда. Ребята из художественной школы иногда даже раскрашивали птичьи домики для радости прогуливающихся – птицам уж точно было все равно. Но эти ничем особым не отличались, если не рассмотреть повнимательнее боковые стены скворечников. Лиза, как известно, могла быть очень внимательной, если дело не касалось учебы и школы. Она все еще не запомнила имена всех своих одноклассников и на вопрос мамы всегда отвечала: «А разве имена имеют значение?..». А тут вдруг обратила внимание на такие незначительные детали.

Черным фломастером на одном деревянном домике было написано: «От семьи Поповых». На другом красовалась еще одна дарственная надпись, а вот следующий поразил тем, что одновременно не только указывал на щедрого дарителя, но и выступал в качестве рекламного баннера: «Если ты не был в ресторане „Сандро“ – значит, ты не увидел главное в нашем городе!».

Лена усмехнулась. Ей почему-то вспомнилось другое: Павел Михайлович Третьяков был, наверное, более скромным, оставляя свою галерею потомкам. Лизе мама объяснила все легче и обошла острые углы. Даже благотворительность, так она считала, в большинстве случаев должна быть тихой и скромной – что уж тут говорить о скворечниках?..

17

Никаких сомнений у Лены не было. Видя, как радостна и воодушевлена мама, с каким детским интересом она принимает подарки, ей стало ясно, что затея с празднованием дня рождения была верной.

Гости стали подходить к пяти. Зинаида Алексеевна в новом элегантном сером платье, с прической, над которой поработал парикмахер, провожала всех к накрытому столу и принимала поздравления. Лиза все-таки нарисовала ей открытку, написала стихи и пожелания и торжественно вручила осеннюю композицию, уместившуюся на плетеной тарелочке. Бабушка ее дежурно поцеловала, мельком рассмотрела подарок и положила его на книжную полку. Лениной коробке она уделила больше внимания. Кухонный комбайн ее, похоже, порадовал: теперь можно измельчать овощи для салатов и борща гораздо быстрее и даже делать суп-пюре. Остальные гости принесли цветы, конвертики с надписью «Купи себе подарок сам», корзинку с фруктами, шелковый платок, уютный костюм для дома и что-то еще. Приоткрывая упаковку, Зинаида Алексеевна благодарила, шептала благодарности и удалялась на кухню, проверяя, все ли в порядке с блюдами.

В качестве Лениной помощницы добровольно вызвалась выступить Лиля. Она же хотела выбрать минутку и убедить Зинаиду Алексеевну показаться врачу, с которым уже договорилась. За столом говорили все: желали здоровья имениннице, поднимали бокалы за ее дочку и внучку, благодарили за вкусное угощение. Зинаида Алексеевна старалась уследить за всем и за ходом беседы в частности. Хотя ее усадили во главе стола, она, радостная и энергичная, все же порывалась встать и сбегать на кухню, боясь, что Лена все-таки упустит что-то важное. Мать время от времени беззлобно, как казалось Лене, подшучивала над кулинарными экспериментами дочери и подчеркивала, что на своем столе в свой день рождения хочет видеть те блюда, что ей нравятся, без всяких там излишеств и новомодных продуктов. Лена и не собиралась идти на конфликт и приготовила только то, что хотела мама. Грибной суп-пюре был отвергнут в пользу курицы с грибами, салату с морепродуктами именинница предпочла «Селедку под шубой», а запеченные вместе с овощами ломтики мяса так и не дождались своей очереди. Зато и дети, и взрослые позабавились с пельменями: монетки с сюрпризом на этот раз по заказу достались самым маленьким гостям.

Ужин завершился Лениным пирогом. Все похваливали его достоинства, фрукты были крупные, ароматные и мясистые, тесто тонкое, сахарная пудра припылила румяную корочку, и мороженое оказалось как нельзя кстати. До принесенного гостями торта дело так и не дошло.

Лена ела мало и с интересом наблюдала за веселой матерью. За день Лена надышалась на кухне, напробовалась и к вечеру совершенно потеряла аппетит. Однако после хорошего вина головная боль отступила, краски вокруг стали ярче, голоса громче, и было ясно, что вечер удался. Зинаида Алексеевна тоже раскраснелась, прическа слегка растрепалась, выпустила несколько прядок. Хозяйка открыла окна, впустив свежий воздух, вспомнила бедного Володю, ушедшего так рано и не сумевшего порадоваться такой прекрасной внучке. Бабушка подозвала играющую с детьми Лизу, приобняла ее и сказала несколько теплых слов в адрес девочки. Та, немного удивившись вниманию со стороны бабушки, улыбнулась и, дождавшись момента, когда можно будет улизнуть, вернулась к игре.

Лена поняла, что сегодня поговорить с мамой о враче не получится. Хотя Зинаида Алексеевна все так же весело болтала и смеялась, к девяти вечера она была уже не так оживлена. Под воздействием вина, эмоций и усталости, глаза ее слипались, улыбалась она уже не так естественно, а когда неуклюже поднялась со стула, унося пустое блюдо на кухню, стало ясно, что всем пора восвояси. Никаких речей с благодарностью, конечно, не было: сославшись на старость, именинница выбралась из-за стола и стала провожать гостей.

Скоро их осталось только четверо. Лилин Игорек, наевшись, убежал домой, к своему компьютеру. Подруги решили перемыть всю посуду именно сегодня, Лиза разместилась с книгой в кресле, которое так любил ее дед, а Зинаида Алексеевна прилегла на диван. Лицо ее смягчилось, прическа покосилась и совсем растрепалась. Лена укрыла ее мягким пледом и вернулась на кухню. Молодые женщины убирали в молчании: мыли, вытирали, расставляли посуду по местам. Тишину в доме нарушала только музыка из радиоприемника и негромкое позвякивание фарфора и стекла.

– Кстати, – вдруг сказала Лиля, – мама твоя пообещала мне, что сходит в следующую среду с тобой к врачу. Я договорилась, он хороший специалист. Попасть к нему не так-то просто, но он согласился выделить вам время.

Лена почувствовала, что с души упал камень.

– Когда же ты успела с ней поговорить? – прокомментировала она.

– Да какая разница? Главное, что она согласилась!

Лена обрадовалась и подумала про себя, что очень надеется, что мама дала согласие не под воздействием выпитого вина и эмоционального подъема. «Надеюсь, она понимала, что делает…».

– Ну все, девочки! Хватит на сегодня! – в дверях стояла Зинаида Алексеевна и бесцеремонно провозглашала, что всем пора на выход.

– Идите-ка вы домой. И мне пора спать. И утром рано мне не звони, – она обратилась к дочке. – Я подольше посплю, а потом получше рассмотрю свои подарки. И забери себе что-то из еды, если хочешь. Мне все равно этого неделю не съесть! Мне нужно хорошо выспаться!..

Лена поморщилась, вспомнив, какие сюрпризы может принести ночь, но сразу же отогнала эти мысли. Мама была сегодня так весела и так довольна, что спать должна крепко и счастливо, как ребенок.

Зинаида Алексеевна придирчиво осмотрела чистую кухню, собранный стол, покрытый уже обычной скатертью, осталась довольна и стала поторапливать медлительную внучку.

– Идите, идите, я очень устала, – ее рука нежно легла на плечо Лизы. Дочку она не поцеловала – не было между ними таких правил. Если кто и целовал, так это Лена. Мама милостиво подставила щеку, одной рукой она держала ночную сорочку.

– Как же я люблю свой дом!.. – вдруг она сказала напоследок, выключая свет в комнате и явно собираясь отправиться в ванную. Лена метнула тревожный взгляд на мать, хотя Лиля не поняла, что в этой фразе особенного. Она не спросила, а подруга не стала объяснять. День был длинный, суетный и наконец подошел к концу.

Женщины вышли на улицу. Лена осмотрела темно-синее небо, усыпанное звездами, и мамино окно с горящим ночником. Никаких опасений в ней не было, день прошел слишком хорошо, мама осталась очень довольна. В следующую среду покажемся врачу и все наладится. Должно наладиться. Обязательно.

Зинаида Алексеевна знала, что после шестидесяти ее судьба пошла под горку. Особенно ненужной она ощущала себя после смерти мужа. Сейчас она и не сказала бы ничего определенного про свое материнское чувство. Лену она, конечно, любила – а как можно не любить свое дитя? Но всегда, даже в пору дочкиного младенчества, в ней жило ощущение себя самой. Помимо матери и жены она отчетливо ощущала свое собственное «я», прислушивалась к своим желаниям и никогда не делала того, что не хочет. Ну, или почти никогда, работа здесь в счет не шла.

Она продолжала жить и копошиться по дому, но исчезло в ней какое-то острое наслаждение настоящей минутой, чувство слияния со временем, со своей жизнью. И домашняя суета сохраняла лишь общую формулу былого семейного счастья. Сейчас это был пустой панцирь. Не было больше понимающего взгляда рядом, все погрузилось на дно памяти. Жизнь, особенно теперь, огорчала ее своей пустотой, бессмысленной тратой времени.

Подгоняя дочку и теребя ее напоминанием о том, что часики тикают и пора бы уже обзавестись семьей, Зинаида Алексеевна была искренней. А теперь она ощущала, что не испытывает особенной любви к внучке, хотя, конечно, никогда бы в этом не призналась. Лизу бабушка не понимала и недоумевала, какими же занятиями она заполняет свои дневные и вечерние часы, что ее на самом деле волнует.

Перейдя семидесятилетний рубеж и находясь уже на половине своего пути к восьмидесяти, Зинаида Алексеевна знала, что женщина в ней еще не умерла. Ей нравилось за собой ухаживать, покупать новую одежду, чувствовать на себе взгляд мужчин. Выждав положенное количество времени после смерти мужа, к ней потекла очередь женихов, среди которых были как вдовцы, так и разведенные. Один, особенно настойчивый, предлагал ей переехать загород, жить в свое удовольствие в большом доме и украсить своим пребыванием его одинокую жизнь. Зинаида Алексеевна, оглядев претендента придирчивым взглядом, ответила, разумеется, отказом: Володю ей никто не заменит, а себя в качестве дешевой рабочей силы она не видела. Память цепко хранила трудовые каникулы у родни в деревне. Но в целом – этого не признать было нельзя – ей нравилась и его настойчивость, и белая рубашка, которую он специально надел к этому случаю, и то, как он робко топтался у ее дома, не осмеливаясь войти и поджидая, когда она спустится сама. Завистливые соседки наверняка не упустили из вида такого кавалера. И это тоже Зинаида Алексеевна, конечно, не без удовольствия подмечала.

Совершенно по-другому вела себя дочь, поставив на себе жирный крест, в свои-то сорок. Неслучившийся брак, по мнению Зинаиды Алексеевны, не должен был лишить ее радости жизни: ишь ты, какая проблема, не он, так другой!.. Вместо того чтобы заняться собой, Лена после рождения дочери опустила руки. Их отношения с матерью разваливались из-за этого тоже – так считала Зинаида Алексеевна. Видно было, что внучка для дочери была отрадой. Балуя ее и многое позволяя, Лена совершала непростительную ошибку. Сама Лена в младшей школе была достаточно самостоятельной, а внучка в свои почти одиннадцать может легко потеряться по дороге домой. В этом и во всем остальном Зинаида Алексеевна чувствовала огромную ошибку дочери. Смысла в такой опеке она не видела, зато чувствовала нарушение эмоционального баланса. Дочка раскладывала по тарелкам матери и дочери неравные порции своего внимания, ведь это ее, Зинаиды Алексеевны, часы были сочтены, с ней нужно было возиться, а не со здоровой дочерью, которую бросает из стороны в сторону. Напрасно в редкие мгновения, когда бабушка была настроена на разговор, она хотела допытаться, кем хочет быть внучка, как учится и какие отметки получает. Лиза отмалчивалась, тискала своего кота или морскую свинку, а чаще сидела, уставившись в книгу и что-то бормотала – и ни одного внятного слова!

Зинаида Алексеевна огорчалась пустой тратой дочкиного времени, тем, что она не ценит свои золотые годы. Каждая молодая минута сейчас важна, а она тратит время впустую, вместо того, чтобы привести себя в порядок, выйти на нормальную работу и предоставить Лизе самостоятельность.

Однажды, когда внучке было года три, одна из старых приятельниц спросила Зинаиду Алексеевну, помогает ли она дочери. Та ответила очень резко: «А чем я могу ей помочь? Я сама живу на пенсию!». Ее вдовство совпало с рождением внучки, и она была искренне уверена, что она, а не молодая и здоровая дочь нуждается в помощи. Приятельница пояснила, что имеет в виду заботу о внучке, прогулки, возможность хотя бы частично освободить дочь от домашних забот. Бабушка опять высказалась категорично: «Мы с Володей и так сделали все, что могли – отдали ей двухкомнатную квартиру. Я считаю, это большая помощь».

Зинаида Алексеевна отлично понимала, что жизнь делится на прошлое, настоящее и будущее. Все ее самые лучшие воспоминания и события безвозвратно остались в прошлом. Она не могла и не хотела принять то, что эти три женщины, она, дочка и внучка, находящиеся в одной комнате, имея разное прошлое и будущее, в этот единственный момент делят между собой общее настоящее, и этот единый миг, особенно по сравнению с целой жизнью, выпадающий так редко, и есть их общее крепкое единство, их поразительная связь, ее продолжение. Именно в них ее будущее, ее и Володи, их возобновление, их новая реальность. Этого она понять не могла и разглядывала своих девочек придирчиво, сердито, с предубеждением, не желая признать, что при всем различии и моментах непонимания, именно в дочери и внучке сосредоточен особый смысл ее пребывания в настоящем времени.

За пару недель до дня рождения Зинаида Алексеевна, заметив ранним утром, что свет в ее квартире горит тускло, грязно-желто и едва освещает кухню, позвонила в электросеть. Ребята не торопились: прибыли через час, когда никакой нужды в освещении не было – за окном уже рассвело. Осмотрев все дома и поковырявшись в щите на площадке, они сказали, что все у нее нормально, ложная тревога. Зинаида Алексеевна к соседке не пошла: ситуация с кошками и полуночным стуком в дверь навсегда разделила соседей на две группы. Были воздержавшиеся (к их числу Зинаида Алексеевна относила квартирантов и молодых, недавно появившихся жильцов) и те, кто ее возмущение не поддержал. Не ожидая ни от кого помощи, на следующий день, около восьми утра она снова сделала вызов. На этот раз с ней были откровенно грубы: все у нее в порядке, нужно сменить очки, свет не может быть разным, для всех жильцов лампочки Ильича горят одинаково. На третий вызов уже никто не приехал, ей грубо ответили и положили трубку, едва услышав адрес и фамилию.

Окунувшись в приятные приготовления ко дню рождения, Зинаида Алексеевна на время обо всем забыла, но вывод для себя все же сделала: соседи хотят ее отсюда выжить и делают все, чтобы лишить ее ума. Свет в день рождения горел ярко, как и положено, кошек на время вывезли, ночью перестали стучать в дверь, но все-таки Зинаида Алексеевна неделю назад решила, что нужно переезжать. Это единственный выход, если она хочет продлить себе жизнь.

Конечно, она обо всем рассказала дочери, и та ее не поддержала – еще одно разочарование. Вместо этого стала все настойчивее упоминать одного врача. Конечно, посоветовалась со своей Лилькой, и они решили, что таблетки решат все. Зинаида Алексеевна очень хорошо знала, как себя вести с дочерью. Она несколько дней была холодна и обижена, отвечала сквозь зубы, устроила неприятную суету, пару дней не поднимала трубку. Встревоженная дочь, конечно, приезжала, но дверь ей никто не открыл. Из тонкой щелочки, сквозь занавеску она видела, как Лена сидит с дочкой на скамье у подъезда, а потом о чем-то переговаривается с соседкой. Та наверняка убедила дочку, что видела Зинаиду Алексеевну сегодня утром и все с ней в порядке.

На следующий день, по-прежнему не отвечая на звонки, Зинаида Алексеевна решила уйти после обеда из дома. Зная, что дочка обязательно явится, забрав Лизу со школы, она решила, что все должно быть по-честному: ее не окажется дома. Потом-то, конечно, состоялся разговор, но Лена была уже готова и послушно повезла мать в агентство по недвижимости.

Бойкая девица, нехотя оторвавшись от компьютера и сразу же потеряв к ним интерес, объяснила, на что они могут рассчитывать в случае продажи их однокомнатной квартиры. Перспектива оказаться в другом районе или в небольшой квартирке с общим двором в центре города Зинаиде Алексеевне не понравилась. Еще несколько дней они провели в поисках и даже съездили по нескольким адресам.

Одна квартира, такой же площади, что и родительская, нуждалась в срочном ремонте, и жить в ней было категорически невозможно. А другая поначалу очень понравилась Зинаиде Алексеевне своим расположением: в центре города, в старом двухэтажном доме, в непосредственной близости от рынка, парка и поликлиники. Но внутри все оказалось очень печально: балкон был таким ветхим и крошечным, хотя и увитым кованой решеткой, что выходить на него не было даже смысла, так же негде было бы повесить белье. Комната оказалась достаточно большой, с высокими потолками, а кухонька крошечной. Хозяйка, приблизительно одних лет с Зинаидой Алексеевной, ходила по дому жар-птицей, в длинном свободном платье, на котором вились высоченные деревья, будто в джунглях, и пели экзотические птицы с ярким оперением. На руках, при каждом взмахе крыла, гремели браслеты, впивались в фаланги пальцев кольца с крупными каменьями. Хозяйка при полном макияже собиралась сварить им даже кофе, и в этом виделся Зинаиде Алексеевне добрый знак, привет от Володи, но Лена вдруг очнулась от птиц и спросила, возможно, невпопад о ванной комнате и туалете. «Да, действительно, – подхватила Зинаида Алексеевна, – а где размещаются удобства?». Хозяйка улыбнулась и с видом фокусника, который сейчас покажет главный свой трюк, долженствующий взорвать арену цирка оглушительными аплодисментами, подошла к занавесочке, прикрывающей что-то в кухонном уголке, и широким жестом ее одернула. Там ослепительной белизной сиял кукольный унитазик, умывальник для гномов и серебристый душ со сливным отверстием. Зинаида Алексеевна лишилась дара речи, увидев такое волшебство. Она только представила, как утренние запахи скворчащих на кухне оладьев смешиваются с освежителем воздуха, как разливается вода в умывальнике и шумит бачок, а главное, что она навсегда лишится возможности принять теплую расслабляющую ванну, как сразу же решила отказаться от кофе и вылетела вон.

Вспоминая вечером эту забавную встречу и женщину жар-птицу, Лена подумала, что ей не хватало для пущей убедительности чалмы, чтобы окончательно превратиться в факира, который являет зрителям вместо предварительно посаженной туда дрессированной собаки вдруг белого голубя, сидящего на гномичьем умывальнике.

Мама в чудеса не верила и по дороге к остановке возмущалась, как может жить женщина таких почтенных лет в таких ужасающих условиях, без малейшего комфорта. По ее мнению, в старости человек заслужил все самое лучшее: вкусную еду, хорошую одежду, покой, заботу и удобную жизнь.

Хлопоты с предстоящим праздником и другие очевидные факторы способствовали тому, чтобы о переезде Зинаида Алексеевна больше не заговаривала. Лена, понятное дело, молчала тоже. Увидев счастливую мать в окружении гостей и подарков, она решила, что та отбросила бредовую мысль, связанную с переездом. Что ж, если понадобилось несколько убитых и нервных дней, чтобы ее убедить, то ничего тут не поделаешь. Удивила фраза матери о том, как же она любит свой дом, но Лена списала все на приятную усталость, эмоциональный подъем и выпитое вино. Главное, что она осталась всем довольна и снова полюбила свою квартиру.

Как бы то ни было, сердцевина механизма, вращающего ход жизни, уже дала сбой. Пружина в часах, что приводит в движение колесики, соскочила или сломалась. Колесики еще крутились, стучали молоточки, перемещались стрелки, но они уже показывали неверное время, колесики и зубчики за никчемным циферблатом вращались вхолостую. Мама стала функционировать так, как это делали сломанные часы, – это Лена уже прекрасно понимала. И время всегда показывалось таким, каким диктовал его невидимый механизм внутри ее бедной головы.