Читать книгу "Тихий дом"

Дом его имел странный запах: кофе, ванили и, кажется, кардамона. Пахло теми вещами, которые здесь были и теми чудесными странами, что ему еще предстоит посетить. Пахло мужским домом, техникой, теплом, что льнет сейчас к ней. И в этом новом пространстве она внезапно поняла, что будущее больше ее не страшит. Дыра в мироздании вдруг оказалась заполненной, обрела целостность, свободу и надежду.

И она вспомнила, как на прошлой неделе со школьной ярмарки Лиза принесла ей забавную деревянную брошку с выжженным на ней рисунком: несколькими штрихами был обозначен кит и китенок, плывущий в глубокой волне. Смешной, улыбающийся кит вместо пирожков, что они напекли для ярмарки, и вместо нескольких старых книг, которые никто читать уже не будет. В их семье считалось, что Ленино животное, вернее, ее птица – это сова. Совушек привозили ей подруги, дарили друзья, покупали родители, а тут вдруг кит. Лиза была рада такой находке, а Никита бы очень удивился, узнав о сове – с птицей он, оказывается, угадал!

23

Лилька с интересом разглядывала Зинаиду Алексеевну. Другого способа показать ее врачу не было. Идти на прием она категорически отказывалась, в дом чужих тоже бы не пустила, и Лиля договорилась так: постарается все, что видит, донести до невролога, что-то сразу же фиксировала в памяти, о чем-то спрашивала так, как ее научили, измерила давление, между делом осмотрела препараты, что лежали на прикроватном столике, продолжая вести непринужденную беседу, отпивая травяной чай из старой чашки, которую Лиля помнит еще со школьного детства. Кажется, Ленкин папа привез этот чайный сервиз из какой-то командировки. Зинаида Алексеевна по советской традиции бережно хранила его в серванте, не позволяя никому пользоваться им даже по праздникам, а потом стала изредка доставать по чашечке, баловать себя, понимая, что ни дочка, ни внучка никогда этого не оценят и не будут относиться к дорогим ее сердцу вещам с такой любовью и осторожностью.

Разговор шел вроде бы ни о чем, вспоминали «бедного Володю», прошлись по общим знакомым, Зинаида Алексеевна задала Лильке любимые вопросы о том, сколько зарабатывает она, ее муж, как учится «Игореша» и что за глупость происходит с современными детьми, помешанными на компьютерах и телефонах. Вот и Ленка совсем сошла с ума, просиживает весь день дома, перед компьютером и считает, что у нее есть нормальная работа. В ее, Зинаиды Алексеевны, время женщины одевались должным образом, носили строгие костюмы, туфли, хоть на небольшом, но все же каблуке, делали прическу, ухаживали за собой, а тут («Ты только посмотри, Лиль!») полный упадок и запустение. Одни спортивные костюмы и кроссовки, в которых все в детстве на физкультуру ходили и бегали в парке.

– Теть Зин, сейчас такая мода. Называется то «спортивный шик», то одежда в стиле «кэжуал».

– Ой, не говори ерунды! Какой там шик? Это же одежда для дома. А вот еще что! Носят юбки и платья с кедами или кроссовками – не знаю, как правильно они называются. Это все от лени, от того, что женщины махнули на себя рукой!

Зинаида Алексеевна всегда была крепким орешком, спорить с ней – себе во вред. Раньше бы ситуацию легко разрешил «бедный Володя», сказав пару-другую фраз и успокоив пыл своей «Зинули», но сейчас приходилось молчать. Лиля подругу очень хорошо понимала: с такой мамой не отдохнешь, не придешь к ней поплакаться, не поговоришь о сердечном, не услышишь поддержки.

– Вот ты, Лиль… на работу ходишь в приличном виде. Утром уходишь – вечером возвращаешься. На работе тебя уважают, прислушиваются, муж любит, вечером тебе есть, что рассказать за семейным ужином. А у Ленки что за работа, скажи мне?

– Теть Зин, если бы врачи могли консультировать по телефону, ставить диагноз по видеозвонку, никто бы не ходил на работу, поверьте мне!

– Слава Богу, до этого еще не дошли!

– Хотя и сейчас уже есть такие мошенники, и люди им верят.

– Да-да, я видела сюжет об этом по телевизору. И такие деньги отправляют за какие-то выдуманные лекарства! Ужас, да и только! Вот на прошлой неделе…

Лиля слушала рассказ Зинаиды Алексеевны и удивлялась. Подробный, связный, с точными деталями, со способностью к осмыслению, с критикой и анализом ситуации. Ни тени расстройства, маразма или деменции. Но почему, а главное, как все это уживается с агрессией, с ночными видениями, о которых она говорит как о реальности, с полной уверенностью, так, как Лилька рассказала бы о том, что было вчера вечером в ее семье? Никаких ответов невпопад, мимоходом, никаких видимых затруднений с воспоминаниями из юности и из их с Ленкой детства… Нет, этой задачи ей никогда не разрешить… Какая-то игра сознания в прятки. И все та же, еще с молодости, непреклонность, с которой Зинаида Алексеевна отвергает чужое мнение и отказывается принимать меняющуюся жизнь. Никакого тепла и чуткости к дочери и внучке, и вместе с тем показное, неестественное сочувствие к героям телевизионных шоу и к стареющим артистам…

Заметив уход в себя собеседницы, ее погруженность и даже нахмуренность, Зинаида Алексеевна предложила Лиле еще одну чашку чая и перетертую с сахаром клубнику. Лиля с поспешностью согласилась и снова включилась в разговор.

– И я тоже не хожу на работу в костюме и блузке, теть Зин! Потому что у меня белый халат, а что под ним – никому не интересно.

– Ну это другое дело! Это твоя форма! Но платье-то у тебя есть?

– Платье есть, – согласилась Лилька, – но ношу я его очень редко.

– А у Ленки и того нет!

Лиля подумала, что одно платье у подруги она уж точно видела. Новое в белый горох, и понравившиеся бы Зинаиде Алексеевне «лодочки», но об этом знать ей пока не нужно. До тех пор, пока не решится сама Лена.

– Из-за этой вашей одежды, которую вы украли у мужчин, из-за этих ваших джинсов и спортивных костюмов, они стали похожи на баб! Веревки на шее носят, волосы отрастили, ноги открыли, шорты носят. Никто меня не переубедит! Это не просто некрасиво, а отвратительно!

Лилька про себя хихикнула и подумала, что Никиту тоже лучше тете Зине не показывать. Так и видела, какими словами она наградит Лениного ухажера прямо с порога, но сдаваться не стала:

– Не смешите меня, теть Зин! А хиппи? А «Битлз»? А джинсы, за которыми гонялось ваше поколение? Все это тоже уже когда-то было!

– Давай, давай! Защищайся! Но я-то знаю, что права! Мир сошел с ума!

Лиля замолчала, потеряв нить разговора и оглядываясь на часы. Не смогла они ничего понять из этой встречи, не связала мысли, не соединила нить в местах обрыва. Ясно только, что пожилая женщина о себе говорить не хочет, пытается скрыть от окружающих свое состояние или искренне верит в то, что это происходит с ней на самом деле.

– Хочешь еще клубники? – предложила хозяйка.

– Нет, спасибо, теть Зин, мне уже пора. Перерыв мой закончился. Я попрошу, чтобы вам дали новый рецепт. А с давлением все нормально. Для вашего возраста даже хорошо. Таблетки принимайте, за сердцем следите. Если будут жалобы…

– Все мои жалобы ты знаешь! Поговори с Ленкой, пока не поздно, пока она не потеряла товарный вид. Пусть возьмется за себя, найдет нормальную работу и оставит девчонку в покое. Хватит ее опекать!.. Вот вы были самостоятельными, сами домой ходили со школы, уроки делали, а эта все провожает ее и встречает, а лет Лизе уже десять или одиннадцать – точно не помню.

Зинаиду Алексеевну было уже не остановить. Ко всем упомянутым выше претензиям она добавила ненавистный ей плед по имени «няня». Лиля прекрасно знала эту историю, но негодования бабушки не разделяла. Скорее относилась к этому как к милой детали, свидетельствующей о том, какой Лиза все еще ребенок!

Прежде на этом небольшом детском одеяльце темно-синего цвета сияли ярко-желтым цветом золотые пятиконечные звездочки. Все они: и небо, и звезды, и молодой полумесяц с сияющим на нем плюшевом мишке – говорили о сказочном небе и должны были нежно укрыть младенца и увести в волшебную страну с чудесными сновидениями. Наверняка, так оно и было, потому как Лиза пледик свой очень любила. Любила настолько, что не ложилась без него спать. Уткнется в мягкую подушку, укроется своей волшебной сказкой, схватит для пущей уверенности крошечными пальчиками уголок и сладко спит.

Шли годы, плед терял свою некогда яркую окраску, тускнели золотые звезды вместе с молодым месяцем, еле виднелся катающийся на нем бежевый медведь, ночное небо на глазах светлело в ожидании наступающего утра, а десятилетняя Лиза по-прежнему не ложилась без него спать. Он уже давно не укрывал ее полностью, но она упрямо накручивала на палец узелок, теребила в руках свою «няню» и никуда не уезжала, прежде не удостоверившись в том, что «няню» взяли с собой.

Зинаида Алексеевна раздражалась праведным гневом, требовала выбросить эту «безобразную тряпку» в мусоропровод, но все было совершенно бесполезно: Лиза, казалось, собиралась сохранить плед на всю жизнь.

Лиля уже устала от тягости разговора. Общение было не из легких. Зинаида Алексеевна, конечно, трудный пассажир и очень непреклонный. Кажется, раньше она была мягче. Интересным образом в ней сочетается сочувствие к несуществующим киногероям или к тем, кого она видит исключительно на экране телевизора, с категоричностью по отношению к единственно родным людям. И эти странные выпадения, о которых говорила Лена. Если бы это ее страшило, она бы с кем-нибудь поделилась. Но пока она упрямо держит их в себе и пытается скрыть. Может быть, ей неловко?..

О Лене Лиля говорить совсем не собиралась. Чувствовала в этом какое-то предательство что ли… Будто совершает дурной поступок… Крестницу она любила какой-то тихой нежностью матери, не имеющей дочки, но втайне о ней мечтающей. Обсуждать подругу ей не хотелось, понимая, как ей непросто кружиться и выживать совершенно одной. Чего бы этим трем женщинам, единственно родным в этом мире, не любить друг друга и не поддерживать? Однако прежнего, легкого и счастливого общения понимающих друг друга людей, как это было при дяде Володе, больше не получалось, и это было очевидно. Мать не могла принять того, как живет ее взрослая дочь, во всем осуждала ее и совсем не сочувствовала. Лена пыталась окружить заботой и дочь и мать (последнее скорее из чувства долга), а маленькая Лиза, чуткая и чувствительная, интуитивно понимала, что бабушка ее не любит, и закрывалась в том мире, где была счастлива.

– Лиль, скажи мне, ты кладешь в борщ или в суп зеленый болгарский перец?

Зинаида Алексеевна опять шагнула туда, куда Лиля не ожидала. За разговорами ни о чем, за пустыми словами невозможно было спросить о главном, убедить ее показаться врачу, а тут вдруг перец.

– Кажется, нет, – Лиля жалобно улыбнулась, пытаясь вспомнить о такой нелепице, как перец. Честно говоря, готовить она не любила.

– Вот! – Зинаида Алексеевна торжествовала. – И я не кладу! А вот Лена добавляет. А я ей говорю, что это неправильно. И это ее… забыла слово, кажется, ризотто – настоящая рисовая каша, честное слово! Зачем переводить продукты? Рис – отдельно. Овощи и мясо – отдельно. И откуда она всего этого набралась? Вот в наше время все мечтали о кулинарной книге. Толстая такая была, передавалась из поколения в поколение. А продукты в ней, честное слово, диковинные. Где их было взять в дефицитные годы? Но все равно о такой книге мечтали все. И рецепты переписывались от руки, и что-то вырезали из журналов и настенных календарей. А что путного можно сейчас найти в вашем интернете?..

24

Зинаида Алексеевна после некоторых сновидений просыпалась в своей комнате в несколько странном состоянии. Голова чумная и пустая; уже приподнимаясь с подушки, она понимала, что, хотя она уже вернулась, уже здесь, но все еще немного там, так просто ее не отпускали. Сны она прекрасно отличала от того, что на самом деле происходило с ней ночью.

Володя снился ей очень редко, почти никогда. Перед годовщиной его смерти она поехала утром на кладбище на такси, попросив водителя немного ее подождать. Были вроде бы недавно, привели все в порядок, но, увидев упрямо пробивающуюся траву, решила такси все-таки отпустить. Пришлось немного повозиться и уж только потом присесть на скамейку, посмотреть на голубое небо с плывущими в нем белыми облаками, положить цветы, заботливо протереть принесенной из дома тряпицей Володину фотографию и поговорить с покойным мужем.

Зинаида Алексеевна рассказывала ему все подряд, что приходило в голову. Как на глазах меняются люди, растут цены на продукты и коммунальные платежи, как она забросила дачу и нет никаких сил туда больше ездить. Упоминала, конечно, что Лена все еще одна и так, похоже, и будет, а внучка растет странным, неотзывчивым ребенком, которого бабушке не понять. Ей виделось, что Володя тихо и участливо ее слушает, не перебивает, даже в тех местах, где он с ней не согласен, как смотрит на нее своим чистым светлым взором и все так же обожает свою Зинулю.

Легкий ветерок коснулся ее заплаканного лица, слегка припустился несерьезный дождь, непонятно откуда взявшийся, а потом вдруг затих. Кошка, серая, ухоженная, заскучав, перебралась из соседней ограды к Зинаиде Алексеевне, села на потемневшую от дождя скамью, улыбнулась и дружески так, сердечно, замахала хвостом. Кто-то бы подумал, что эта кошка пришла к ней неслучайно, и вспомнил бы о Луньке, любимице Володи, но Зинаида Алексеевна так не рассуждала, а просто решила, что здесь очень уж хорошо и тихо, и позвонила дочке. Так и сказала, что сижу, мол, на кладбище, с папой разговариваю и так здесь хорошо, спокойно и безлюдно, что идти домой даже не хочется. Ленка, эта дуреха, так испугалась, что стала спрашивать, как она себя чувствует и заобещала немедленно приехать. Зинаида Алексеевна в ответ только засмеялась: так я сама уже домой собираюсь, нечего тебе тут делать!

А ночью Володя-то ей и приснился. Его самого она не видела, а вот голос его, тот, который она бы ни с кем не спутала, слышала отчетливо. Она так же сидела внутри крашеной оградки, ветерок шевелил ее волосы, на скамье рядом лениво растянулась, разлеглась та самая кошка. Место было настолько знакомое, освещенное солнечным светом, что не стоило даже сомневаться: это происходило с ней на самом деле, но, проснувшись поутру, Зинаида Алексеевна с уверенностью определила, что это был именно сон. Не было в том сне никакого бессилия или тоски, страха и неприятных деталей, что могли бы ее напугать. Наоборот, яркий и приятный солнечный день, аккуратные ряды могилок, поперек дороги лежал поваленный недавним ураганом тополь, чувствовался даже запах увядающей листвы, а какая-то женщина, очевидно, тоже идущая кого-то проведать, шла по дороге, разглядывая новые могилки, выросшие, как грибы после дождя, и перешагивала через пласты подсыхающей листвы. В тот же самый момент, отвлекшись на минуту на женщину, Зина услышала его голос, зовущий откуда-то из глубины холмика, из-под памятника, где простыми буквами и цифрами была обозначена длина его жизненного пути. Слов она точно не помнила, но он звал ее к себе, просил прилечь рядом. Здесь, мол, так тихо и тепло, Зинуль, иди ко мне…

Проснувшись, она не испугалась. Потому что после тех слов все сразу сдвинулось и стало утекать прямо на глазах. Она поняла, что находится дома, спустила ноги на пол и собралась с мыслями. То сновидение мгновенно отступило перед начинающимся утром, пробежало, как тень от облаков пробегает по полю, и скрылось перед жемчужным светом нового дня. Ясный, свежий голос мужа ушел в печальное и бесприютное место, где ему и должно быть.

Она знала, что сны находятся в странной зависимости от обыкновенного дневного мира, есть какая-то логика в этих переходах, связь между тем, что происходит днем и является ей ночью. Была у Володи, думала о нем – вот он ей и явился.

Совершенно иное дело со звонками и ночным стуком. Время от времени в дверь ее все же колотили, и каждый новый удар бил прямо в голову, в виски и в затылок. Он был похож на состояние, которое она испытывала при высоком давлении. Ей чудилось, что голова ее в тисках какого-то шлема, тяжелой железной каски, и боль опоясывала все, начиная от затылка и заканчивая лбом и височной зоной.

Просыпаться было не нужно, потому что на этот раз она не спала. Невидимая бор-машина впивалась в лобную часть, боль становилась все сильнее и нетерпимее, ее будто вовлекали в черную бездну. Потом, когда чудовищная машина отключалась, она слышала этот стук все более отчетливо, уже извне, и, наскоро одевшись, бежала к двери. Там, как и раньше, никого не было, но она знала, что это соседи, которые ее ненавидят. Множество неприятных и мутных людей были способны на такие поступки. Среди них и та блондинка с третьего этажа, которая когда-то давно имела свой постыдный интерес к покойному мужу Зинаиды Алексеевны.

Ей даже не приходилось напрягать свою память, после стольких-то лет, чтобы восстановить детали. Лена еще ходила в школу, когда Володе удалось наконец купить старенькую машину. Повозиться пришлось немало, прежде чем муж смог по утрам отвозить любимую Зину на работу. Ленка все хотела впрыгнуть вместе с ними в теплое пространство, но родители уезжали рано, а школа был в нескольких шагах от дома, так что семейные выезды приходились главным образом на выходные.

Зато вместо дочери однажды в салон влетела Раиса. Ехать им было, оказывается, по пути, и семейная пара с удовольствием подвезла опаздывающую соседку. Зина с гордостью восседала рядом с мужем. Рая щебетала что-то с заднего сидения, но таких деталей Зина, конечно, не помнит. А на следующее утро соседка вновь с готовностью ожидала их у подъезда. Отказать ей, конечно, не смогли, тем более что на улице была сырость, мгла и гололедица. Нам не жалко – садись, конечно!..

К весне ничего не изменилось. Теплые деньки не смогли вернуть болтливую соседку к автобусной остановке. Зине это, конечно, уже не нравилось: мало ли какие разговоры могут вести между собой супруги по пути на работу, а тут вдруг вечный пассажир!.. Точкой, переполнившей Зинино терпение, явилось то, что Рая стала усаживаться в машину раньше самой хозяйки. Чуть замешкается Зинаида дома, только успеет перед выходом разбудить Ленку, строго-настрого указать ей на завтрак и обед, который дожидается дочь в холодильнике, только взглянет в последнюю минуту в зеркало, улыбнется, понравившись себе, сбежит по ступенькам стуча каблучками на тихую утреннюю улочку, а там уже на заднем сидении Райка сидит и ведет душевные разговоры с ее Володей.

Вопрос-то, конечно, Зина решила сразу, не мешкаясь. Посмотрела не по-доброму, указала соседке на ее место, пару раз предупредила заранее, что завтра, мол, и послезавтра никак тебя подвезти не сможем – дела, нужно заехать туда-то и туда-то. Райка была не дурочка, все поняла, понимающе кивнула и больше в спутницы не напрашивалась, зато Зину с тех пор невзлюбила. Честно признаться, никогда меж ними особой дружбы и не водилось, но другой соседке тогда неблагодарная Райка-разведенка про Зину что-то неприятное все же нашептала, наплела.

Сейчас-то, конечно, лет прошло немало и много воды утекло, женщины здороваются, расспрашивают друг друга про детей, но все это неискренне, неестественно, так что и Райка могла бы тоже… Могла бы стучаться к Зинаиде Алексеевне по ночам, могла бы лишить ее покоя, потому как имела на нее зуб.

По утрам после таких сражений Зинаида Алексеевна томительно и бесцельно передвигалась по дому, заваривала себе чай, включала телевизор, слушала новости и качала головой. В помощь участкового больше не верила, оставалось только одно: при встрече с обидчиками всегда грозилась расправой, сердилась и ссорилась, а потом, когда проходила мимо, обдавала холодом и навсегда переставала здороваться.

Сама она отказывалась понимать, что сознание ее обособилось и иногда существует вне времени. Все скомкалось, переместилось, и кто-то невидимый все более настойчиво уводит ее из реальной жизни, точно зная, что так будет лучше. На поверхность чаще всплывало прошлое, перемешивалось с настоящим, а короткие промежутки ночных видений становились все более частыми и правдоподобными, в то время как реальная жизнь уходила в туманное небытие. Все рвалось, превращалось в паутину, хрупкую и неосязаемую, ее ниточки тянулись и переплетались с яркими воспоминаниями детства, с временем Володиного жениховства, с неудачными первыми отношениями и с осознанием, что она все так же хороша собой и приятна мужчинам. В болезненную страну, куда ее хочет отправить вместе с другими стариками время, очень не хотелось, и она боролась. Вставала с кровати, делала привычные домашние дела, громыхала кастрюлями, набирала по привычке, идущей из застойных времен, много продуктов и вещей прозапас, покупала себе радующие глаз и сердце безделицы, одежду, обувь, ухаживала за собой, чувствуя, как сопротивляется времени живущая в ней женщина. Эта самая женщина не могла принять Ленино равнодушие к ее внешнему виду, потому как даже ей, Зинаиде Алексеевне, оказывали знаки внимания мужчины, а дочь проживала свои золотые годы в непростительном одиночестве.

Домашние дела отвлекали, радио наполняло кухню шумом, жизнь брала свое, и твердой походкой, вопреки всем ночным неурядицам, Зинаида Алексеевна шла по дневным делам, отдавая сухие приветствия тем, с кем еще не успела поссориться и одаривая сдержанными кивками и равнодушием тех, кто уже успел ее разочаровать.

Иногда, по вечерам, когда она сидела в Володином кресле, на ее лице блуждала кривенькая улыбка, глаза смотрели пристально и странно куда-то вовнутрь, а потом она возвращалась из своих мыслей, встряхивалась и искала глазами любимых киногероев или вновь наслаждалась слаженными голосками молоденьких девиц из модных, бесконечно идущих по телевизору шоу.

Лишь однажды ночью она по-настоящему испугалась, но даже об этом они никому не рассказала, боясь, что ее сочтут за сумасшедшую или, что еще хуже, за бесноватую.

Только-только утихли звуки городской жизни и закончился любимый сериал, едва Зинаида Алексеевна сомкнула глаза, радуясь завтрашнему дню, сулившему ей удовольствие в виде получения пенсии, как она почувствовала в комнате чье-то присутствие. Это было что-то непонятное, чужое и даже враждебное. Оно за ней тихо наблюдало откуда-то сверху и было не из здешнего мира. Она лежала как в параличе и не могла даже пошевелить губами. Узкая полоска света пробивалась сквозь плотные занавески, – Зинаида Алексеевна не выносила дневных звуков и света там, где спала, – и она смогла наконец повернуться, чтобы разглядеть комнату получше.

На нее с потолка смотрел не отрывая глаз человек, вернее, его половина, до пояса. Она сразу почему-то вспомнила, что так фотографируются в ателье на документы, когда важной и самой главной является только одна половина, а во второй никакой нужды нет. Все жизненно важные и опознавательные детали, черты лица, волосы, глаза, приходятся именно на верхнюю лучшую половину.

Его глазницы были яркими, светящимися в темноте, и превосходили размерами обычные человеческие глаза. Они будто смотрели на нее в прорезь глиняной или картонной маски. Глаза были единственным, что светилось, и еще ей казалось, что человек тот зол, смотрит на нее недружелюбно, хочет напугать. Возможно, именно его злой волей она лишена сейчас способности двигаться. Он завис под потолком, и еще она заметила его короткие черные волосы, очень широкие плечи, наглухо застегнутую светлую рубашку и темный пиджак. Рук, однако, видно не было.

Совершенно оцепеневшая, Зинаида Алексеевна не могла даже двинуться, пошевелить рукой, а человек вдруг стал опускаться все ниже и ниже, он уже почти наклонился над ней, о чем-то заговорил, очень грубо и неправильно. Он будто издевался над ней, хотел причинить боль и неожиданно откуда-то взявшимися руками стал тянуться к ней и душить. Это была настоящая западня, из которой не выбраться, ей стало страшно, больно, и она осмелилась закричать.

Страшный человек продолжал что-то бормотать и смотреть на нее, не отводя ужасных глаз, но хватку ослабил, и скоро исчез. Все сразу же мгновенно изменилось, она вновь вернула себе способность двигаться, шевелить руками, двигаться ногами. Уже не ощущая его присутствия, Зинаида Алексеевна все еще лежала на своей кровати и думала: для чего ей все это показали? Кто этот человек с сумрачным взглядом и почему он так на нее сердится? Как она сможет здесь после этого спать?

Незнакомое лицо еще долго виделось ей по ночам. Она стала засыпать со светом маленького ночника, боясь, что оно снова выплывет из ночи и дневного тумана, появится и станет грозить ей своими пылающими глазами и сильными скрюченными руками. Первое время она шла и оглядывалась даже днем, боясь ночных воспоминаний, будоражащих ее бедную душу. Но никогда бы она не решилась рассказать об этом кому-либо, даже дочери, одинаково боясь как того, что ее сочтут за безумную, так и того неминуемого наказания, которое она может получить от ночного гостя.

По ночам иногда она просыпалась от страха, что ее куда-то тащат, душат, незнакомое лицо не разрешает ей идти, качает головой, говорит какие-то непристойности, и она совершенно не понимает, что этому человеку от нее нужно. Его тяжелая рука тихо подбиралась, брала ее за шею холодными длинными пальцами, стискивала горло и начинала душить, а крикнуть она не могла!

Боже милостивый! Что творилось в ее бедной голове! Что за странные переходы от нормальной человеческой жизни к беспричинным ужасам! Смириться с этим было невозможно, и Зинаида Алексеевна свела все к возрасту, от которого нет никаких лекарств, и к высокому давлению, с которым она боролась вот уже не одно десятилетие. Неприятные люди, лишающие ее покоя и нормального сна, только усугубляли ситуацию. Найдя виноватых, она немного успокоилась, решив, что все исчезнет, уйдет, как только она вернет себе душевный покой, перестанет нервничать, одолеет всех неприятелей и будет лучше заботиться о себе. Всему виной расшатанная нервная система и долгая жизнь, полная огорчений и тревог.

Она даже сходила несколько раз в церковь, купила свечи, неловко потопталась, не зная, куда податься, и с помощью ветхой, шатающейся на ветру старушки все-таки нашла, куда пристроить свечи. В церкви ей не понравилось. Там она чувствовала себя чужой, боялась произнести нелепые слова, совершить оплошность, а когда подняла глаза вверх и увидела много незнакомых ей лиц, то и вовсе испугалась, вспомнив своего ночного гостя. Никакой тишины и успокоения она не ощутила. Походила, потопталась, нашла закуток с лавкой, посидела немного и вышла, удивившись, как много людей знают, как себя здесь вести и что делать, кому адресовать свои молитвы и как правильно их читать.

В церкви ей стало душно, приторно пахло медовыми свечами и ладаном, молодая семья собиралась на крещение младенца, служитель нес теплую воду в обычном электрическом чайнике и тихо нашептывал непосвященным родителям, что нужно делать. Зинаида Алексеевна с радостью вышла на воздух, решив, что совершила ошибку, придя сюда в поисках успокоения и утешения.