Читать книгу "Тихий дом"

26

Поссорились, конечно, из-за сущего пустяка: Зинаида Алексеевна наотрез отказалась идти к дальней родне на день рождения. Была какая-то давняя, полузабытая история, мамина обида, которую она простить не могла. Прошедшие годы состарили обеих женщин, но обиду Зинаида Алексеевна упорно носила с собой. На семейных торжествах, конечно, встречались, сухо здоровались, перебрасывались словами, но близко Зинаида уже не подпускала и к себе не приглашала. Ей виделось, что все вокруг недостаточно сочувствуют ее утрате, мало поддерживают, ничем не помогают, даже злорадствуют, а Володина двоюродная сестра в особенности.

Лена, приняв предложение за себя и за маму, подумала, что пора бы им давно помириться. Ей казалось, что источник той давней ссоры уже давно забыт. За долгие годы больше помнились выдуманные причины, недобрые взгляды, снисходительные кивки и отказ Зинаиды Алексеевны мириться.

Мама, конечно, вспыхнула, припомнив Володиной родне все грубости и претензии, и идти категорически отказалась. Отказалась – и ладно. Не хочешь – так и не иди. Но она наотрез отказала и Лене в возможности поздравить двоюродную тетку. Так и сказала: и ты не смей туда ходить! Узнаю, что пошла, – посмотришь, что будет!

Дальше, конечно, все шло по накатанной. Телефон отключила, дома не бывала, дверь не открывала. Для того, чтобы дочка поняла, что наказана.

Лене чудились разные кошмары, в которых мама заболела, лежит в темной комнате без сил или, что еще хуже, попала в больницу, но единственная соседка, с которой Зинаида Алексеевна еще не успела испортить отношения, Лене по секрету докладывала: все с мамой в порядке. Утром выходит на прогулку, ходит в магазин, нелюбимых соседей все также приветствует равнодушным кивком, отлично выглядит и идет бодро. Лена ненадолго успокаивалась, а на следующий день, забрав дочку со школы, упорно стучалась в материнскую дверь, а та самая доброжелательная соседка сообщала: час назад куда-то ушла. Она, наверное, знает, когда ты можешь прийти, и специально в это время уходит.

Двоюродную тетку Лена, конечно, поздравила. Сходили с Лизой на часок, подарили букет цветов и форму для выпечки и пошли домой. Тетка все по умолчанию поняла, про Зину и спрашивать не стала, но Лизу, как всегда, обняла, вкусностями накормила, Лену о работе расспросила и отпустила домой, нагрузив двумя пакетами с выпечкой и с фруктами: «Дети принесли, а я все равно столько уже не ем. А пирог – мой, как Володя любил, сливовый. Съешь утром на завтрак».

Лиза шла домой довольная. Бабушка ей нравилась – теплая, мягкая, пухленькая. Обнимет – будто нырнешь в теплое одеяло, будто прыгнешь в ворох осенних листьев или окунешься в снежный сугроб. И пахло от нее так сладко, как в их любимой кондитерской.

Впереди еще две недели учебного года, а потом одно сплошное счастье: киты, дельфины, пляж с «драконьими яйцами», новая мама и улыбающийся Никита. Если, конечно, не будет троек – так сказала мама.

Ночью пришли все сразу: и настойчивый ухажер, что часто смотрел на нее с подоконника, и соседка с кошачьим выводком, с громким мяуканьем и мерзким запахом, и настойчивый стук в дверь. Это было так, как иногда являются незваные гости на семейный праздник, да не одни, а со своими шумными и голодными домочадцами. Хозяйка мечется от стола до кухни, подсчитывает, хватит ли угощений для всех, не нужно ли бежать к соседям за дополнительной порцией стульев и тарелок, и удивляется тому, что гостей так много.

Уверенность в том, что ее хотят свести с ума, крепла на глазах. Зинаида Алексеевна посмотрела какое-то время на все творящееся вокруг безобразие со своей кровати, а потом резко подскочила, сунула ноги в прохладные тапочки, верно дожидавшиеся ее в положенном месте, и рванула к двери. Кошки отступили – в комнате остался лишь их зловонный запах. Мужчина с подоконника исчез, одарив свою избранницу страстной улыбкой, но Зина ничего этого уже не видела: она решила раз и навсегда расправиться с обидчиками и уже торопилась, сбегая за ними по ступенькам, стараясь не потерять тапочки.

Они на удивление крепко сидели на ступнях, полы наброшенного халата развевались, в последнюю минуту Зина подумала, что, рвавшись в бой, она выглядит как-то нелепо в ночной сорочке и в халате, но впереди – наконец-таки! – отчетливо слышались чьи-то шаги, и она решила, что ни за что не упустит соседей на этот раз. Догнать и, если понадобится, даже надавать тумаков.

Майская ночь встретила ее прохладой и тишиной. Тихая улица, освещенная фонарями, мирно спала. Ни одной машины, ни единого приблудного пса, ни одного запоздалого прохожего. Бежать было легко и даже радостно – она видела, как чья-то фигура скрылась за поворотом. Расстояние между ними не уменьшалось, но и не увеличивалось. Чей-то силуэт, не желая сдаваться, свернул на соседнюю улицу, и Зина решила пойти обходным путем и сократить дистанцию между ними. Она отчетливо видела, что впереди бежит женщина, но темная ночь мешала ей разобрать, кто это. Хотелось выкрикнуть, но почему-то не получалось, да и не знала она, что кричать. Прежде нужно было догнать, посмотреть в лицо, сказать все, что накопилось за последние месяцы, а уж потом обратиться по имени. В том, что это знакомое ей лицо, она даже не сомневалась.

Впереди засветилась реклама нового магазина, неоновая вывеска лукаво подмигивала, и силуэт нырнул в его полуоткрытые двери, а перед Зининым носом двери автоматически закрылись. Не успев проскользнуть в закрывающееся на ее глазах пространство, Зина стала что есть мочи колотиться в прочное стекло. Прильнув к дверям, она увидела безлюдные ряды, набитые продуктами полки, совершенно пустой зал, уложенные у входа аккуратной горкой металлические корзины. В магазине никого не было.

Удивляясь тому, что она еще ни разу не почувствовала одышки и бежала так легко, будто молодая, Зина оглядела свои ноги в домашних тапочках, потуже перевязала тонкий халат и решила подождать, усевшись на скамью неподалеку от магазина.

Засыпая ночью, она всегда удивлялась тому, что за окном, несмотря на любой, даже самый поздний час, не бывает полной тишины. Нет-нет, да и проедет мимо заплутавшаяся машина, прокричат загулявшие подростки какую-нибудь гадость, донесется из соседского дома сумасшедшая музыка, а тут неожиданно было очень тихо. Отругав себя, что не взяла телефон, не посмотрела, какой сейчас час, и не закрыла по-человечески дверь, Зинаида Алексеевна все же решила подождать. Никогда она не была так близко от своей обидчицы. Никогда ей не удавалось увидеть ее. Всегда лестница встречала ее абсолютной тишиной, как бы быстро она ни выбегала из квартиры. А тут такая удача!..

В темном пространстве магазина, в его зловещей пасти, почувствовалось какое-то движение. Зинаида Алексеевна, не ощущая ни усталости, ни ночной прохлады, рванула к стеклянному входу. Двери ее вновь не пропустили, хотя днем, бывало, распахивались без всякой надобности. У ящичков внутри магазина, что предназначались для больших сумок, двери с удовольствием открывались даже без необходимости, стоило тебе лишь замешкаться, пряча пакеты с едой в сумку, а тут вдруг механические стражи держали вход крепко на засове. Недавно Зинаида Алексеевна встретила полусогнутую старушку лет девяноста, не меньше, которая шла, опираясь на палочку. Женщина спросила у длинноногой девицы, пробегавшей по своим неотложным молодым делам мимо, как, мол, войти в новый магазин. «Вы подойдете, и двери откроются», – крикнула на лету пигалица, а старушка недоверчиво переспросила, нужно ли стучать. Зинаида Алексеевна тогда все ей объяснила, а сама вот сейчас совершенно беспомощно топталась у дверей. Выходит, ее обидчице повезло больше: ее магазин впустил и надежно спрятал.

И вдруг, будто по волшебству, часть зала осветилась, и показалось два силуэта, бредущих вдоль заполненных товарами полок. Приглядевшись, Зина увидела, что один принадлежит мужчине, а другой – девочке, лет десяти-одиннадцати. Они что-то оживленно обсуждали, бросая в корзинку выбранные товары. Зина почему-то обрадовалась и принялась снова колотиться в дверь. Они приближались все ближе и ближе, и ей стало видно даже то, что в их полупустой корзине катаются из одного угла в другой зеленые с красным бочком яблоки, болтается несколько упаковок с печеньем и бутылка с газированным напитком.

Зинино сознание словно обострилось и стало существовать вне положенного времени. Сама уже этого не понимая, она чувствовала, что время, в котором она прожила всю свою долгую жизнь, вдруг скомкалось, сместилось, застопорилось, будто кто-то властной рукой опустил его в большой темный сосуд, хорошенько взболтал, а на поверхность выплыло не искрящееся детство, как можно было ожидать, а ее молодые и счастливые годы.

Открыв рот, она с удивлением рассматривала парочку, подходящую всю ближе к заветной двери, сделанной из прочного стекла, к той самой, что должна автоматически открываться. Сначала их лиц не было видно, они оставались в темноте, однако силуэты все равно казались ей знакомыми, но сейчас она стала видеть их так же отчетливо, как днем. Увидела – и оторопела.

Рядом с ней, через стекло, всплыло лицо сорокалетнего Володи, с нетронутыми сединой висками, теплое, любимое, родное лицо ее мужа. Она видела его голубые глаза, с любовью смотрящие на их маленькую дочку, и ощущала, что им там было очень весело вдвоем. Володины любимые выцветшие джинсы, светлая рубашка с короткими рукавами – и Леночка в белом с ромашками платье, в бантиках, заливисто смеющаяся. Зинаида Алексеевна вспомнила и то платье, и Володины джинсы, потому что они были связаны с одним летним отдыхом, с чудесными прогулками у моря на жарком солнцепеке. И немного выцветшую траву от палящего солнца, и громкую музыку, звучавшую из каждого приморского кафе, и звонкий собачий лай она видела и слышала так же отчетливо, будто было это еще вчера.

Зинаида Алексеевна еще сильнее и настойчивей застучала в стекло. Она стучала, кричала, топала ногами, но они ее не слышали, даже не оглядывались по сторонам. Черты их то становились неясными, словно на них лежала колышущаяся полупрозрачная дымка, то вновь появлялись из тумана. Они стояли на расстоянии нескольких шагов от нее и улыбались, поглощенные своим разговором. Так всегда и было в их семейной жизни: у мужа и дочки имелись свои шутки, смешинки, детские тайны, которые мама считала баловством.

Она вспомнила, как тяжело переносил Володя дочкино взросление и отдаление, как, возможно, жалел, что нет у них второго ребенка, с которым можно было бы поделиться запасом нерастраченной любви и всепоглощающего тепла. Потом Володя делился этим с кошкой, а Зина, очевидно, ревнуя, кошку эту чисто по-женски ненавидела.

Зинаида Алексеевна взялась за голову и отступила на пару шагов назад. Она поняла, что все это какой-то злой розыгрыш, чей-то отвратительный обман. Кто-то невидимый и всесильный ведет ее уверенно за руку и делает это настойчиво, точно зная, куда и зачем. И тут родные лица снова появились перед ней, они стояли в отдалении, совершенно поглощенные собой. Ее они не видели, но звук-то они должны были слышать! Ее, зовущую и стучащую, должны были видеть!

Как же такое может случиться? Должны же они когда-нибудь оттуда выйти! Леночку она, конечно же, обнимет и прижмет к себе так, как делала это в той далекой жизни, но больше всего ей хотелось сейчас почувствовать тепло мужниных рук, ощутить его любовь и заботу! Если это, конечно, не чей-то бесчеловечный розыгрыш, глупый и жестокий обман. Эта мысль настойчиво стучалась в ее тяжелую больную голову.

И тут незнакомое лицо склонилось над ней, и Зине показалась, что она лежит дома. Но не на своей кровати, не на чистом выглаженном белье, а почему-то на полу, но в своей ночной рубашке. Она почувствовала холод и предательски текущую между ногами жидкость. Она знала, что так нельзя. Больше всего на свете она не терпела нечистот и хотела рвануть, вырваться из этого плена, из тяжести ее нового тела и отмыться, переодеться, избавиться от чужих, с любопытством рассматривающих ее глаз. Но почему-то это не получалось.

Незнакомое женское лицо качало головой, что-то жужжало, скрипело, и Зине показалось, что ее куда-то тащат. «Зачем это? Куда они меня несут? Я не хочу! Пусть оставят меня дома!» – она пыталась говорить, нижняя челюсть задрожала от беспомощности, но ее никто не слышал. Глаза заволокло слезами, она хотела кричать и сопротивляться, но из ее пустого рта не вырвалось ни звука.

Зина растерянно смотрела на немолодую женщину, суетившуюся у ее ног, прикрывающую ее чем-то и, кажется, плачущую. «Зачем это?» – спросила первая незнакомая женщина, а вторая ответила, что ей маму жалко. Первая неодобрительно отмахнулась, а вторая присела рядом с Зиной и подпрыгивала вместе с ней на каждой кочке. Кто-то из этих двоих бессмысленно суетился, подходил и поправлял одеяло, но эта навязчивость Зине не нравилась тоже… И никого из родных нет рядом. Где же Володя? Почему не привели дочку Лену? Как же можно оставить ее в такую минуту совершенно одну среди незнакомых людей?

Голоса появлялись ниоткуда, принадлежали неизвестно кому, роем проносились в отдалении еще какие-то звуки, их покачивало из стороны в сторону. Как же объяснить этим странным женщинам, особенно той, что постоянно плачет, что она не одна, что у нее есть семья и свой дом? О ней есть, кому позаботиться! У нее есть Володя и Леночка!

Внезапно осознав, что ее все равно никто не слышит и говорить с ними совершенно бесполезно, а выяснять, почему плачет чужая женщина, не хотелось, Зина вдруг затихла, улыбнулась, будто услышала наконец что-то приятное, протянула кому-то свою невидимую беспомощную руку и послушно куда-то пошла. Оттуда, где ее никто не слышит и не понимает. Всем этим посторонним людям нет совершенно никакого дела до ее желаний, а сейчас больше всего на свете ей хотелось бы вернуться в свою настоящую жизнь, где ее ждет, волнуется, переживает любимый муж, где бежит ей навстречу потерявшая ее дочь.

Она чувствовала, что кто-то ведет ее и говорит тихо «пойдем, нам туда», она послушно идет рядом, ни о чем не спрашивая, абсолютно доверившись, рука об руку, ступает по поляне с высоченной сочной травой, с редкими проблесками в виде темных камней, видит, как поднимаются ей навстречу душистые, новые для нее цветы, и слышит чей-то приятный ободряющий голос.

Молодая Зина, крепко держа за руку любимого мужа и подпрыгивающую от радости дочку, поднималась к дивной поляне, усыпанной цветами и находящейся среди заснеженных горных вершин. Оторвать взгляд от огромных гор, уходящих в бесконечное небо, было невозможно. Иногда чудилось, что они спрятались за тончайшей вуалью, за белыми сахарными облаками, а потом, когда вуаль спадала, а облака отплывали в сторону, можно было увидеть всю картину в полном ее великолепии.

Заснеженные горные вершины, благодаря оптической иллюзии, оказались на расстоянии вытянутой руки, но, если приглядеться, можно было понять, что их разделяет гигантский обрыв с замерзшими водопадами, шумными горными реками и труднодоступными перевалами. Даже летом на вершинах лежал белый, нетронутый снег, а туристический поселок со смотровой площадки просматривался так отчетливо, будто бы на ладони. Это несоответствие и несовпадение зимы и лета Зину вовсе не пугало. Она для себя решила, что так, наверное, правильно, если Володя привез их с дочкой сюда полюбоваться на горные вершины и ледяные реки. Она точно знала, что они прибыли из того далекого туристического поселка, но как они сюда добрались, было совершенно неважно.

Лена, сходившая в то время с ума по фантастическим историям о космических путешествиях, освободилась от родителей и побежала что есть силы к «летающей тарелке», будто специально для них приземлившейся на горном склоне. Большой сплюснутый шар с окнами-иллюминаторами и железными ножками, с виду похожий на обсерваторию или НЛО, заставил ее позабыть обо всем на свете: «Ух ты! Неужели такое бывает?».

Володя, как мог только он, пытался успокоить детский восторг и стал что-то рассказывать Лене, рассматривающей «летающую тарелку» с широко открытыми глазами. Оказалось, что это совсем не «тарелка», а необычная гостиница, построенная много лет назад благодаря одному интересному случаю, но для девочки все эти подробности ровным счетом ничего не значили. Сам факт присутствия и возможность дотронуться до окон-иллюминаторов и постоять на лестнице, ведущей внутрь, делал ее необыкновенно счастливой.

Детская фантазия уже рисовала необыкновенные картины пробуждения в этой самой «гостиничной тарелке» или «тарелочной гостинице» ранним утром. Выскочишь на лесенку, взглянешь на бесконечные горы, найдешь взглядом спрятавшийся внизу поселок и ощутишь себя космонавтом, вращающимся на далекой орбите и рассматривающим из этого прекрасного далека Землю. Или вот еще, пап! Ночью свет в окошках-иллюминаторах в полной темени вокруг, среди суровых гор, превратит «тарелку» в самый настоящий неопознанный летающий объект – правда, пап?!?

Зина смотрела на все со стороны и одновременно будто присутствовала рядом. Она опять чувствовала себя чужой среди непонятного ей веселья. Ей хотелось отдохнуть, выпить чай с горными травами, спуститься вниз, но она знала, что сейчас это совершенно невозможно: нужно подождать.

Под ними росли мелкие небесные незабудки, нежные колокольчики, молодой сочный клевер. Они создавали легкий фон, голубую дымку, на которой все остальные цветы, блестящие, красные, даже немного хищные, виднелись очень ярко и даже волшебно. Они стояли стойко и непримято, будто маленькие упрямые деревца, поднимающие головы к слабому и скупому солнцу. Ни с чем не сравнимый аромат доносил до них легкий душистый ветерок, а в самом центре поляны главным украшением виднелась «летающая тарелка», вокруг которой, приплясывая и позируя для папиного фотоаппарата, носилась веселая и открытая Леночка – такая, какой бывают, наверное, дети только в свои пять или десять лет, еще не подступившие к заветной черте, отделяющей беззаботное и радостное детство от полного тревог, сомнений и недовольств подросткового периода. Это была еще счастливая, любящая своих родителей до сумасшествия девочка, восхищавшаяся ими, видевшая в папе и маме непререкаемый авторитет.

Зинаида Алексеевна почувствовала, что очень устала. Солнце стало палить все ярче и настойчивей, а она, казалось, полностью в нем растворилась. Ставь частью чего-то нового, зовущего и волнующего, а вместе с тем страшного и дымчатого, она уже не видела ни маленькой фигурки своей дочери, ни так радующегося поездке Володи. Все они куда-то пропали. Может быть, тоже стали частью того самого света, превратились в сияние, утонули в нем и рассыпались на молекулы. Она уже не чувствовала счастье маленького человека, которое необъяснимо появляется из-за всяких неважных пустяков, не было теплого, спокойного, заботливого голоса мужа. Такие мощные и незабываемые моменты их семейного счастья она помнила всю жизнь, а сейчас вдруг почувствовала, что какое-то бесшумное и невесомое дуновение их куда-то унесло. И вместе с этим снова стало страшно от того, что мир вокруг нее так изменился, что она снова вынуждена жить в окружении совершенно чужих ей людей.

Скользкий прилипчивый страх сковал ее и обездвижил. Зина, попрощавшись с цветочной поляной и палящим солнцем, снова оказалась в темноте. Отдаленно, только совсем чуть-чуть, склонившаяся над ней женщина показалась ей знакомой, а других она не узнавала вовсе. Предательски непослушный язык отказывался делать то, что она хотела: он выдавал иногда с опозданием те фразы, которые были уже не нужны, одна часть тела была совершенно неподъемна, а вторая отчасти повиновалась, но пользы в ней одной не было никакой.

Оглядевшись по сторонам, Зинаида Алексеевна поняла, что она не дома и не рядом с близкими людьми. Ее ослепил белый свет – он был повсюду и был таким интенсивным, что хотелось его приглушить. Обе стороны кровати сковали ее металлическими бортиками, мешавшими ей скинуть одну здоровую ногу на пол и наконец дойти до туалета. Ей показалось, что ее, полуголую, даже связали и переодели как-то по-новому, не в привычные ей вещи.

Новое лицо в белом колпаке склонилось над ней, что-то недовольно прокомментировало и без всяких на то причин залезло любопытным пальцем ей в рот. От обиды и беспомощности она хотела укусить и даже заплакать, но чужие пальцы работали быстро и лишили ее этой возможности: как-то очень неожиданно они вытащили из ее рта верхнюю челюсть, и теперь Зина осознала отчетливо, что она ей больше не понадобится. Как же она будет теперь есть? Да ела ли она хоть что-то за последнее время? Очень захотелось сладкого чая с чем-нибудь тоже сладким вприкуску, но язык ее не слушался, люди куда-то исчезли, и она не видела ничего, кроме ослепляющего ее белого света, наполненного чуждыми ей запахами.

Зину захлестнула тяжелая усталость, бессилие и обида, она боялась так навсегда и остаться в этих тисках, в этом тяжелом и чужом теле, и она закрыла глаза и очень скоро забылась в безмятежном спасительном сне…

И на этот раз сон был очень странным, если не сказать пугающим. Сознание, спутанное и вместе с тем обостренное, вернуло ее к одному из самых ужасных дней ее жизни. Когда не стало Володи, она забылась глубоким и нездоровым сном, а проснувшись, увидела, что рядом с ней все еще лежит ее любимый муж. Она могла дотронуться до его седых волос, рассмотреть каждую морщинку, коснуться его нежной кожи. Будучи молодой, Зина всегда удивлялась несправедливости. Господь одарил ее мужа безупречной светлой кожей, без всяких юношеских прыщей или густых и выразительных веснушек, а вот ей всегда приходилось тяжким трудом зарабатывать себе матовость кожи, ровный цвет, истреблять веснушки и высыпания. Ему этот подарок был совершенно без надобности, он его даже не замечал, а она не переставала бороться со своими недостатками, огорчавшими любую женщину. Вела бесконечную борьбу с природой.

Рассматривая постаревшего мужа и понимая, как безжалостен возраст, Зина услышала странный звук. Так колются орехи и так же вылупляются из яиц цыплята, так же, наверное, освобождается из старой кожи и оставляет ее на камне длинная, искрящаяся на солнце змея. Не испугавшись ни на минуту, она наблюдала, как на ее глазах ставшая привычной оболочка трещит по швам и раскрывается. Вначале освобождаются руки, потом, помогая друг другу, вылезают ноги, потом панцирь расходится на две половины, руки отбрасывают ставшее ненужным старое тело, и в последнюю очередь появляется новое лицо – лицо ее молодого мужа. Ненужная оболочка остается на кровати, а потом падает, как картонная упаковка, на пол, а здоровый и живой Володя, которому не более тридцати лет, приветствует ее улыбкой и что-то оживленно говорит.

Ему не кажется странным немолодое лицо его Зины. Он не понимает, что их сейчас разделяет целая жизнь в несколько десятилетий. Похоже, он этого совсем не замечает и видит ее такой, какой она была раньше, смотрит на свою Зинулю влюбленными глазами.

Зина отчетливо понимает, что муж ее недавно умер, а этот новый молодой человек, только что вылупившийся из старого тела, должен ужаснуться, испугаться ее старому, успевшему пожить телу, испытать отвращение от ее морщин, растяжек, лишнего веса, старческих пятен, но не тут-то было!

Он зовет ее куда-то из дома, в грузовик, которого у них никогда не было, ждущий их у самых дверей. Они выходят из дома веселые и счастливые, очень влюбленные друг в друга. Она-то уж точно, потому что сейчас, с высоты своих прожитых лет понимает, какой это был подарок судьбы, ее Володя, как она его тогда не заслужила и не оценила, а вот сейчас наконец поняла его значимость и небесную щедрость и искренне поблагодарила. Ее где-то внутри, исподволь, пугает это тревожное возрастное несоответствие, но она молчит, восхищается мужем и прислушивается к себе. Глаза ее горят, тело становится невесомым, легким, парящим. Может быть, и она уже помолодела?

Он ничего того, что ее волнует, не видит. Смотрит на жену и улыбается, лихо ведет блестящий новенький грузовик, так соответствующий его новому молодому телу. Вокруг много полевых цветов, густой травы, дивных летних запахов. Она даже не спрашивает, куда они едут, да это и не важно – с ним хоть куда! Впереди только бесконечная дорога, родная рука, изредка ее касающаяся и сжимающая ее длинные пальцы, лучезарная улыбка, его теплый взгляд – родной и вместе с тем немного новый, необычный, интересный.

Чем дальше они едут, тем удивительнее картина вокруг: бесконечное яркое поле до самого горизонта, ослепительное солнце, порхающие над землей птицы, очаровательные цветы. Они снова вместе, счастливы и влюблены, и Зина не понимает, за что ей этот второй шанс, чем она заслужила свою и Володину вторую молодость. На минуту засмотревшись в окно и сразу же вернувшись, она понимает, что это уже не ее муж, но кто-то очень на него похожий. Сильный, добрый, такой же открытый, но не ее Володя. В серебристом свете, струящемся по коже человека, сидящего с ней рядом, в прерывистом ритме несущейся машины, она его не может хорошенько рассмотреть и узнать. Колотится сердце, прерывается дыхание, она живо ощущает ветер и ток молодой жизни, ее пульсацию, и думает, что это все-таки не Володя. А тогда кто же? И она ли это?