Читать книгу "Тихий дом"

Ее не интересовали книги и путешествия, которыми жила Нина. Она не хотела новизны и открытий, но плохим человеком Тома все же не была. Глухой и немного черствой, но не плохой – это точно. Вернувшаяся из поездок Нина, воодушевленная и полная впечатлений, хотела поделиться то Осетией с пейзажем будто из «Властелина колец», то красной пустыней, звездным небом, сумасшедшими коврами и яркими платками, то верблюдами, кораблями пустыни, из Египта, то чудесным средневековым мостом, что во Флоренции, о котором писал Зюскинд в знаменитом «Парфюмере», а Тамара предпочитала те впечатления и воспоминания, что можно удержать в руке. Что и говорить, у женщин были разные радости. По-разному они воспитывали детей, по-разному работали и любили, но Нина это давно приняла, как и то, что сейчас ее окружала другая природа. В родном городе, когда еще почки были только наготове, скальные склоны уже светились мелкими, бело-желтыми первоцветами, а некоторые скороспелые деревца, опередив всех, уже выбрасывали пахучие цветы. Здесь же приходилось ждать несколько дольше, но какой легкой и нежной была эта земля! Как она вознаграждала умеющих ждать, тех, кто запасался терпением, запахом живой почвы, зеленой сеточкой зачаточной листвы, деревьями в зеленой дымке с только что народившимися листьями!

Нина пыталась собрать в меру своих сил разлетевшиеся осколки разговора с Тамарой. Дивясь самой себе, она чувствовала, что не была уж очень удивлена или потрясена до глубины души услышанным. Рома исчез из жизни родителей сразу после окончания школы, если не раньше. Тамара всегда заботилась о сыновьях вместе с родителями мужа. В отличие от шутника Валеры, с самого раннего детства склонного к авантюрам разного рода, Рома рос серьезным и не по годам сознательным мальчиком. Тамара сейчас частично винила себя в том, что недостаточно тепло относилась к сыну. Возможно, именно это и подтолкнуло его к женщине постарше, но Нина так не считала. Ментально Рома всегда казался гораздо старше своих лет и вряд ли ему было бы интересно со своими сверстницами. Нина так и видела, как он, стараясь заинтересовать собой молодую женщину, строил планы, забрасывал ее приглашениями, уверенный в глубине души, что рано или поздно ему удастся сломить ее сопротивление. Судя по всему, это делалось не ради минутной прихоти, если закончилось не простой интрижкой и легкими отношениями без обязательств, а законным браком. Ну что ж, жизнь полна неожиданностей и случайных событий…

Ниночкина семья в свое время тоже состоялась благодаря случаю. Будучи студенткой, болезненно застенчивой и крайне неуверенной в себе, она случайно, боясь обидеть отказом, приняла приглашение на день рождения своей сокурсницы и очень долго сомневалась, стоит ли идти. Чем ближе подходила намеченная дата, тем больше она склонялась к тому, что ехать не стоит. Мама неожиданно проявила настойчивость: это хороший способ завести новых друзей и сблизиться с однокурсниками. В конечном итоге Нина согласилась, скорее из нежелания спорить с матерью и оставаться дома весь вечер, выслушивая упреки, чем из желания повеселиться. Долго выбирая наряд (не хотелось идти в будничном, но и особенно наряжаться было бы глупо), Нина в конце концов вышла гораздо позже, чем рассчитывала. Из-за автомобильных пробок и неудобной дороги с пересадками, она, выйдя из метро, поняла, что определенно опаздывает. Являться последней, безусловно, замеченной, к уже накрытому столу, и привлекать к себе ненужное внимание, тоже не хотелось, и она решила поймать такси. Это было действие, ей не свойственное, если учесть ее скромность и застенчивость, но напряжение нарастало, она еще больше нервничала и еще меньше хотела ехать на тот день рождения. Но судьба уже всех расставила по местам, уже был запущен часовой механизм, и уйти, отказаться, свернуть с полдороги было никак нельзя.

В этот же сентябрьский день из подворотни собственного дома выехал Георгий и увидел девушку, отчаянно и вместе с тем очень робко машущую рукой. Он никогда и никого, кроме близких друзей, не подвозил. Папина машина была четвертым членом семьи, и мама утверждала, что жилось ей лучше, чем всем остальным. Отец сдувал с машины пылинки, а сыну дозволялось брать ее в очень редких случаях, но в тот день он определенно выехал не случайно. Остановка в том месте, перед поворотом, была запрещена, а Нина этого не знала и могла бы стоять там до бесконечности в ожидании такси и водителя, что нарушит правила дорожного движения из жалости к бедной девушке, но рискнул в тот день именно Георгий. Он подъехал, притормозил и требовательно крикнул: «Садитесь скорее!». И Нина прежде села, подчинившись, а уж потом испугалась, обнаружив, что это не такси.

Тихий и доброжелательный парень ее успокоил, правильно начав разговор о себе. Он рассказывал про то, как рассердился бы строгий отец, узнав о нарушении правил дорожного движения, как нравится парню песня, доносившаяся из радиоприемника. Девушка тоже ее любила. Она улыбнулась, несколько обмякла, успокоилась и стала поспешно благодарить за спасение. Сама того не заметив, Нина рассказала о том, куда едет и почему торопится, и очень засмущалась, когда Георгий отказался взять деньги. Вместо благодарности, парень попросил номер телефона. Отказать – значило бы оскорбить своим недоверием человека, который ей так помог, и Нина согласилась, продиктовала заветный номерок.

Георгий был без пяти минут инженером. Их круги, совершенно разные, на каком-то нужном витке сошлись и могли бы так же стремительно разойтись, если бы молодые люди не понравились друг другу, если бы не решено было все за них с самого начала. Сейчас, вспоминая прошлое, супруги были уверены в том, что та самая однокурсница, с которой Нина так и не сблизилась и чье имя кануло в лету, выполнила возложенную на нее задачу: она соединила две жизни, устроила встречу. И это была еще одна отличная иллюстрация того, как четко работает случай.

Добравшись пешком до дома и преодолев немалое расстояние, Нина все же выглядела свежей и отдохнувшей. Произнесенные Томой слова об избраннице сына теперь ей казались незначительными, глаза и сердце чувствовали больше и видели глубже. Возможно, эта попытка соединить Рому и Майю была такой же неслучайной, как и в случае с Ниной и Георгием. Эти двое выглядели такими счастливыми, так напоминали кого-то из прошлой юношеской жизни, что Нина им верила. Искренне пожелав молодой семье счастья, Нина поблагодарила их еще и за то, что, благодаря услышанному, она погрузилась в свои собственные запрятанные воспоминания, вернулась к давним событиям, обещавшим ей так много волнительных и счастливых моментов. За долгие годы никто из супругов не пожалел, что в тот сентябрьский день судьба так решительно и неожиданно их соединила.

Что касается Тамары, то Нина давно поняла, как работает тот часовой механизм. Томе для того, чтобы быть счастливой, необходимы были постоянные знаки удачи, признания, успеха. Ей необходимо было восхищаться мужем и детьми, их достижениями и успехами, чтобы чувствовать себя счастливой. Именно поэтому она вышла за Леню. Но вместе с тем она была склонна к отчаянию, роптала, винила людей и обстоятельства, ее душа отказывалась признавать то, что люди могут быть другими, не такими, как нарисовало ей ее воображение.

Сев на первый ряд вместе со всеми друзьями и знакомыми, облачившись в свои лучшие наряды, в платье из дорогой ткани и в изящные лодочки, прихватив сумочку, поблескивающую в тон украшениям, Тамара, удобно расположившись и расправив платье, ожидала увидеть спектакль под названием «Счастливая и безупречная жизнь Тамары». Она уже поставила спектакль, раздала всем роли, написала слова и ожидала, что все пойдет по сценарию, а в конце раздадутся долгие и продолжительные аплодисменты, но в ходе пьесы актеры вдруг сменили свое амплуа и тем самым очень ее огорчили. Перспективный муж, служащий на благо Отечества, превратился в пенсионера-огородника, старший сын вместо блестящей карьеры и чудесной в своей безупречности семьи удивил родителей мезальянсом, а младший сын заигрался в своих затянувшихся исканиях, еще не справился с инфантилизмом. Но после разговора с Ниной все обычно более или менее улаживалось, Тома на время успокаивалась и продолжала надеяться на то, что со временем все должно обязательно наладиться, вернуться на круги своя. С Нины брать обещание о молчании даже не стоило, она всегда умела хранить чужие тайны, о своем счастье предпочитала умалчивать тоже, так что Тома не боялась, что о ее сложностях будут судачить в школе.

Нине вообще ощущение собственного несчастья было чуждо. Она его стыдилась, она его себе просто не позволяла. А если все-таки надвигались тяжелые обстоятельства, она старалась извлекать радость из самых простых вещей, ежедневных подарков жизни, которые всегда игнорировала Тамара: вдруг выглянувшее солнце, цветы, что расцвели на подоконнике, приятный человек, повстречавшийся в пути, хорошая беседа, любимая книга, новый фильм. Всем этим маленьким радостям Нина умела восхищаться всегда. Без свидетелей и зрителей. Они ей были не нужны, в отличие от Тамары, которой тихие приятности и подарки судьбы удавались хуже. Для нее нужна была публика.

Годы шли, а люди совсем не менялись. Тамара могла на время кем-то увлечься, уйти от общения с Ниной, но в конечном итоге возвращалась вновь. Томину внушаемость близкие очень хорошо знали, а также ее интерес к дружбе с новыми, интересными и успешными людьми. Леня эту тщеславную гордость жены видел, распознавал безошибочно, сердился и спорил, но очень скоро понял, что это бесполезно, и тоже все ей прощал. Даже в своих недостатках, в приступах гнева и ревности Тома не теряла очарования, и Нина относилась к ней снисходительно, как к капризному ребенку, помня, как они сошлись долгие годы назад в своем юном материнстве, в интересе к языкам и к преподаванию.

Уже доставая ключи из сумки, Нина, всегда жившая в пространстве текста, вдруг вспомнила одну историю, на первый взгляд почти не связанную с событиями сегодняшнего дня и с Тамарой, но все же…

Бродского Нина не могла полюбить и принять как своего поэта долгие годы, несмотря на дифирамбы, что пелись ему особенно в последние десятилетия. Она была решительно за Пушкина и Серебряный век. Не примирила ее, лингвиста, с Бродским даже та литература, что он писал на английском, даже его преподавание и лекции в крупнейших университетах мира. Не ее – и все тут! Но все же совпадение произошло в одном немаловажном общечеловеческом факте, и Нина тогда забыла высокомерие, отталкивающую манеру читать собственные стихи, гневные выпады против страны, где прошло детство и юность поэта. Его обиду Нина, конечно, разделяла, считала крайне несправедливым и то, что родителям так и не удалось перед смертью увидеться с сыном, но все же было во всем этом, она чувствовала, в его успехе, в Нобелевской премии, в наградах, много политики, которой в литературе не место.

Нину как лингвиста и человека, навсегда влюбленного в Венецию, примирило и сблизило с поэтом два эссе, «Набережная Неисцелимых» и «Полторы комнаты», а также любовь к Ленинграду, городу, в котором родился поэт и который потряс Ниночку когда-то давно, в далекие детские годы.

Не принимая и не соглашаясь со многим, она могла дружить, любить и допускать то, что полного совпадения, как в жизни, так и в литературе, может не случиться никогда. Причудливые узоры восточных ковров ведут в самые неожиданные направления, которые в конечном итоге, на определенном витке и жизненном вираже, могут вдруг ненадолго сойтись и привести к самому неожиданному финалу.

16

Когда Лене было лет десять, он с родителями ездил к дальней родне на дачу. Тот дощатый и кривобокий домик он и сейчас видел со сверхъестественной ясностью, как в объективе с высоким разрешением. Наверняка, был в этом какой-то смысл, какое-то ускользающее от него значение. Леня думал, что он сегодня является единственным, кто помнит тот миг с невероятной ясностью. И то, как молодой отец нырял в сугробы в поисках нужной улочки среди заколоченных дач, как нарастали сумерки, как наконец отыскался хрупкий домишко с верандой, в окнах которого горел тусклый свет. На той даче была одна единственная комната и крошечная кухонька, все удобства размещались во дворе, и Лене казалось, что от холода и страха перед темнотой пропадут все желания, если вдруг таковые возникнут в середине морозной ночи.

Пара, пригласившая их в гости, была невероятно счастлива, а он тогда этого не понимал. Они с гордостью демонстрировали свой участок, делились достижениями, строили планы. Леня, погруженный в чтение и разомлевший от тепла, слушал взрослых вполуха, но кое-что все же сохранилось в его памяти. После череды переездов, обменов и разводов эти двое наконец освободились от прошлого и были счастливы от того, что им наконец удалось соединиться. Эта энергия, ожидание новой жизни захватывали всех, сидящих рядом, и верилось, что все у них обязательно получится. Белое покрывало, таинственные очертания пустых домов, некрасивые обнаженные хрупкие деревца, старый дощатый настил уйдут вместе со снегом и холодной зимой, засверкает голубое небо, просохнут лужи, нежная листва станет томиться в воздухе, и хозяева снова будут принимать гостей, копошиться в огороде, с радостью бежать домой после трудового дня и хвастаться урожаем, собирая друзей на выходных. Леня видел ту пару с их завораживающей энергией очень ясно, будто его память проявляет пленку, отснятую много лет назад. Зачем ему эти воспоминания? Почему он бредет по своему детству в одиночестве и возвращается к таким незначительным событиям? Что-то, хотя он этого не помнит, тогда отозвалось в нем на очертание, формы и кривобокий домишко, что-то запомнилось неслучайно.

Его дачный домик был уже вполне пригоден для жилья. Роскоши вроде бани или бассейна, на которые замахивались соседи, он даже не допускал. Не хотел он этого, считал лишним. Тома, конечно, делала разного рода намеки, хвалила соседскую баню и даже с удовольствием ходила к ним париться. Возвращалась раскрасневшаяся, немного хмельная и долго чудила у зеркала, пробуя кремы, маски и сыворотки, присланные ей Маей из Москвы. Все эти средства должны были продлить ее молодость, доставить ей радость, как и ее разнообразный и все еще увеличивающийся гардероб, но Леня слушал ее невнимательно. Он уже давно изучил жену, знал, к чему она клонит, но в этом вопросе твердо решил стоять на своем.

Ее переезду он, конечно, рад не был, но когда наконец женился Валера, молодым пришлось отдать городскую квартиру. Первое время Тамара пыталась сохранить за собой большую комнату, но потом поняла, что, во-первых, гардероб ее отчаянно нуждается в большем пространстве, а во-вторых и в самых главных, ритм жизни молодой семьи, присутствие чужого человека лишает ее свободы и радости бытия. Вспоминая те годы, что они прожили вместе с родителями Лени, Тома поняла, как сильно любили родители сына, если целых семь лет по своей воле ютились в крошечном домишке, заботясь о внуках и никогда не сказав ни единого грубого слова. Свекровь, наоборот, долго не могла принять осиротевший дом и была очень рада, когда Рома остался жить с ними. Тома думала, что родители Лени были, наверное, какими-то особенными людьми, с большим сердцем и скромными потребностями, если были готовы к такому самопожертвованию. Потом Тамара нашла еще одно оправдание, которое ее окончательно успокоило и примирило с собой. Их родители были здоровее и крепче, из таких людей, более старшего поколения, поэт призывал делать гвозди, а ей досталось столько хвори и недомоганий, что необходим был покой и тихая, размеренная жизнь, предпочтительно на природе.

Взяв самое необходимое, она переехала на лето к мужу, а потом решила не возвращаться в городскую квартиру вовсе. На втором этаже (не этаж вовсе, а так, половинка) она устроила себе гардеробную, купила маленький элегантный диванчик, индийский коврик и с удовольствием проводила время в своем женском уголке. Леня копошился внизу, что-то писал, мастерил, задыхался от любви к своим цветам, а вечерами они чаевничали, Леня пробовал на жене наливки, наблюдал за ней и радовался, когда все удавалось. Сам отпивал немного, проверял густоту, вкус и консистенцию, а остальное хранил и раздавал.

Малину, вишню, черную смородину он покупал на соседних дачах, с большим удовольствием изобретал новые рецепты, экспериментировал, пробовал; сидел по вечерам на крылечке и радовался жизни, наблюдая, как на его глазах растет и хорошеет сад. Отклики другого, более суетного бытия, доносившиеся до него время от времени от посланников из другой жизни, его поначалу огорчали, даже досаждали ему, лишали покоя, а потом уже не вызывали таких сильных чувств.

Он понял, что прожил там ровно столько, сколько было нужно, чтобы наконец дойти до этой тихой и вполне осмысленной точки, а вся прежняя суета вместе с бурями, некогда его терзавшими, осталась позади. Иногда рождалось недоумение: почему эти всполохи, тревоги, требования к себе, беспокойство о карьере заняли такую существенную часть его жизни? Ничего, кроме рождения детей и любви к родителям, сейчас не являлось для него главным. Даже сыновей он стал воспринимать теперь иначе: радовался, что у них все хорошо, веселел, когда они навещали его и Тамару и улыбался с облегчением, когда после их отъезда он снова возвращался в свою размеренную тихую жизнь. Дети не являлись точной его копией. Были продолжением, но не являлись клонами. Они были самыми близкими и важными в его жизни и вместе с тем являлись другими людьми, со своими ценностями и потребностями. Как только он в этом разобрался, это понял и принял, он перестал обижаться на то, что они не соответствуют его замыслу и перестал многого от них требовать. После этого, как ему показалось, все пошло на лад и их отношения стали значительно лучше.

Тамара на даче жила своей жизнью, экспериментировала с чаем и сладостями, готовила мало, потому как печка была крошечная, на двоих, смотрела телевизор, подолгу болтала по телефону. Ей казалось, что Леня был даже рад, когда она, встрепенувшись, по старой памяти, собиралась в город, по салонам и магазинам, повстречаться с Ниной, навестить детей. Он устраивал внизу генеральную уборку и встречал жену вкусным и незамысловатым обедом, был более внимательным и терпимым. «Отдохнул. Надышался. Насладился тишиной», – думала Тамара. В такие моменты она любила мужа по-прежнему, как в юные годы, потому что он давал ей возможность побыть счастливой, снова почувствовать себя молодой и красивой, не ограничивая в средствах, насколько это было возможно.

После выхода на пенсию, Леня еще некоторое время работал, потом понял, что устал по большей части от людей и шумного города, чем от самой работы. Доходы, конечно, снизились, но благодаря хорошей зарплате, у него имелись некоторые сбережения – о полной сумме Тамара понятия не имела, но хотела думать, что все у них хорошо, да и пенсия была вполне достойной. Вместе с отказом от работы ушли дополнительные расходы на бензин, дорогу и одежду (хотя последнее его интересовало мало), и Леня был этому несказанно рад. Тамара некоторое время продолжала работать, но в скором времени выяснилось, что ее школьной зарплаты хватает чуть больше, чем на оплату такси в оба конца, и она согласилась выйти на пенсию. Поначалу пугало, что она может забыть о себе и превратиться в старушку, но потом стало ясно, что этого не случится, по крайней мере в ближайшее время, потому что она нашла себе новое дело: стала отчаянно бороться со старением, ценить свое здоровье, оправдывать свои поездки в город необходимостью длинных прогулок. В результате оба супруга были счастливы, и Леня готов был жене приплачивать, ублажать и реализовывать в силу своих возможностей все ее потребности, только бы она иногда, пару раз в неделю, оставляла его в одиночестве, наедине с цветами, уютным домом и тишиной. Писалось, готовилось, копалось, убиралось, гладилось и даже стиралось тогда гораздо лучше, вдохновеннее что ли…

Нина сейчас была уверена, что сорок лет и даже пятьдесят – это совсем не страшно, даты ее не пугали. Один из одноклассников, нашедшихся на просторах интернета, как-то по-дружески заехал к ним в гости. Нина встрече была рада, Георгию Давид тоже очень понравился. Посидели за красиво накрытым столом, выпили хорошего вина, вспомнили детство, школу, нестареющие кепки-аэродромы и темные платки грузинских женщин, вспомнили, как поднимались на канатке в гору и всякий раз замирали от чудесного вида, который открывался сверху.

Нина даже тогда, когда ничего в этом не понимала, любила древнюю архитектуру, считала грузинский народ очень талантливым, музыкальным, пластичным, а вот соцреализм ее очень удручал, выглядел рядом с безукоризненным чистым древним зодчеством жалким и ничтожным…

В детстве с горы всегда спускались не на подъемнике, а пешком (сейчас, наверное, не одолела бы), заходили в старинную церковь Святого Давида. Сначала влетали и замолкали, потрясенные ее совершенством, приглушенным светом, тишиной и треском зажженных свечей, а потом осваивались, начинали шушукаться, тихонько пересмеиваться, но мгновенно успокаивались от одного неодобрительного взгляда взрослых. Особенно строго смотрели старухи. Тогда казалось, что они ближе к Богу, потому что уже говорят с ним, видят всех насквозь и понимают твои грехи, даже те, о которых ты сама ничего не ведаешь, и дети со страхом замолкали, и через несколько минут радостно вываливались наружу в солнечный веселый день, где их ожидала долгая жизнь, насыщенная удивительными событиями и такая необыкновенная! Как все же хорошо было жить на той земле и чувствовать себя своим человеком, живущим в мире с горами, долинами и реками!..

Именно это чувство родства бросило ее в свое время в объятья итальянских женщин, которых она сразу же полюбила, приняв за своих, как только увидела их стройные фигуры, любовь к черному цвету, узкие лица с обязательными горбинками на носу, густые брови, оливковую кожу, тяжелые темные волосы, которые они, бросая вызов природе, окрашивали в светлый цвет, осветляли, борясь с естеством и со своими особенностями, которые наоборот делали их уникальными. Грузинские девушки с детства умели смотреть сквозь тебя – только такой взгляд считался допустимым, потому что держать дистанцию, особенно с чужими людьми, было нормой. Сильные, смелые, независимые и очень яркие женщины Средиземноморья со смуглой кожей, на которую чудесно ложился загар, с браслетами на запястье и удивительными аксессуарами даже на ногах были для Нины родными. Скоро она поняла, что подобным образом окрашены не только итальянские женщины. Теплое солнце дарило шоколадную кожу многим женщинам Средиземноморья, обилие фруктов и овощей питало, а семейные ценности воспитывались в испанках, гречанках, итальянках тоже с самого раннего детства. Все они могли бы быть ей близки и понятны, но она была несказанно счастлива, что родилась в благословенной Грузии, на земле, щедро одаренной Господом Богом.

Ей хотелось расспросить Давида про икону «Матерь Кротости», которая находилась в Тбилиси. Говорили, ей нет аналогов в мире, но она засмущалась: что могут подумать мужчины о хозяйке дома, сидя за прекрасным обильным столом? Нина ту икону не видела, написали ей недавно, но Нина знала: она о кротком почтении и любви к родителям. Это качество тоже являлось основополагающим для грузинской культуры. У ног Богородицы сидит, почтительно склонив колени, Христос. Для матери он совершил первое чудо, потому что не посмел отказать, каким бы незначительным не был повод. Потому что попросила Она.

Давид тоже очень хорошо помнил их детские шалости, прогулки, того странного человека, художника, живущего в старом городе, на которого бегали смотреть дети. Нина о нем как-то позабыла, а Георгий клялся, что и не знал вовсе, но Нина ему не верила – скорее, это просто не являлось для него важным воспоминанием, вот и ушло в глубокие невостребованные пласты памяти. Как на поверхности возник этот полубезумный уличный художник, сказать трудно, но Давид воскресил и глубокие морщины у него на лбу, и испачканные краской руки, и франтоватую желтую шляпу, и коричневый пиджак, который он носил и зимой, и летом, и полосатый шарф, искусно повязанный вокруг шеи. Нина помнила его странные лакированные штиблеты – то ли желтые, то ли шоколадные, а вот остальные подробности пропали, ушли в вечность, их больше никогда не найдут. Была еще тележка с пожитками, с красками, мольбертом, и картинами (вот бы вспомнить хоть одну из них – что писал тот художник?), но все покрылось забвением, будто в уличного франта попала бомба и стерла с лица земли. Его эксцентричная манера одеваться, весело переговариваться с прохожими, продавать за бесценок, а иногда и просто отдавать тем, кто понравился, свои работы – это они запомнили. Наверное, потому что все дети в той или иной степени эстеты и охотники до всего необычного и оригинального…

И Нина увидела себя в той сцене, среди других детей, разглядывающих художника, так же ясно, как видела себя сейчас, за столом, ощутила свой интерес и страх одновременно. Теперь, когда его давно на свете нет, она вдруг увидела ту жизнь, какой она была, а в той жизни себя, маленькую, испуганную и одновременно любопытную черноволосую девчушку Нино. Те улицы, если им дарована память и всезнание, тоже должны помнить ее, хранить в своих воспоминаниях, потому что она провела там, среди кривых улочек с крошечными балкончиками, у шумной реки и вздымающейся в небо горы, четверть века, лучшие свои годы…

Давид говорил, что обязательно нужно будет как-нибудь всем съездить, собраться, ведь там так много нового, интересного, и того родного, что отзовется в сердце, согреется в теплых воспоминаниях: виноградники, деревья, монастыри, пещеры отшельников, море, чудесное вино. Нужно съездить обязательно с детьми, показать им город детства и чудесный пейзаж: горы, долины, древние церквушки, виноградники! Тень чего-то доброго, теплого зашевелилась в душе, Георгий воодушевился, Нина задумалась: «Да получится ли? Все уже немолоды, столько хлопот с тем, чтобы собрать всех!». Давид, облысевший, но вполне моложавый, искренне удивился: «Нина, это уж точно никакая не проблема, особенно для тебя. Ты и через десять лет будешь такой же, как сегодня! Проживешь долго и активно – вот увидишь!..»

Ей мечталось однажды отправиться в паломничество по пути святой Нино, но зная, каким непростым и тернистым был ее путь, боялась не справиться.

Нина, конечно, знала, что молодость прошла, затерявшись где-то в прошлом, но не было в ней тоски или желания вырвать у времени еще один лакомый кусок, вернуться в свои двадцать или тридцать лет. Она, в отличие от Тамары, примирилась с перспективой близкой старости и теперь испытывала необыкновенное чувство ясности. Девочки выросли, и нет нужды в беспокойстве о том, как они одеты и насколько хорошо питаются, у каждой из них своя жизнь. А им с Георгием предстоит наслаждаться чудесным временем зрелости в ожидании внуков и радоваться утренней чашке кофе, кустику травы под окном, солнечному погожему деньку, поездке загород, новой книге и тому, что они пока нужны и востребованы. Без работы и любимой школы Нина не представляла себе своего существования.

Стройной неоскудевающей толпой вели к ней на занятия своих чад ее выпускники, обеспечивая детям нормальное развитие и понимая, что сами они с этим не справятся. Ниночка, когда-то давно страдающая из-за своего акцента и победившая его полностью, сейчас учила других правильному произношению и вела непримиримую борьбу с новыми врагами, засоряющими современные языки. Сейчас, разглядывая детей, она видела в каждом из них затаенного мудреца, который знает что-то такое, о чем взрослые позабыли, но точно знали, когда сами были детьми. В детстве, рассматривая старух в церкви или тех, что сидел во дворе под ее окном, она была уверена, что истина открылась именно им, благодаря зрелости. Такой уверенности сейчас у нее не было. Мудры, светлы, по-настоящему чисты и определенно ближе к Богу только дети.

Как же причудливо тасует жизнь всех нас в своей колоде! Как часто такие нежные, тепличные цветы, от которых и силы никто не ожидал, своими хрупкими, но цепкими корнями, держат огромную Землю и пробиваются сквозь каменные плиты к солнцу и свету!..