Читать книгу "Тихий дом"

27

Пока Зинаида Алексеевна путешествовала в разных мирах и пространствах, пытаясь отыскать себя и своих близких в пестрой людской карусели, то взмывая на высоту полета воздушного шара, то оказываясь вновь в своем тяжелом обездвиженном теле, Лена совершенно измучилась, отыскивая хотя бы толику здравого смысла в редких материнских фразах, приоткрывающих, как ей казалось, форточку в тот мир, где она находилась последние полтора месяца. Зинаиде Алексеевне ничего о себе было неведомо, и слава Богу, а иначе с ее решительным и бескомпромиссным характером можно было дойти до беды. Она металась от одного мира к другому, среди слишком разных воспоминаний, в своем слишком горячем воздухе, со своим собственным оригинальным суждением о жизни, а правда была между тем неутешительна.

Врачи не давали никаких прогнозов, ставя то один, то другой показательный срок. Первые двадцать дней должны были объяснить, как пойдут дела дальше. После того, как Зинаиду Алексеевну перевели из реанимации в обычную палату, и не изменилось ровным счетом ничего, с обещаниями и прогнозами стали еще более осторожными. Врач, вызванный по рекомендации Лили, смотрел с сожалением больше на дочь, чем на мать, и в конечном итоге сказал что-то слабо ободрительное вроде того, что чудеса в жизни, бывают, но… Он же, кстати говоря, посоветовал Лене не забывать о себе, потому как маме ее в тех мирах, в которых она сейчас существует, ровным счетом все равно, кто поменяет ей подгузник, а спать и беречь себя надо. «И маме, и дочке вы нужны здоровой», – так и сказал на прощание.

Лена в это же время действительно проходила свои непростые этапы, о которых можно прочесть в любой книге по психологии: прежде всего она, конечно, не верила, что это случилось на самом деле, что эти мамины столкновения с выдуманными и настоящими соседями являлись первыми звоночками того, что с ней произошло сейчас. Потом она, конечно, винила во всем себя, решив, что недосмотрела, не смогла предотвратить случившееся, и бросилась с еще большим усердием ухаживать за Зинаидой Алексеевной. Ей казалось, что, если она отоспится наконец дома, это будет непоправимой ошибкой, проявлением ее эгоизма по отношению к матери. Медсестрам и врачам было совершенно все равно – так она считала, а сиделке, которую она отыскала очень быстро благодаря тому же медицинскому персоналу, ничего не стоит привести маму в должный вид только перед приходом дочери, а все остальное время пить чай, поглядывая в больничное окно. Сиделка, между прочим, попалась опытная, но уж очень деловая, нацеленная исключительно на материальную сторону дела. Очевидно, желая рассказать о собственной востребованности и своем профессионализме, она говорила о том, что присматривает за несколькими старушками одновременно, бежит из одного дома в другой, потому что очень хочет помочь с ипотекой дочери. О больных и немощных и их странностях она говорила с юмором и цинизмом здорового человека, который относится к своим подопечным исключительно как к работе и ничего – ни тревог, ни сомнений, ни боли – не приносит с работы домой. Отработала – и все.

Лене она не нравилась, но еще меньше нравилась первая – жесткая дородная женщина, относящаяся к матери очень грубо. Однажды, явившись чуть раньше, Лена услышала брань и ужаснулась. С ней, конечно, попрощались, а найти ту сиделку, что согласится изредка подменять Лену, было сложно. Все хотели получить постоянную работу и определенный заработок – в этом Лена их понимала, и с Натальей Степановной хоть как-то, но мирилась. Лучше она, чем вообще ничего.

Наталью Степановну приглашали иногда ночью, когда Лена возвращалась домой, чтобы забрать Лизу у крестной, переодеться и принять душ. Или днем, если возникала острая необходимость в работе (Лена, после маминого инсульта, работала из рук вон плохо и нерегулярно) или в том, чтобы приготовить какой-никакой обед себе и дочери.

Лиза, дом и работа – все стало второстепенным в ее новой жизни. Если Лизу можно было предоставить самой себе на какой-то срок, так как пришли наконец долгожданные каникулы, то пренебрегать работой было никак нельзя: накоплений у Лены не имелось, а лекарства, памперсы и уход за мамой требовали больших материальных вложений.

Через месяц, который Зинаида Алексеевна провела в больнице, маму пришлось взять к себе. Жить на два дома не имело смысла, метаться уже не было никаких сил. Месяц дался Лене нелегко. И физически, и морально она была совершенно истощена. Врачи больше не давали никаких прогнозов, и Лена забрала Зинаиду Алексеевну домой, воодушевленная новыми для нее знаниями: теперь она знала, как ловко менять памперсы и перестелить кровать, как лучше переворачивать больную, чтобы избежать пролежней, как обтирать и подмывать, чем кормить и как бороться с нерегулярностью стула.

Лизину комнату переоборудовали и отдали маме. Сама девочка поместилась в другой. Лена стала снова понемногу работать, и это были самые счастливые часы: так она ощущала, что есть еще другая жизнь, кроме ухода за больным человеком, так она сохраняла иллюзию нормального существования. Прогулки с дочерью, некогда бывшие неотъемлемой и приятной частью повседневной жизни, стали роскошью. Гулять без тревог и беспокойства, гулять в радость, гулять просто так, без всякой цели, а потом вдруг завалиться с ворохом листьев, шишек и цветов в любимую кофейню сейчас не представлялось Лене возможным. Лиза чувствовала напряженность матери, понимала, что та соглашается на прогулки только ради нее, и эта мысль лишала их обеих радости. Притворяться Лена не могла, да это было бы совершенно бессмысленно рядом с проницательной дочерью.

Она пугалась того, что за время ее отсутствия может произойти нечто непоправимое. Упустить момент маминого ухода она не боялась – она верила, что со дня на день дела пойдут на лад и чудодейственным образом подействуют наконец все лекарства. В ее голове цепко держались все те истории о чудесном исцелении, которыми с ней делились соседи и знакомые. То одна, то другая бабушка или дедушка, на которых махнули рукой врачи, вдруг начала понемногу говорить и вставать с постели и уже передвигалась по дому при помощи ходунков.

Лена боялась, что маме может вдруг что-то понадобиться во время их прогулок, она упадет с кровати или неожиданно ее позовет, а ее, Лены, не окажется рядом. Также беспокойная мать боится оставлять младенца одного даже на время дневного сна и ежеминутно заглядывает в его комнату, чтобы удостовериться в том, что ему сладко и спокойно спится в его чистой и уютной кроватке в окружении любимых мягких игрушек, под вращающимися над головой фигурками, движущимися на воздушной карусели.

Лену, конечно, угнетало то, что Зинаиде Алексеевне не становится лучше. Она делала и продолжала делать все от нее зависящее, но улучшений не было – это факт. Лилька, смотревшая на подругу с жалостью, по ее просьбе отыскала еще одного доктора, согласившегося проконсультировать больную с выездом на дом. Сухонький, ничем не примечательный мужчина лет пятидесяти с полуспортивной сумкой в руках, в котором при других обстоятельствах Лена бы никогда не признала врача, долго и тщательно мыл руки, вытирал их полотенцем и на ходу задавал главные для него вопросы. Войдя в комнату к Зинаиде Алексеевне, он уже знал, что там увидит. В его семье бабушка лежала обездвиженная два десятилетия, и его молодая мама с тридцати двух лет разрывалась между двумя домами. Доктор часто задавал себе вопрос, что было бы лучше – быстрый уход или столь долгое прощание, и все больше склонялся к тому, что первый вариант был бы гуманнее по отношению ко всем членам семьи.

Он прежде всего похвалил Лену за то, что она все правильно организовала и бабушка лежит чистая и ухоженная, но вот с назначением не спешил. Просмотрел ворох бумаг, выписки и рецепты, понял, что ничего не изменилось за прошедшие два месяца, и нехотя выписал кое-что из поддерживающих препаратов, не ожидая чуда.

Через пару лет они столкнутся совершенно случайно в супермаркете. Он, конечно, сразу не вспомнит детали, но потом все же воссоздаст в памяти тот свой совершенно бесполезный визит. Бесполезный потому, что назначение он выписал скорее для дочери, чем для ее мамы. Молодая женщина очень хотела действовать, ей нужно было попробовать все, но доктор-то знал, что в этом нет никакого смысла. Он уже давно понимал, что есть нечто, не подвластное медицине. Он, этот высший порядок вещей, руководит всем, что происходит в этой жизни, и он же решает, забрать ли совершенно здорового, полного сил молодого человека вот так вот в один миг, одним неосторожным движением на дороге, или держать того, кто уже не является человеком, живущим полноценно в этом мире, несколько лет рядом с близкими, отягощая их жизнь, хотя в глубине души все они желают прекратить это затянувшееся долгое прощание.

Доктор тогда спросил про маму – Лена изменилась в лице, и он все понял. В общем-то, он знал, что так оно и будет, но заканчивать разговор с этой миловидной женщиной на грустной ноте не хотел и потому заговорил об ужасающей жаре, что испытывал город в последние недели, об ожидании дождя и о том, как мучается его семья в городе, ожидая его отпуска и поездки к морю. Лена кивала, соглашалась, но он отчетливо понимал: их встреча, да и он сам, навсегда будут для нее связаны с грустным событием, и поспешил проститься.

Лиза за два летних месяца переживала свою непростую историю… Бабушка приехала к ним совершенно другим человеком. Где ее недовольство, непримиримость, неприятие домашних животных? Без зубов ее рот обвалился, волосы без укладки, бывшей обязательной, поредели, почти всегда закрытые глаза делали ее крепко спящей. В ее, Лизиной, комнате, сейчас стоял новый запах. Хотя мама все тщательно проветривала и отмывала, духота за окном не позволяла циркулировать воздуху, и Лиза своей комнаты не узнавала.

Иногда бабушка открывала глаза, но смотрела куда-то мимо, то ли вверх, то ли в сторону, и издавала странные звуки, а иногда и целые фразы, в которых мама тщательно пыталась отыскать смысл. Лена цеплялась за них и искала в них толику здравого смысла, торжествовала, когда, как ей казалось, она его находила.

– Ишь ты чего придумала! Поздравлять ее! Да я ее человеком не считаю!

Лена понимала, что мама вспомнила их последнюю ссору из-за дня рождения тетки. Значит, она все-таки помнит! Значит, она где-то рядом и можно постараться вернуть ее домой! Лена начинала с ней говорить, ласково, как с ребенком, но Зинаида Алексеевна уже закрывала глаза или устало смотрела на дочь, ее не узнавая. Утомилась, сделав над собой усилие, и снова вернулась в свою раковину.

– Уйди отсюда! Без тебя разберемся! – могла вот так вот сказать, почти что своим обычным тоном склонившейся над кроватью Лильке.

Та, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу, смеясь, говорила:

– О, узнаю прежнюю тетю Зину! Лен, ты посмотри! А характер-то не меняется! Его, как говорится, никуда не спрячешь и не пропьешь.

Однажды вечером, когда Лена вошла проверить, все ли в порядке перед сном, Зинаида Алексеевна встретила ее широко открытыми глазами и попросила чай. Боясь поверить в то, что мама вернулась, Лена бросилась за чаем на кухню, а когда вернулась, мама продолжала смотреть на нее очень осознанно, внимательно, будто вернулась наконец из своего загадочного далека и рада встрече с дочерью. Отпила два глотка и сказала: «А ты хорошая медсестра». Лена снова расстроилась, поняла, что все это только иллюзии, поправила одеяло и подошла к окну. Нужно перестать чего-то ждать, нужно просто жить, а время покажет. Никаких надежд и иллюзий быть не должно. И вдруг, когда она почти прикрывала дверь, услышала фразу, сказанную тихим спокойным голосом, немного чужим и вместе с тем маминым:

– Сына назови Володей.

Лена бросилась к матери, уронила голову ей на грудь, расплакалась и сказала:

– Мама, у меня нет сына. У тебя внучка, Лиза, ты помнишь?

– Сейчас нет, а потом будет. Назови Володей. Папа будет рад.

Больше никогда и ничего подобного не было. Сказала – и будто отрезала. Больше никаких разумных слов и длинных фраз Лена не слышала. В первую минуту, конечно, подумала, что мама обозналась, приняв ее за кого-то другого, опять не узнала, говорила не с ней.

А потом-то все вспомнила, когда пришел ее час задуматься над именем, и похолодела от ужаса. Что там такое они видят? С кем ведут свой молчаливый разговор? Кто направляет их, подает руку помощи, показывает путь и будто прожектором освещает те или иные моменты далекого прошлого или неведомого будущего? В этом калейдоскопе лиц и событий Зинаида Алексеевна видела свое кино, в котором последнюю серию могли показать первой или повторять до бесконечности любимые, самые значимые и полюбившиеся эпизоды. А Лена страдала от невозможности поговорить с матерью о том, что не успела. Ей хотелось расспросить о многом, об отце и их начале, но мама больше на контакт не выходила, как бы этого Лене не хотелось.

28

Бедная Лиза, не успевшая осознать свое счастье и помечтать о поездке к морю и встрече с китами, погрузилась в длинный и одинаковый сон. Каждый день ее долгожданных каникул был похож на предыдущий. Один такой длинный и бесконечный день сурка.

Новой счастливой мамы как не бывало. Огромный кит прощально помахал ей гигантским хвостом, улыбнулся и со всего размаху бросился в морскую пучину. Веселые гладкие дельфины продолжали сопровождать их небольшое судно до берега, но поездка оказалась очень короткой и завершилась в Лизином воображении, так и не успев начаться в действительности. Берег с «драконьими яйцами», скелет кита и чахлые деревца остались в ожидании там, где им и следовало быть. Не понадобилось докупать теплые вещи, бронировать гостиницу, покупать билеты – никаких дополнительных хлопот, которых так боялась мама.

Лиза понимала, что думать об этом сейчас, в этих обстоятельствах, никак нельзя, это неправильно и стыдно, но ночью воображение уносило ее в загадочную Териберку, где они гуляли с мамой и Никитой и смотрели на холодное море, сливающееся на горизонте с небом. Они сидели на берегу, как три странствующих путешественника, и рассматривали пейзаж, который никогда не видели раньше. На дальних берегах нежились в утреннем тумане невысокие холмы. Красная лодка, издалека похожая на игрушечную, плыла, рассекая ровную гладь, под крики белых чаек. Где-то далеко, на подветренной стороне берега, отдыхал в конце дороги их отель с прозрачными стенами, совсем как на фотографиях. Не утихал морской бриз, ветерок клонил к земле бледно-зеленую траву, и им было так спокойно на этом краю света, что они и не думали о городской суете и оставшихся там людях. Такое спокойствие и умиротворение было сейчас только во сне, и по утрам Лиза разочарованно открывала глаза и тяжело страдала от несоответствия.

Обиднее всего Лизе было то, что мама оттолкнула Никиту, вычеркнула из их жизни, а он ведь готов был им помочь. Он ездил с мамой в больницу, помогал с переездом, устанавливал бабушкину новую кровать. Но мама всего этого будто не хотела. Она изо дня в день отказывалась от встреч под предлогом занятости и Никиту в гости не приглашала.

Лиза не знала, что для Лены сейчас Никита отошел все дальше и дальше, и ей с каждым днем стало все очевиднее, что им не по пути. Если она и позволила себе какие-то мечты и иллюзии, то сейчас ей уже совершенно ясно: у него впереди долгая и счастливая жизнь, и она не имеет никакого права нагружать его не только своим ребенком, но еще и больной матерью впридачу. Лиза не знала, что Лена стыдится новых запахов, памперсов, себя, обмывающую маму, вернувшуюся в прежнее состояние, и себя такую она бы Никите не пожелала. Ни за что. Потому и отталкивала всеми возможными способами.

В одной детской книге умирала в окружении многочисленных родных любимая бабушка. У ее изголовья столпились взрослые дети, растущие внуки и на чьих-то руках даже пищал и копошился розовый младенец, приходившийся умирающей правнуком. Бабушка знала, что дни ее сочтены и желала видеть всех сразу.

Книга была не о бабушке, конечно, а двух ее внуках, которые Лизе очень нравились. Они, так же, как и она, искали засохшие ручьи, бродили меж высоких трав, спасали выпавших из гнезда птенчиков, плакали об ушедшем лете, но сейчас Лиза вспомнила о них не поэтому.

Бабушка уверенно говорила, что уходить ей не страшно, потому как она никогда не уходит в привычном смысле этого слова. Она остается жить в этой большой толпе, собравшейся у ее кровати. В этом курносом мальчугане, в синеве чьих-то глаз, в густоте волос, в искрящемся смехе, в чувстве юмора, в умении готовить ее старшей дочери, в аккуратности ее сына и в страхе перед мышами, совсем как у ее младшей внучки.

Лиза, много раз подходившая к бабушке вместе с мамой и во время ее отсутствия, не могла узнать в этом новом, да и в старом лице ничуточки, ни на мгновенье себя или своей мамы. Это был совсем другой человек, с которым Лиза не ощущала никакой связи. Бабушку, такую беспомощную и молчаливую, было, конечно, жаль, но она казалась девочке совершенно чужой, высохшей веткой на растущем, еще плодоносящем дереве. Верхушки весело шевелились весной и летом, укрывались охристо-бронзовым одеянием осенью, засыпали в зимнюю непогоду, но все-таки продолжали жить. Бабушкина ветвь чуждым элементом упрямо росла совершенно в другом направлении и вот-вот готова была упасть. Разве это не странно? Никакой связи с собой Лиза не ощущала.

Узнав, в каком состоянии находится бабушка Лизы, Платон однажды спросил, не страшно ли ей смотреть на такую бабушку. Лиза, будто не понимая, о чем идет речь, пожала плечами и ответила отрицательно. Бабушку она не боялась, не боялась оставаться с ней одна. Она скорее не понимала, где сейчас пребывает Зинаида Алексеевна и что она в том своем путешествии делает, видит ли их, понимает, что с ней случилось, или все-таки нет?

Однажды, без всякого приглашения и предварительного звонка, душным августовским вечером явился Никита. Все такой же молодой и веселый, в бежевых брюках со множеством карманов, в которых, как думала Лиза, легко поместилась бы куча полезных вещей, и в белой майке с улыбающимся смайликом. Волосы собраны на затылке в небрежный пучок, загорелый, сильный, несущий собой жизнь.

Последний летний месяц истязал город жарой, со дня на день ожидались дожди, но их все еще не было. Небо в послеобеденные часы становилось серым и затянутым, порывами налетал сильный ветер, приводил в движение все раскрытые окна, срывал сухие ветки, поднимал рекламные щиты, расставленные вдоль дороги, и уходил в никуда. Долгожданный дождь, которого желала высохшая земля и пожелтевшая трава не меньше, чем того хотели замученные люди, упрямо проходил мимо, осчастливливая соседей.

Открывать окна и двери было совершенно бесполезно: воздух густой горячей массой неподвижно висел над городом. Лена боялась направлять вентилятор на маму – он, честно говоря, ничем не помогал ни на кухне, ни в комнате. Только часам к десяти вечера спадала жара, но раскалившиеся дома не успевали охладиться до следующего утра.

В такой августовский вечер пришел Никита с арбузом в руках, с рюкзаком за спиной и с его вечной улыбкой. Лиза бросилась ему навстречу, он бережно уложил у двери поклажу, сбросил рюкзак, подхватил Лизу на руки и закружил. Подзабытый арбуз остался лежать у двери, а потом покатился по коридору и уткнулся в стену.

Лена медленно закрыла дверь, неторопливо подняла голову и смотрела на гостя неподвижным взглядом. Он понял, что ему не рады, но решил этого не замечать. Лена сразу дала понять, что будет наблюдать за всем со стороны, что она непричастна к этому славному воссоединению, к их бурной радости, потому что нет у нее на это никаких сил, потому что в душе у нее – выжженная пустыня. Никакой радости на лице, никаких прежних эмоций.

Она уже много раз пыталась объяснить Лизе, что им с Никитой не по пути.

– Почему? – упрямо говорила девочка.

– Потому что у него своя жизнь. А нам нужно заботиться о бабушке и думать о будущем.

– Но почему мы не можем делать это вместе?

– Потому что он нам никто.

– Но я же его люблю! И ты любишь! Нам было так хорошо вместе! А без Никиты в доме очень пусто. Я так по нему скучаю, мама!

– Ты его почти не знаешь. Мы знали его недолго.

– Это не правда! Мы гуляли вместе, ездили на дачу, он много рассказывал о себе и своем детстве! Ты знаешь, что он хороший! Мне бы хотелось с ним поговорить, рассказать о животных, пойти с ним в парк, на озеро – помнишь, как хорошо было раньше?

– Сейчас все по-другому. Сейчас – это не как раньше, Лиза. Ты же понимаешь!

– Я ничего не понимаю! Он хочет быть с нами, а ты его не пускаешь. Мы могли бы жить вместе, вместе заботиться о бабушке!

– Лиза, не надо его любить слишком сильно. Только не плачь…

– Но почему?

– Потому что незачем любить того, у кого своя жизнь, того, кого мы, может быть, больше никогда не увидим. Это правда, дорогая моя! Он может создать свою семью. У него много друзей и знакомых, которые могут в любой момент сорваться и улететь в другой уголок мира. А мы этого не можем себе позволить.

– Никита – особенный! Он все понимает! Он даже не поехал без нас к китам, хотя ему тоже этого очень хотелось. Он мне так и сказал: поедем в следующий раз вместе, обязательно!

– Что ж… Может быть у вас и есть много общего, вы интересуетесь одним и тем же, но он взрослый человек, Лиза! У него много своих дел. И он не из тех, кто хочет пустить корни и жить в одном месте, а мы бы ему мешали, сдерживали бы его. Это правда, доченька, и нет смысла притворяться, что мы другие. У тебя есть школа, твой кружок, у меня – работа и бабушка. Мы бы висели у него на шее, как тяжелые гири. Мы бы прибивали его к земле, он бы, в конце концов, не выдержал бы такой жизни.

– Нет, мамочка! Ты просто думаешь о нем плохо! Ты даже не попробовала! А Никита совсем другой. Он все понимает и я его очень люблю. И дело не в китах и дельфинах, а в том, что он тоже нас любит!..

Хотя ничего особенного в тот августовский вечер не случилось, Лизе хотелось, чтобы он не заканчивался никогда. Мама постепенно растаяла, Никита много рассказывал о совершенно посторонних вещах, о своей сестре и работе. Лиза не отходила от него ни на шаг, будто боялась, что он исчезнет или испарится, стоит ей ненадолго уйти в свою комнату.

Расположились на кухне, где шумел из последних сил вентилятор. Мама шутила, что он ждет прохлады не меньше, чем люди. Доработает до осени и уйдет на заслуженный отдых.

Арбуз ели два раза. Первый раз – теплым, от Лизиного нетерпения. Второй – когда он уже полежал в холодильнике, стал еще вкуснее и делился не только сладостью, но и прохладой. Лиза знала, что мама арбуз не любит из-за пятен на полу и липкости стола: но кто думает об аккуратности, когда зубы впиваются в нежность этой гигантской ягоды? Текущий по лицу сок, черные косточки и невозможность остановиться – все идет в комплекте с летом и каникулами, когда можно все.

Но такой арбуз, порезанный на кусочки и освобожденный от зеленой твердости, мама любила и потому ела по-детски, с удовольствием. К бабушке она заходила за вечер всего два раза, и Лиза понимала, что ничего от этого не изменилось. Если бы не Никита, мама влетала бы в комнату с нетерпеливой тревожностью через каждые полчаса.

Никита, глядя на девочек и гладя счастливого рыжего кота, которого мама боялась допускать к бабушке, разулыбался и сказал: «Ну вот, а то пускать не хотели! Чувствовал себя так, будто напросился!». Лиза бросилась ему на шею без лишних слов, а он, конечно, откликнулся на этот пламенный призыв и поцеловал ее нежно в лоб. Ее бледное личико светилось от радости, но по какому-то невидимому знаку она поняла, что ей пора удалиться в комнату.

Они с Никитой успели поговорить о тюленях, прогулке между скалами и глубоком каменистом бассейне, куда забираются тюлени во время отлива. Мамина холодность и мгновенное изменение выражения лица, как только они заговорили об этом, Лизу сразу вернули к жизни. Больше всего она не любила это ее выражение и еще фразу «посмотрим», которую Лена использовала всякий раз, когда боялась дать дочери излишнюю надежду или отказать сразу.

Всегда было сложно возвращаться к обычной жизни и рутинным делам после того праздника, что приносил с собой Никита, но Лиза все-таки ушла, потому что пришло время почистить клетку хомяка, а главное – дать маме и Никите поговорить о серьезных вещах.

Смотреть на Лену было больно. Казалось, она сознательно отказывается от всякой помощи, увязает все глубже и даже считает это нормальным. Никита уже давно понял, что эти две девочки – самая важная часть его жизни. Как и почему это произошло, он уже не думал. Почему именно Лена, всеми силами сопротивляющаяся любви и отталкивающая его, он не знал, но жить без этого женского дома уже не мог. Без них он чувствовал себя изгнанным из рая. Конечно, подбадривал себя – что это, мол, за глупости? Живешь у себя дома, среди привычных вещей, среди своих друзей, книг, карты на стене и любимой коллекции автомобилей, и вдруг такая тоска!

Он работал, встречался с друзьями, помогал с обустройством дома сестре, смотрел фильмы, слушал музыку, поднимал глаза к карте и говорил себе, что все еще успеет, копался в книгах, искал нужный компакт-диск, мыл любимую чашку, стирал одежду, ходил в магазин за продуктами, искал нужную информацию в интернете, заморозил все планы на лето, пропустил все намеченные поездки с друзьями, лежал по ночам, слушая звуки улицы, и не мог заснуть. Вставал, протирал глаза, шел на кухню за молоком, трогал руками голову, думал, что заболел. И видел перед глазами только ее лицо.

Смотрел передачу про экспедицию на Таймыр, про необычный клад барона Толля, спрятанный в вечной мерзлоте, про геологов, копающих на удачу, про найденные ящики с ржаными сухариками, крупой, консервами и шоколадом, про то, как наши современники рядом организовали новое пополняемое хранилище – и думал, что нужно будет отнести эту историю Лизе. Ей понравится! А еще про то, что рядом с лагерем геологов бродят белые медведи. Заходят неожиданно, с берега, потому что их не увидишь сразу из-за того, что они сливаются со снегом. Геологи научились с ними бороться, у них есть микрофон с отпугивающими косолапых звуками, канистры и половники, оказавшиеся по шуму очень действенным средством. Имеется даже оружие. Лиза широко раскроет глаза, прикроет ладошкой рот от ужаса и удивления: неужели люди посмеют? Он поспешит ее успокоить: только для устрашения! Камере удалось заснять, как бежала медведица с медвежатами, услышав людей, как она вернулась на льдины, а потом охотилась на нерпу и делилась добычей с малышами.

Лиза поймет и оценит. Потому что она особенная. В ее груди пульсирует настоящее сердце. Она улавливает любой шум и шорох, чувствует, как пахнет земля, как дышит теплой свежестью сад, как величественны горы. Эта девочка совершенно особенная – и Лена такая же, если не прячется в раковину, если не запрещает себе чувствовать.

Когда он уже почти заснул, вдруг сказал себе совершенно твердо: завтра поеду к ним! Даже если она меня не пустит, буду ждать у двери. Если выставит – не уйду, пока мы не поговорим.

А теперь желать ему было больше нечего. Все, кого он любил, были рядом, так чего же еще желать, придумывать и воображать?

Как принц из далекой детской сказки, он явился сюда, чтобы расколдовать уснувшую принцессу – так думала Лиза. Чтобы помочь маме справиться со всеми подстерегающими ее невзгодами, с волшебниками и разбойниками. Потому что он это может. Только бы мама выслушала его! Только бы не оттолкнула!

Лиза почти не прислушивалась, но кое-что все же доносилось до ее внимательного слуха. Мама, как всегда, отказывалась, а Никита о чем-то ее просил. Потом они вместе рассмеялись – и это был определенно добрый знак.

Если бы Лиза знала про их первый серьезный разговор в ресторане, то легко бы могла догадаться, о чем они ведут сегодняшнюю беседу. Мама, конечно, говорила, что она серьезная женщина, обремененная дочкой, а теперь еще и больной мамой впридачу, а Никита утверждал, что втроем им будет гораздо легче.

Лиза слышала лишь обрывки фраз, но ей все равно все это нравилось. В этих обрывках ей виделся уже хороший знак, возможность их общего совместного будущего. Ах, только бы мама его выслушала, только бы не спряталась в свою раковину!..

Мама говорила, а не держала все в себе, не выставляла Никиту за двери. И Лиза верила, что он сможет ее уговорить, переубедить, повернуть к себе лицом.

– Давай съездим на неделю к морю…

– Попросим родственников присмотреть…

– Это нужно и тебе, и Лизе… Ты устала – нужно отдохнуть…

– Она испортила со всеми отношения. Никто не согласится.

– Мы найдем выход…

– Она не поймет, она осудит меня…

– Помнишь, как в самолете? Сначала маску себе, а потом ребенку.

– Нет, я не смогу… Я испорчу отдых и тебе, и ей – буду волноваться…

– Мы найдем того, кому можно доверить твою маму…

– Не понимаю, зачем тебе все это нужно?

– Я же говорил: у меня такой порыв. Я объяснял, что люблю вас обеих. Почему ты никому не веришь?..

Когда Никита ушел, Лена позаботилась о маме и убедилась, что крепко спит дочка. Потом она присела на край своей кровати и спустя пару секунд поняла, что вовсе не собирается плакать. Как всегда, она чувствовала себя уставшей, опустошенной и растерянной, но ей хотелось жить дальше. Она никогда никому не рассказала бы, что иногда ей думалось совсем о другом. Она смотрела вниз и спрашивала себя: как долго человек летит с пятого этажа до земли? Какие-то секунды, наверное? А потом – только покой, сон, легкость и свобода.

Сейчас она об этом уже не думала. Ей казалось, что она провела последние три месяца в темном кинотеатре, поглощенная каким-то глубоко эмоциональным фильмом, а теперь вот снова вышла на улицу и идет, ослепленная солнцем, по незнакомой улице, и не знает, что ее ждет за поворотом.

В маминой комнате послышались звуки, похожие на человеческую речь. Не птица, отчаянно размахивающая крыльями, залетела в окно, и не кот, снова пробравшийся к маме, а речь человека.

Однажды Лена испугалась, увидев, как он сидит на груди у мамы и пристально смотрит ей в лицо. Вошедшая хозяйка его не смутила: он продолжал всматриваться в лицо пожилой женщины. Зная, что котики мстительны, Лена испугалась и прогнала его: мама никогда ни Абрикоса, ни Персика, ни бедную Луньку не жаловала. А вдруг он хочет причинить ей боль?

Сейчас в комнате мамы никого не было. Лена подошла ближе – на нее смотрела Зинаида Алексеевна. Ленины глаза наполнились слезами, сердце защемило. Рот больной скривился, она даже снисходительно усмехнулась, глядя куда-то мимо, а потом вдруг сказала: