Читать книгу "Тихий дом"

– Я тебе отдала все. Возьми себя в руки и лечись. Ты же хорошая женщина! Живи, пока не потеряла товарный вид. И оставь моего мужа в покое!

Лена оторопела. Наверное, именно в этот момент она поняла, что не стоит надеяться на чудо и искать смысл там, где его нет…

Однажды Никита сказал, что подростком был невыносим для родителей, а потом понял, что все подростки таковы, потому что ведут себя так накануне ухода из семьи, из-под родительского крова. Они, конечно, могут продолжать жить с родными под одной крышей, но те уже готовы принять, что уход рано или поздно случится. Их грубость и бунтарство делают это менее болезненным. Родители ощущают, как истончается эта эмоциональная связь.

Потом, когда пройдут эти безумные, трудные для всех годы, отношения обязательно восстановятся, потому что они будут смотреть друг на друга уже как равные. Уже не дети, обязанные подчиняться и ведущие непрестанную войну за собственные права, а взрослые, разумные существа, понимающие, как сильно они похожи на своих родителей. Даже в том, что им никогда не нравилось. Потому что иначе они не могут: они две половины единого целого.

То же самое, возможно, происходит и со стариками. Дети жалуются на их ворчливость, эгоизм и невыносимость, а все же это подготовка к уходу, который, увы, неизбежен.

Нужно принять и постараться жить дальше. И это тоже неизбежно.

Лиза крепко спала в ту душную августовскую ночь. Ее захлестнуло бурное детское счастье, часто необъяснимое, возникающее из-за сущих пустяков, но захлестывающее маленького человека так ярко и сильно, что моменты эти помнятся всю жизнь. Три женщины одной семьи, такие разные и по-своему интересные, спали той ночью тихо и безмятежно, и каждая видела свои удивительные сны.

29

Эта победа не далась Никите легко, но он был доволен тем, что все же смог убедить Лену. Ехать решили двадцатого-двадцать первого августа и только на неделю. Решиться даже на эти семь дней Лене было крайне непросто, но в глубине души она понимала, что дочка нуждается в ней не меньше, чем больная мать, и махнуть на нее рукой было бы непростительно.

Лена, потрясенная случившимся, обратила все свое внимание на Зинаиду Алексеевну, решив, что дочь здорова и уже может позаботиться о себе сама. За три летних месяца не было ни одного дня, ни одного часа, чтобы она смогла забыть о больной матери, выдохнуть и подумать о дочери или о себе. И это казалось ей единственно возможным решением, единственно правильным душевным порывом.

Гуляя с дочерью, она рвалась домой, рисуя в своем воображении одну картину страшнее другой. Сидя у компьютера, готовя обед, торопясь с магазина домой, она не отпускала мысль о матери. Удивительная и тонкая дочь все прекрасно осознавала и делала вид, что ее радуют их мелкие побеги из дома, прогулки по парку, совместные просмотры мультфильмов и документальных фильмов о природе.

Разговор с Никитой (впервые, наверное, такой долгий и откровенный за последние месяцы) позволил Лене понять, что она не всегда поступает правильно. Эта раздвоенность ее тяготила. Это несоответствие беспокоило. Но, вынужденная принимать решение, она все же повернулась лицом к матери, как к самому слабому сейчас звену в их семейной цепи. Мамина болезнь несла с собой только разрушительное начало, впереди не виделось ничего хорошего, кроме затянувшейся болезни и долгого мучительного ухода. Никто об этом прямо Лене не говорил, но она уже начала понимать, что дело обстоит именно так. Лиза же несла с собой энергию жизни, и потому представлялась Лене более сильной, способной позаботиться о себе единицей.

О себе она совершенно не думала, но разговор с Никитой заставил ее обратить внимание и на себя. Кто же будет заботиться о маме и дочери, если она не справится с ситуацией, если треснет под ней земля, уйдет из-под ног ее опора, если однажды, стоя на балконе, она решится шагнуть вниз?

Только это заставило ее задуматься. Только страх за свое здоровье и за будущее самых близких ей людей, ничего не знающих о больнице, сиделках, лекарствах и памперсах. Ее девочке, такой одинокой и отстраненной, нужно услышать пение сверчков, увидеть далекие звезды, услышать, как бегут, накатывают на берег соленые волны, принося с собой отшлифованные ракушки, отполированные до идеальной гладкости камни-голыши.

Лена боролась с собой не один день. Все внутри нее напряглось, собралось в пучок, черный овраг, пожирающий всю энергию и живущий в глубине ее души, звал к себе, тянул, всасывал все живое, что еще осталось. Огромная, всепоглощающая тишина нарастала, росло напряжение, все внутри нее бурлило и клокотало. Лена потеряла аппетит, теперь уже задумываясь о своем чувстве вины еще и перед дочерью. Тьма внутри уменьшалась и росла, откатывала и набегала вновь, словно волна, на которой Лена вдруг выныривала, показывалась над водой, а потом снова уходила в морскую пучину, погружаясь на самое глубокое дно.

Лиза молча наблюдала и ждала, когда же наконец наступит перемирие, когда же мама примет решение – любое, пусть только наконец решит! Никому ни о чем не рассказывая, не делясь даже с Платоном, Лиза боялась, что мама навсегда останется такой. Страх, живущий в ее сердце, победит. Темный, одинокий, наполненный содроганием мир, полный теней и таинственных оврагов, затянет ее маму к себе, и она никогда больше не будет прежней, новой и счастливой.

Мама во сне улыбалась, и Лиза, проснувшись, чтобы выпить воды, увидела в этом добрый знак. Будто ощутив собственную улыбку и не зная, откуда она взялась, Лена пробудилась, подняла голову, тревожно вслушиваясь в ночные голоса и звуки, и снова закрыла глаза, вернувшись туда, где ей, очевидно, было так хорошо.

Утром она готовила завтрак и слушала щебетание птиц и шелест рыжей, уставшей после ужасающей духоты листвы. Ей вспомнились детские летние дни на даче, когда папа возился во дворе, а она рассматривала цветки клевера, несгибаемые одуванчики, собирала палки и остатки мусора, сохранившиеся с прошлого лета. А потом прохладный ласковый фонтан из длиннющего, похожего на черную бесконечную змею шланга, брызгал со стороны в сторону, щекотал ей ноги, мочил лицо и летнее платье. Она отскакивала в сторону, пищала от радости и неожиданности одновременно, металась от деревьев к дому, но папин шланг везде ее находил, и она очень этому радовалась. Отряхивалась где-то в укрытии, протирала лицо ладошкой и снова выглядывала, стараясь угадать момент, когда снова попадет под водяной обстрел.

Ее ноздри наполнились ароматом того летнего утра, которое она помнит всю свою жизнь, и решение сразу, в один миг, вдруг нашлось.

Скоро кончится лето, а ее бледная Лиза-подлиза, Лиза-ни дня без сюрприза, так и не подставила свои худенькие плечики солнцу, так и не стряхнула с себя зиму и тяготы учебного года, не набегалась в новых босоножках по берегу озера, не смогла понаблюдать за ветрами, качающими кроны деревьев, за живущими на городском озере утками.

Скоро все очарование лета пройдет и потускнеет. Оно уходит на глазах, так же быстро, как морской песок сыплется между пальцами, и они могут не успеть. Лена, будучи ребенком, так любила наблюдать, как забавно выглядят ее же собственные ступни в медленной воде из-за преломления лучей, а Лиза видит все гораздо ярче и интереснее. Нужно дать ей возможность насладиться и шелестящей листвой, и убаюкивающим плеском морской волны, и лунным светом, и мотыльками, постукивающими в уличные фонари. Пока не поздно. Пока не кончилось лето. Пусть хотя бы на несколько августовских дней она будет счастлива.

Как только решение было наконец принято, все завертелось в вихре и быстроте с сумасшедшей скоростью. Никогда еще Лена, кроме детских лет, не ощущала, как здорово, когда кто-то, очень понимающий тебя и чувствующий, все берет на себя. Все, что было в его силах: и покупку билетов, и поиски жилья, с чем было, кстати говоря, немало сложностей ввиду спонтанности принятого решения и большим желанием всех родителей вывести своих чад к морю именно в конце августа – Никита организовал сам. Он дал ей ясно понять, что не стоит беспокоиться о деньгах: у него была отложена сумма на летний отдых. Пусть это будет и не Териберка, но все-таки море. Лена, при других обстоятельствах сопротивляющаяся, сейчас была, конечно, благодарна, но все-таки в полной мере не осознававшая своей радости. Ее терзало чувство вины, съедала тревога.

Маму нужно было доверить хорошему человеку только на неделю. Как и предполагалось, охотников среди дальней родни не нашлось, а близкой давно не было. Лена осторожно попросила папину сестру, ту самую, что послужила источником их последней ссоры с мамой. Но тетка не согласилась: у нее каждое лето гостила внучка. К соседям обращаться не имело смысла: мама испортила отношения со всеми. Лена поняла это очень хорошо, потому что за все три месяца мамин телефон звонил всего-то раз пять. Лена его послушно заряжала, но почти никто о Зинаиде Алексеевне не беспокоился. Одна коллега и несколько приятельниц не в счет. Они посочувствовали и поспешно ретировались, как только узнали, что произошло с Зинаидой Алексеевной, и больше не давали о себе знать.

На Лилю, которая все это время была рядом, Лена не посмела бы возложить такую непосильную нагрузку. Кроме всего прочего, Лиля сама все отлично знала и предложила помощь с поисками сиделки. Предыдущий больничный опыт был неудачным, да и впускать чужого человека в дом Лена бы не решилась. В самом крайнем случае Лиля обещала навещать Зинаиду Алексеевну утром и вечером, но одна только мысль, что мама будет одна весь день, могла заставить Лену передумать.

Никита предложил чередовать посещения Лили и его сестры – «она справится, у нее был такой опыт». Но Лена считала, что это никуда не годная идея. Тогда их отдых уж точно не будет иметь никакого смысла: днем и ночью Лена станет истязать себя тревогами и сомнениями. Маме нужен полноценный уход, без всяких перерывов и отлучек.

Лена боролась с собой, успокаивалась, твердила себе, что неделя не решит ничего, приходила в себя, взвешивала все снова и снова – и опять находилась в непрерывных сомнениях и беспокойстве.

Когда-то давно, в детстве, ее пугало несоответствие тихой тишины их дома, когда родители на работе, а она совершенно одна, и оживленной, непростой для нее школьной жизни. Школу она не любила, всегда стыдилась того, что нет в ней никакого таланта, чувствовала себя там незащищенной, маленькой, настоящей песчинкой в шумном детском муравейнике. Дома же ей было очень хорошо, надежно, спокойно, и дома она не ощущала себя такой уж бесполезной и ограниченной.

Каждое утро после пробуждения приходила мысль о том, что все начинается заново, нужно делать над собой усилие, идти туда снова, ощущать свою безнадежность. В старших классах она научилась с этим справляться, но вначале это была невыносимая мука. Нет, никто ее не обижал, не третировал, не оскорблял – такой она чувствовала себя сама и не удивилась бы, узнав, что остальные воспринимали ее совсем иначе. Но несоответствие и невозможность совместить эти два мира ее очень тревожили.

Сейчас Лена переживала нечто подобное. Маленькая дочка, уютный островок их жизни, ее любовь к природе, кружок Григория Петровича, куда Лиза стремилась всей душой, музыкальная школа, где она вдруг захотела учиться, вечерние чтения, хлопоты на кухне – все эти восхитительные теплые детали, которые связаны с одним важным понятием «жизнь», не соответствовали тому, как жила, несуразно подмигивала, закрывала глаза и изредка открывала их, раздавая всем по кругу странные распоряжения, Ленина больная мать.

В жарком августовском воздухе колыхался легкий ветерок, приводя в движение занавески, двигался по комнате солнечный свет, освещая цепочки следов, оставленных всеми живыми существами, обитающими в этой квартире, а Лена так и смогла найти решение, способное осчастливить всех.

По расплавленному тротуару шагали уставшие пешеходы, стояли, не шелохнувшись, деревья, легкой походкой мимо Лениного балкона шла молоденькая девица, а Лена рассматривала оставленную Лилей бумагу. Приближала – и убирала с глаз долой. Поднимала взгляд в небо и оглядывалась на комнату, где спала мама. Думала, сомневалась, отвечала себе кивком и вдруг отказывалась. А потом вспоминала шелест листвы, свое летнее детство и то, что Лиза за три месяца ни разу не была даже на даче, которую совсем недавно, в апреле, когда все было так хорошо, решили приводить в божеский вид, и решительно бралась за телефон.

Медсестра, которая раньше работала с Лилей, предложила свою помощь, но Лена ее не знала и боялась, что с мамой будет трудно, что ее обидят или недоглядят. Второй номер телефона должен был связать ее с пансионатом под теплым названием «Тихий дом». Туда можно поместить маму на неделю без всяких проблем. Отличный круглосуточный уход, квалифицированный медицинский персонал, специальные отдельные флигели для здоровых и тех, кто нуждается в помощи.

В висках стучало «дом престарелых», а вместе с этим слова о недопустимости такого обращения с собственными родителями. Это стыдно, это предательство! Но она не собиралась оставлять маму там навсегда – только неделя, а лучше – дней десять, чтобы в первое время можно было приходить и наблюдать лично, как там на самом деле живется постояльцам.

В воскресенье они с Никитой поехали в «Тихий дом». Пахло пирожками – кажется, с капустой. Шелестели деревца, заглядывающие в окна, цвели пестрые клумбы. Рядом возились постояльцы: кто-то копошился в земле, кто-то читал, сидя в тени большого каштана. Лена взяла себя в руки, а после разговора с директором даже успокоилась. Эта женщина была очень дружелюбна и убедительна. В случае их согласия проблема намечалась только одна: найти специальную машину, хорошо оборудованную для переезда таких больных, как Зинаида Алексеевна.

В комнату во время их разговора вошла красивая статная женщина лет семидесяти, в которой Лена узнала артистку местного театра. Подсчитав годы, Лена потом поняла, что ошиблась: женщине было не менее восьмидесяти, но выглядела она прекрасно. Высокая, ухоженная, в вязанной крючком накидке, надетой поверх тонкого платья, с яркой акцентной брошью в виде розы, она, казалось, все еще выступает на сцене. Лена поняла, что театр все еще в ней живет.

Директор, перехватив Ленин взгляд, деликатно кивнула головой: да, мол, это она. По их краткому разговору стало ясно, что речь идет о каком-то выступлении, к которому артистка готовится. В школе, кажется, что-то приуроченное ко Дню Знаний. Когда артистка вышла, директор, как бы между делом, сказала: «Живет у нас уже два года и домой не торопится. Дочка навещает ее регулярно. Просто не хочет, чтобы об этом знали. Избегает любопытных взглядов и осуждения».

Лена театралкой себя не считала, но дама всегда была заметной персоной в их городе. Играла красавиц до тех пор, пока позволял возраст, потом была крестной Золушки, мамой Джульетты и Ларисы из «Бесприданницы». Какие такие произошли перемены в ее личной жизни, что она решилась жить в «Тихом доме», Лена не знала, но на душе стало все же спокойнее. Только на неделю. Ради дочери.

30

На море решили ходить два раза в день: ранним утром и после дневного сна. Мама так и сказала: «Надо запастись морем впрок, до следующего лета». И они, конечно же, запасались. Развлечений в этом небольшом приморском городке было мало, брать экскурсии они не хотели, а мама, которая никогда не спала днем, с самого первого дня засыпала, как только ее голова касалась подушки. Накопленная усталость погружала ее в сон даже на пляже, среди неумолкающей людской толпы. Дрема и сонливость неумолимо подкатывали к ней ежедневно – Лена будто решила выспаться за весь непростой учебный год, за напряженные летние месяцы, полные тревог и огорчений.

Никита уводил Лизу поплавать, покупал мягкое мороженое, с самого первого дня они взяли себе за правило не тревожить маму и тихонечко уходили из номера на пару часов.

Они решили сразу, что Лена не будет брать с собой ноутбук. Она предупредила на работе о своем недельном отпуске, а Киту все же приходилось время от времени работать, но Лиза от этого ничуть не огорчалась. Она всегда могла занять себя сама, хотя с Никитой было, конечно, во много раз интереснее.

Он не изменял себе: выгоревшие на солнце волосы собирал в пучок на затылке, носил светлые шорты и майки с забавными принтами. Смотреть на него было настоящим удовольствием, и Лизе он представлялся путешественником, ученым или исследователем египетских гробниц. Лена по настоянию подруги в самый последний день, когда уже устроила маму и немного успокоилась, заехала в первый попавшийся магазин и купила простенький сарафан в мелкий цветочек и две свежие футболки, которые собиралась носить со свободной юбкой. Лучше всех проблема с гардеробом была решена у Лизы: Лена ей регулярно покупала обновки, и крестная время от времени приносила подарки, радуясь, что она, окруженная одними мужчинами, может оторваться в волю хотя бы с крестницей.

Иногда, даже в зимние месяцы, когда мечтается о новогодних подарках и долгой прогулке у озера с обязательным кормлением крякв, к Лизе приходил сон о блуждающем море. Оно не имело своего постоянного места, а появлялось по мере надобности, в виду острой необходимости, где угодно. Лизе часто было угодно, чтобы оно плескалось прямо за ее окном. Она любовалась его бесконечностью, а соседние дома прятались за горизонт, чувствовался плеск волн, на подоконнике даже появлялись соленые капли, а потом вдруг оно исчезало, будто его позвал кто-то другой, но Лиза знала: море к ней еще вернется.

Сейчас на шумном городском пляже, расположенном в ста метрах от их гостиницы, Лиза легко могла отключиться, вычеркнуть всех, кто мешал ей сосредоточиться, и видеть только прозрачную волну, с шумом набегающую на берег, крошечных рыбок, снующих то здесь, то там. Всю остальную картину, с дельфинами и китами, она легко могла дорисовать в собственном воображении и была от этого очень счастлива.

Привезенная из дома книга почему-то не шла, но девочка честно над ней трудилась. Из предложенного мамой списка «Остров сокровищ» она выбрала сама: очевидно, остров в ее представлении был неразрывно связан с морской стихией и должен был как-то откликнуться. Но, к удивлению мамы, читалось Лизе тяжело. Жизнь пиратов и охота за сокровищами ее ничуть не увлекали. Никита предложил «Моби Дика» и даже рассказал о том, что роман основан на реальных событиях. Огромное судно в течение полутора лет выходило на промысел и било китов, пока один очень крупный кашалот не положил этому конец. Услышав историю, Лиза отказалась читать такую жестокую книгу, и взрослые решили оставить ее в покое.

Впервые в жизни Лена ощущала, что живет своей собственной семьей. Никита, чей возраст ее раньше пугал, сейчас вел себя так, будто Лиза была его родной дочерью. Иногда Лене даже казалось, что эти двое понимают друг друга даже лучше, чем она понимает свою собственную дочь. Лена расслабилась, много спала, хорошо ела, покрывалась ровным золотистым загаром и старалась успокоить себя на том, что всего лишь на неделю определила маму в пансионат.

Здесь, среди морского веселья, вечного праздника и расточительности, та жизнь казалась нереальной, но Лена уже не истязала себя чувством вины и мучительной невозможностью совместить два далеких мира. Дважды в день она звонила в «Тихий дом» и иногда даже просила, чтобы ей показали маму. Дружелюбный и отзывчивый персонал хорошо о ней заботился, медсестра как-то рассказала, что мама говорила о каком-то Володе, но по-прежнему неразборчиво и сбивчиво. Лену с дочкой Зинаида Алексеевна так и не вспомнила.

Лена как собеседник никуда, конечно, не годилась. Она больше слушала, чем говорила. Просыпаясь, она чувствовала, что отдохнула, шла послушно на пляж, а вечерами, прогуливаясь вдоль моря по новенькой набережной, она думала лишь о том, с каким удовольствием утонет в белоснежной подушке, посмотрит перед сном легкий, неотягощенный проблемами фильм и заснет. Никита все прекрасно понимал и старался ее ничем не тревожить. Дни проходили тихо и размеренно – как раз то, что Лене прописал бы любой доктор.

Лиза, на третий день их пребывания у моря, гуляя вокруг гостиницы, обнаружила примечательный муравейник и теперь бегала туда навестить огненно-рыжих мурашей при первой же возможности. У большой норы они самозабвенно копошились, рассекая пространство и перетаскивая добычу в недра земли. Это были околевшие кузнечики и другие бесконечно малые существа, и житью-бытью муравьишек не было совершенно никакого дела до людей, празднующих жизнь, и их огромного беспокойного мира. Лизу только сейчас озарила эта мысль, и она пока не знала, что с ней делать. Вторая мысль о том, что все вокруг смертны, недавно потрясла ее настолько, что она пока не готова была поделиться этим ни с кем, даже с мамой и Никитой.

Ей хотелось, чтобы эти теплые и совершенные дни, безупречные в своей идеальности, длились вечно, но она не могла не отсчитывать, сколько еще осталось их беззаботной жизни у моря. Пыльные тропки, высокое небо, сверкающая морская гладь, переливающиеся на солнце камни – все было очень близко, совершенно и осязаемо.

Когда вечерами вставала над морем луна, Лиза видела каждый дом, каждое дерево, каждую блуждающую у кромки воды собаку и радовалась тому, что закончилась дневная суета и стало наконец тихо и темно. Колеблясь в своей нерешительности, девочка хотела незаметно выскользнуть из номера и навестить мурашей, дотронуться до раскаленных за день камней, посмотреть, как будет меняться форма ее ступней в темной воде, и узнать, страшно ли плыть в полной темноте, не контролируя удаленность от берега взрослыми, плывущими рядом, или теми из них, кто замер в воде, наблюдая за происходящим на берегу. Но она, конечно же, не решалась. Ей одной было страшновато. Хотя она была уверена: вода ночью мягкая, прозрачная, шелковистая, с синим отливом. Эту воду можно взять с собой – так, как берут с пляжа ракушки и верят, что они в городских квартирах хранят аромат и шум моря. Можно было бы разлить ее по бутылкам, а потом, когда за окном будет бесноваться вьюга, залипая окна снегом, проверить море на вкус, смочить им губы, прополоскать горло. Но эта идея уж точно не понравится маме, и Лиза, конечно, молчала. Она терпеливо ждала возвращения новой счастливой мамы и верила, что это случится скоро, как только мама отдохнет.

Однажды утром они одновременно проснулись рано и решили не завтракать в гостинице, а сходить в кофейню и устроить пикник. Там они уже успели побывать не раз, и вежливый официант даже вынес им кофе и какао, пока в только что открывшемся помещении проходила влажная уборка. Мимо проехал, кряхтя, старый автобус, плыли, подскакивая на невидимых преградах, велосипедисты, а они двигались через тенистый участок, утопающий в цветах, и весело болтали о пустяках. Лиза проснулась с мыслью о том, что осталось еще три дня и на этом успокоилась, зная, что самым грустным будет последняя ночь и утреннее пробуждение, но пока об этом решила не вспоминать.

Никита нес в небольшой корзинке черно-белое покрывало, которое они привезли из дома, бутерброды в вощеной бумаге, бутылку минеральной воды, несколько персиков и слив, оставшихся после вчерашней прогулки до вечернего рынка. Лиза хотела помочь ему с корзиной – он, как всегда, отшутился и стал рассказывать, как в его детские годы по вечерам у сцены в парке играл оркестр, дули в медные трубы старые музыканты, дети носились рядом, а их серьезные бабушки и мамы чинно восседали на деревянных скамьях.

Лиза на минуточку отвлеклась и увидела, как на соседней аллее ехал на велосипеде молодой человек с рюкзаком на спине. Она бы ни за что не остановила на нем свое внимание, если бы он, свернув на дорожку, ведущую вниз, вдруг не раскинул руки в сторону и не завис в полном покое, не шевеля ни руками, ни ногами. Велосипед послушно катился вниз, а парень будто застыл в воздухе, паря над землей, как гигантская птица. Он дирижировал невидимым оркестром, выписывал в воздухе невидимые узоры и наконец скрылся среди деревьев, так и не дотронувшись руками до велосипеда. Лиза наблюдала с восхищением за тем, как он, такой смелый и молодой, пронизывает воздух и летит, будто птица. Когда-нибудь, когда Лиза станет взрослой и самостоятельной, она обязательно совершит дерзкий прыжок с парашюта, так пугающий сейчас маму, и почувствует себя настоящей птицей. Так, кстати, продолжал называть маму Никита, а сам с большим удовольствием откликался на Кита.

Медузы, эти желейные безмозглые существа, живущие в море, конечно, не шли ни в какое сравнение с китами и дельфинами, но, увидев однажды поутру, как их много на мелководье и на берегу, Лиза очень удивилась. Никита объяснил, что так бывает после шторма или в том случае, если вода очень теплая. Лиза вспомнила, как пыталась заучить стихотворение на английском – «Jelly-fish, jelly-fish! Not a jam, not a fish» и с большим интересом стала их рассматривать. Некоторые из них плавали у самого берега, а те, что уже не представляли угрозы, с выброшенным на песок планктоном начинали издавать очень неприятный запах. Это утро было, к сожалению, потеряно для морских купаний, но Лиза зато нашла много увлекательного в интернете, узнав, какие из медуз более опасны и что нужно делать, если после соприкосновения с ними человек получил ожог.

Сама она решила, что, находясь в воде, их бы не испугалась и скорее потянулась бы с любопытством, приняв их за прозрачную капроновую ленту. Теперь стало ясно, что лучше этого не делать. Остерегающиеся медуз отдыхающие разочарованно уходили с пляжа и говорили про экскурсии.

Девочка несколько раз слышала, как Никита убеждал маму, что из Лизы получится отличный ветеринар или увлеченный биолог. Лена в ответ недоверчиво пожимала плечами: что толку об этом сейчас говорить, если впереди столько лет учебы, а школа ничуть Лизу не привлекает? Лизе даже казалось, что мама боится пятого класса гораздо больше, чем она сама. Вспоминая, что лето на исходе, Лена хваталась за голову и не понимала, как Лиза со всем этим справится.

Домой решили идти через рынок. Спонтанный, состоящий сплошь и рядом из добродушных и очень убедительных бабушек, торгующих тем, что удалось вырастить на собственном огороде, рынок ежедневно удивлял своим разнообразием, и, честно говоря, Лизе там хотелось попробовать все: и аккуратно разложенную в стаканчики малину, и темно-красные помидоры, выложенные горкой, и сахарный арбуз, разделенный для удобства отдыхающих на половинки и четвертинки, и зеленый крыжовник, и красную смородину, которую устанешь очищать от веточек. На этот раз остановились на медовых грушах и ароматной дыне – ее-то Лиза и несла в руках, потому что в корзине для нее места не было.

Мама с Никитой обсуждали детали скорого возвращения домой, а Лиза ни за что на свете не хотела об этом сейчас думать. Кто, скажите мне, будет портить себе полтора оставшихся дня такой грустью, если весь завтрашний день будет еще у моря? Особенно если рыжая кошка с огромными зелеными глазами уже второй день бродит неподалеку от их гостиницы, а Лиза надеется ее погладить, очень скучая по Персику и Абрикосу…

На стене полуразрушенного здания, где остались от прежней жизни всего-то два слова «Баня» и «Сауна», местные подростки или заезжие хулиганы нарисовали, выцарапали граффити. Среди разного мусора и непристойностей выделялся черно-белый рисунок, изображающий девочку с красным воздушным шариком в форме сердца. Она с грустью наблюдала за улетающим сердечком, протягивала руку, пытаясь его поймать, но было ясно, что ей это не удастся.

Лиза замерла у стены, а взрослые, красивые и загорелые, пошли дальше. Рассмотрев рисунок во всех деталях, девочка уже собиралась броситься вдогонку за мамой, но тут заметила еще одну странную для такого места фразу, выведенную грубыми черными мазками. Большими печатными буквами, затерявшимися на фоне полностью разрисованной стены, было написано два странных слова: «Бабушка, живи!»

Девочка с ароматной дыней в руках не могла сдвинуться с места. Просто так, рядом со словами на английском, с агрессивными рисунками и грубыми фразами, спрятались такие простые и важные слова. Бабушка, живи!.. Лиза стояла как околдованная. Бабушка Зина, никогда не обнимавшая ее так тепло, как та мягкая бабушка, к которой они с мамой ходили в гости, стояла прямо перед ней, перед ее глазами, спокойно и безмятежно, как те морские волны, что накатываются на бесконечный берег. Она утопала в белоснежном белье, прижавшись щекой к подушке (мама ее переворачивала с бока на бок в течение дня), и будто звала к себе прикоснуться, желая оторваться от земли и улететь прочь от неудобной кровати и тяжелого непослушного тела.

Со всей улицы доносились звуки жизни: тарахтел мотоцикл, проносились с бешеной скоростью машины, кричали и захлебывались от смеха дети, одуряюще пахла согретая солнцем дыня, а Лиза видела темную, насыщенную чужим запахом комнату, висящий на потолке светильник, и в этом белесом освещении бледную бабушку в короткой ночной сорочке, ее бесплотный призрак. Ты должна обязательно жить, бабушка!