Читать книгу "Тихий дом"

А может быть она и не спала вовсе? Утренняя жизнь ворвалась в ее комнату со всеми положенными ей звуками и оттолкнула все тягостное и неприятное, что произошло с ней ночью. Комната теперь была наполнена живым, полным обещаний, жемчужным светом понятного ей мира, и Зинаида Алексеевна засомневалась с еще большей силой в том, что эта печаль, отсутствие света, невозможность движения, бесприютность и правда накрыли ее сегодня ночью. Край тьмы давно уже уплыл из ее комнаты, и она радовалась ясным голосам с улицы, свежему ветру, стучащему в ее окно, и хотела позабыть обо всем, что с ней произошло, но это не очень получалось.

Для чего же все это было ей показано? Чтобы понять, каково будет там? Чтобы напугать ее или заставить о чем-то задуматься, что-то исправить? Себя она ни в коем случае ни в чем не осуждала, разве что крепла в ней обида на оставившего ее в одиночестве мужа. Очень уж ей хотелось с ним встретиться и поговорить, увидеть его приветливый взгляд и услышать тихий голос, но туда, в пустое пространство, пугающее ее, она идти не хотела.

Зинаида Алексеевна оттолкнула от себя эти ужасные мысли и пошла на кухню, ставить чайник. Взгляд ее скользнул по часам, стоящим на подоконнике, и она с недовольством отметила, что дочь ей сегодня утром не позвонила.

15

Лиза шла со школы вприпрыжку, разметая лежащие под ногами мокрые листья и радуясь тому, что пытка ее закончилась. Школу она не любила, но могла, к счастью, ее не замечать. Так же она не видела неприятных людей, маленьких и больших, и безошибочно разделяя их на своих и чужих. Последних было больше. Вот и в классе, кроме Платона, она общалась с двумя или тремя девочками, да и то, исключительно по необходимости: «Что задали по математике?», «Когда сегодня пойдешь в школу?», «У тебя есть лишняя ручка?», «Дай списать!». Учительница ей нравилась тем, что она не докучала, принимала Лизу такой, какая она есть, чаще спрашивала с места и доверяла проекты на темы, которые Лизе были интересны.

Сегодня мама шла рядом огорченная из-за такой мелочи, как контрольная по математике. Виктория Владимировна пригласила ее в класс после занятий и показала полупустой лист, над которым Лиза честно просидела весь урок. Мама была обижена еще и потому, что они не забыли о подготовке, а два вечера подряд считали, решали, исписывали не одну страницу в черновике, готовясь к злосчастной контрольной. По мнению Лизы, они потратили впустую два восхитительных вечера, могущих быть таковыми, если бы не эта математика, но все уже случилось именно так. Вечера были попросту убиты. Они не пошли на прогулку в парк, Лизе не позволили разрешить Абрикосу прогуляться по комнате, прежде закрыв все возможные щели и двери, лишили их всех таких веселых минут, потому как наблюдать за ним было сплошным удовольствием. Они не посмотрели передачу «Интересные факты о жизни ежиков», не сходили в кондитерскую за любимыми Лизой «корзиночками» (мама всегда выбирала «эклеры»), не почитали на ночь книжку – все пошло насмарку из-за этой дурацкой математики. И теперь мама сердилась из-за того, что все оказалось зря.

Лиза пыталась ей объяснить, что всему виной была крупная ворона, сидевшая на соседнем дереве. Накануне Григорий Петрович рассказал детям много интересных историй о жизни пернатых и о случаях, когда эти крупные птицы, живущие рядом с человеком, помогали людям, благодарили за корм, играли с собаками. Дети, конечно, сначала усомнились, но Григорий Петрович отлично подготовился и прочитал им много интересных статей, подтверждающих мнение, что вороны очень умны и сообразительны.

Лиза, увидев птицу на дереве, растущем у окна, задумалась и вспомнила все так ясно, будто Григорий Петрович сейчас стоит в ее классе вместо Виктории Владимировны и, поправляя бегущие по носу очки указательным пальцем правой руки, ведет свой неспешный рассказ. Вороны приносили человеку, который их подкармливал, безделицы и даже золотые украшения, они бросались на маленькие блестящие детали, хулиганили, забирали с подоконника ложки, хватались за хвосты гуляющих с хозяевами собак, мстили тем, кто обижал их сородичей, они поддавались тренировке, жили до пятидесяти, а то и до семидесяти лет, если Лиза не ошибается. Они даже катались с городских крыш и ледяных горок! Какая же тут может быть математика?!?

Лиза искренне не понимала, почему это так важно. Ну в следующий раз она обязательно напишет лучше! Правда, мама, я постараюсь, я обещаю!.. В глубине души девочка понимала, что и сегодня не будет прогулочного дня, Абрикос и Персик останутся в одиночестве, а ее усадят за рабочий стол. Этот вечер, тоже могущий быть таким замечательным, уже не спасти. Лиза не любила, когда мама шла рядом молчаливой и обиженной, а главное – отстраненной, как бабушка. Но своей вины девочка не ощущала, все произошло случайно, она искренне не хотела огорчать маму. Сейчас девочка с волосами, похожими на рыжеватые осенние листья, отливающие то медью, то золотом, шла и развлекала себя так, как могла, наблюдая, как листья приходят в движение от ее сиреневых резиновых сапожек, взлетают вверх, описывают круг и опускаются на землю, образуя мокрый осенний ковер, всегда разный и неповторимый.

Лена размышляла о совершенно других вещах – о выпадениях из настоящего мира, которые так часто случаются с ее дочкой и с мамой. Только сегодня она вдруг подумала, что, несмотря на разность этих случаев на первый взгляд, они вместе с тем имеют много общего. И нет в нашем языке и в обычном для рядового человека мира подходящих слов, которые могли бы описать, что же с ними на самом деле происходит.

Она много раз замечала, как дети за игрой вдруг замирали, взгляд их делался отрешенным, нездешним, туманным, рука прекращала водить машинку или качать куклу, а потом вдруг снова возвращалась в реальный мир. Она видела много раз, как малыш, сидящий в игрушечном поезде, катающем детвору в парке аттракционов, забывал махнуть беспокойным родителям рукой, потому что в этот момент он был уже не с ними. Он вел в неизведанную страну настоящий поезд, летел в космос в самой что ни на есть реальной ракете или скакал на лошади сквозь бесконечные прерии в погоне за преступником. Но мгновения этого выпадения были недолгими. Раз – и он уже вернулся к родителям, стоящим вдоль дороги! Раз – и девочка вновь склонилась над плачущим у нее на руках новорожденным младенцем! Раз – и малыш уже снова везет по ковру своей детской ослепительно красную, великолепную пожарную машину!

Лизины выпадения гораздо протяжнее. Более того, тот мир ей кажется сейчас важнее и много реальнее, чем тот, в котором живут остальные. И совершенно невозможно убедить ее в обратном, в том, что жить, учиться и работать она будет именно здесь. Здесь ей придется общаться, ходить за покупками, строить семью, обзаводиться своими людьми. Как же это сложно и невозможно сделать!..

Мама в последнее время совершенно перестала доверять людям и своей памяти. Она помнит избирательно, только то, что хочет помнить, и тоже выпадает из обыкновенной жизни. Самое ужасное и неожиданное именно то, что она не различает границ, не чувствует этого перехода.

Поначалу Лена верила, что котов и кошек у соседки становится все больше, что маму душит зловоние, доносящееся из соседней квартиры, но потом поняла, что ничего этого нет и в помине.

Она удивлялась, что теперь уже другая недоброжелательница стучится в мамины стены среди ночи и ее безобразие не волнует никого, кроме мамы. Чего же она ночью гвозди заколачивает? Хочет вывести Зинаиду Алексеевну из себя? Бьет в чужую дверь все сильней, смелее и отчаяннее, и вместе с тем бесшумно для остальных, и ей удается скрыться незамеченной?

Ответ нашелся сам по себе: мама спит, а все это ей только кажется. Нужно объяснить ей, нужно заставить проснуться, признать, что ей нужна помощь, но в ответ только одно: «Я не сумасшедшая! Почему ты веришь всем, кроме родной матери?!? Я никуда не пойду!». Ей не нужен доктор, она здорова – доктор нужен Лене, ее одинокой, измученной, неухоженной сорокалетней дочери!

Удары становились все сильнее, невидимая машина впивалась ей в голову под огромным давлением, и Лену все больше вовлекали в эту вращающуюся бездну два самых близких человека. Мать становилась все более агрессивной, рвалась в бой, писала жалобы на соседей и удивлялась, что их никто не наказывает, а потом вдруг на короткое время становилась нормальным человеком. Лена понимала, что то, что происходит с матерью, сильнее боли и физического страдания, это что-то другое, мучительное, неизведанное, и началось это после смерти отца. Это странное состояние выносит ее из реального времени, а потом возвращает обратно. Лена чувствовала себя беспомощной песчинкой в бесконечном потоке и не знала, как ей сохранить себя, свой разум и ради дочери не перестать радоваться жизни. Главное она прекрасно понимала: никто другой, кроме нее, о них сейчас не позаботится. Правило в самолете работает и в жизни: нужно вначале надеть маску себе, а потом помочь слабым, но как же трудно ей было это сделать!

Когда тебе пять, шесть, или даже десять, мир полон особого очарования. Лиза смотрела вокруг во все глаза и замечала грустного бездомного пса с утопающими в морщинистой коже глазами, смелого кота, не уступающего дорогу бегущей рядом с хозяином собаке, голубей, ссорящихся и жадно подбирающих разбросанные на асфальте хлебные крошки. Она видела даже то, что для других оставалось невидимым. Она вообще в совершенстве владела искусством наблюдения, но только если эта тема ей была интересна. Люди, за небольшим исключением, часто оставались для нее блеклыми и невыразительными, школьная жизнь – вынужденным времяпровождением, а вот животный и растительный мир был окрашен в сочные цвета, яркая растительность, даже вдоль дороги, воспринималась ею вовсе не бесполезным навязчивым сорняком. Это и была для Лизы истинная роскошь.

В последнюю неделю девочку занимали ежики. После короткой встречи с ежовым семейством в парке девочка потеряла покой. Поначалу она просила мать приютить их на время в их квартире, но потом сама же от этой бредовой мысли отказалась. Помощь пришла от Григория Петровича и еще с неожиданной стороны – от крестной, поделившейся детским воспоминанием.

Лена этих подробностей совершенно не помнила, хотя Лиля утверждала, что в свое время рассказывала, не могла бы она скрыть от подруги такие важные для ребенка события, но Лена наотрез отказывалась вспоминать.

В классе шестом или седьмом в их квартире завелись мыши или, возможно, мышь была одна, но уж очень смелая, шумная, настоящая работница и разрушительница. Справиться с ней было никак нельзя, и одинокий сосед, живущий тремя этажами выше, дал им ежика напрокат. Вот такая вот услуга в виде временного проживания ежа, который должен был то ли поймать, то ли одним своим присутствием изгнать наглую мышь. Лилька, по ее словам, не могла нарадоваться на нового питомца и стремилась извлечь из его временного проживания максимум удовольствия: наблюдала, как он ест и работает крошечными лапками, как шевелится его малипусенький хвостик (не хвост, а запятая, особенно по сравнению с заметной упитанностью ежиной попы), как еж сворачивается в клубок и ищет брошенные на пол вещи. Там он укрывался от всех и, возможно, больше всего от любвеобильной Лильки, и найти его было не так-то просто.

Сосед, одинокий и безымянный старик, конечно, снабдил соседей всей нужной информацией, оставил инструкцию по применению и даже уселся пить чай на Лилькиной кухне в первый день появления ежика, но забыл упомянуть главное: еж оказался очень шумным, и ночью, помимо охоты на предполагаемую виновницу, пробирающуюся в шкаф к продуктам, еж нес свою, известную только ему вахту и очень шумел, перебирая такими крошечными, смешными и безобидными только на первый взгляд лапками.

Лиля утверждала, что выдержали они не более трех ночей, а когда бабушка едва не поранилась, сунув спросонья ноги в теплые тапочки, которые облюбовал для своего сна ночной гость, решение было принято. Мама отнесла ежа соседу и передала из рук в руки, искренне поблагодарив за помощь. Потом, кажется, они взяли напрокат кошку, но и эта идея оказалась неудачной. Что случилось с мышкой-воришкой, Лиля уже и не помнила, но гостившего у них три дня ежика запомнила навсегда.

Григорий Петрович подошел к этому вопросу исключительно по-научному, как и следовало, и снабдил Лизочку большим количеством информации, которую она аккуратно запомнила и передала маме, почти слово в слово. «Лучше бы она так уроки запоминала», – подумала мать, но слушала внимательно или просто делала заинтересованный вид.

Ежики зимой крепко спят. Их температура понижается до двух градусов, а проснувшись, они очень хотят есть, и только и делают, что ищут себе пищу. Брать их домой никак нельзя, у них есть потребность в определенной пище, в охоте, в том, чтобы много двигаться. Яблоки и грибы, что они приносят, накалывая на колючки, это миф для детских книжек. Это совсем не та пища, что нужна ежам, но яблочный сок со своей естественной кислотой помогает бороться с клещами, которые каким-то образом цепляются между колючками и приносят много проблем. Ежи помогают опылению некоторых растений, они уничтожают вредных насекомых, польза от них очень велика, так что брать их домой как игрушек или держать в качестве питомцев Григорий Петрович категорически запретил.

Лена этому очень обрадовалась, еще одному питомцу она была бы не рада, это определенно перебор, а тут решение было принято правильно и без нее. Как тут не возрадоваться? Все уладилось наилучшим образом. На ежей можно будет только смотреть, если случится еще раз такая встреча, а трогать и тащить домой – категорически нет.

Лиза еще некоторое время этой идеей жила, но потом решила следующее: если из парка принести нельзя, то она хочет игрушечного, но такого, чтобы он был максимально похож на настоящего. Они обошли несколько игрушечных магазинов, тщательно осмотрели всех имеющихся ежей, а их все же было меньше, чем котов и собак. Большинство отвергли из-за странной окраски, глупой одежды или ненужных аксессуаров, которые прилагались в виде модных ботинок или солнцезащитных очков, и купили того самого, почти настоящего, что получил кличку Кузьма и зажил в мире и согласии с другими мягкими игрушками. С ними, кстати говоря, тоже в свое время было непросто: кислотные оттенки или неверный окрас девочкой строго отвергались, так что Кузьма жил рядом с коричневым медведем, рыжим щенком, серой кошкой и прочими вполне приличными соседями.

Ленина дочь росла с упорством первого одуванчика, сумевшего вклиниться в крошечный пятачок между плитами. Тонкий стебелек пускал корни, ощупывал тьму под асфальтом или каменной плитой, и его было уже не выкорчевать. Даже если чья-то рука попробует его выдернуть, он вырастет вновь, но станет еще крепче и увереннее.

Ах, папа, папа!.. Как бы ты был рад такой внучке! Как много интересного ты мог бы ей рассказать!.. Лена часто представляла это с такой очевидностью, что пугалась сама себя, понимая, что ей-то «выпадать» никак нельзя, она должна быть самой разумной и твердостоящей на ногах… Но она видела их со спины, идущих по дорожке рядом, рука об руку, так ясно, что это не вызывало никаких сомнений. Папина слегка сутулящаяся фигура и девичий силуэт, подпрыгивающий на ходу и крепко держащийся за руку деда. Иногда рядом с ними шла притулившаяся Лунька, бедная пропащая кошачья душа, и они вели свой неспешный разговор, испытывая невероятный восторг друг от друга. Лена даже не пыталась узнать, о чем они говорят – она просто видела их так реально, будто это было когда-то в ее жизни, было и прошло…

Как ни пыталась она поначалу вернуть дочку к настоящей жизни, обратить ее внимание на важные вещи, как ни боролась, одуванчик произрастал вновь, укреплялся цепкими корешками и становился все сильнее и непобедимее, несмотря на идущих мимо людей и мчащихся машин.

Лиза выделялась даже в толпе шумных и сумасбродных детей – она не шла, а подпрыгивала. Ее одежда, рыжие волосы неизменно развевались на ветру, она любила оттенки дерева и земли: оранжевые, зеленые, желтые, коричневые, а если узоры, то в цветочек или в горох. Все, что могло бы поддерживать ее связь с миром природы и подчеркнуть ее нездешность, чужеродность, ее исключительность. Она была затесавшимся в мирное воробьиное царство попугаем с ярким опереньем, которого могли бы осудить и изгнать, а кто-то мог бы даже восхититься и приметить. Но ей не было никакого дела до того, как воспринимают ее другие, она не стремилась вписаться в воробьиную стаю и даже не предпринимала никаких попыток стать своей.

Родители других детей шептались о том, как быстро нынче взрослеют дети, как легко схватывают, отлично разбираются в том, что их родителям давалось с трудом. Тихой и почти незаметной поступью входило в жизнь восьмилеток первое чувство, возникшая симпатия, интерес, но Лизу это ничуть не увлекало. Платон по-прежнему был ее единственным другом, он говорил с ней на одном языке, а другие ей не интересны.

– Доченька, почему ты проводишь рукой по веткам, когда мы идем мимо?

– Я здороваюсь. Ведь людям мы говорим «здравствуйте», а что же деревья? Они этого не заслуживают?..

– Лиза, я заметила, что ты все время обнимаешь только одну березу, которая растет под нашим окном. Почему именно ее?

– Я извиняюсь перед ней за то, что раньше ее не любила.

– Разве? Мне кажется, ты любишь все деревья и цветы.

– Нет. Она мне казалась раньше уродливой. Посмотри на ее ствол, расходящийся на две половины. А потом я поняла, что она ведь в этом не виновата, и мне стало ее очень жаль.

– Мама, посмотри на небо! Какое оно красивое!

Лена поднимала голову и замечала все то, о чем говорила ее маленькая дочь. Если бы не она, погруженная в заботы женщина не заметила бы красоты, открывшейся ей сейчас. На безупречно чистом лазурном полотне виднелись крупные белые мазки, будто невидимый художник пробовал кисть перед серьезной работой и остался этим очень доволен. Мазки легли гладко, идеально и, можно было ничего больше не добавлять, не вносить сумятицу в безупречную небесную гармонию.

– Как ты думаешь, мам, какую птицу жальче всех?

– Не знаю. Наверное, ту, что меньше всех и беспомощнее? Колибри?

– Нет, – Лиза упрямо замолчала, удивляясь материнской недогадливости, и помогать ей отказывалась.

– Лебедя? – еще одна неудачная попытка.

– Почему? – девочка заинтересовалась. Иногда мыслительный процесс матери был ей так же непонятен.

– Ну, говорят, они умирают, если остаются в одиночестве.

– Нет, мама! Думай еще!

– Павлина? Потому что без красивого хвоста он жалкий? – Лена пробовала шутить.

– Нет! Думай!

– Попугая? Потому что все зовут его Попка-дурак?

– Мама, ты совсем не хочешь думать! Это не игра!

Лена думать не могла и не хотела. В голове вертелись цифры из отчета, что-то не сходилось, на работе сменились руководители, нужно было туда обязательно съездить. Мама опять устроила скандал, а Лизе скоро идти в пятый класс. Без Виктории Владимировны, тонкой и понимающей, учиться будет ох как не просто, а тут павлины и попугаи. И куда, кстати, деть Лизу, если придется уехать на несколько дней?

– Я сдаюсь! – Лена поняла, что все равно не угадает.

– Жальче всех белую ворону! – с торжеством выдала Лиза.

– Почему?!?

– Потому что она исключение. Потому что она одинока. Можно увидеть в осеннем небе журавлиную стаю, гусиную и лебединую тоже. Есть семья павлинов и маленьких серых воробушек, но никто и никогда не видел целую стаю белых ворон. Ей труднее всего, потому что она одна.

– А они точно есть в природе? – Лена вдруг задумалась. – Или это такое образное выражение?

– Есть! – твердо сказала девочка. – Григорий Петрович говорил, что люди видели их в Британской Колумбии. Их не принимают в стаях, потому что им тяжело прятаться и маскироваться. Им трудно выжить в дикой природе, поэтому их жальче всех.

Потрясенная Лена с дочкой согласилась. Одной быть очень непросто. Вот и мама одна справиться никак не может.

– Выходит, нашу бабушку тоже жальче всех.

– Нет, – отрезала девочка, – она не одна. У нее есть мы, дом и вещи, которые она любит. Она не одна. Просто она этого не видит.

Лену часто удивляла собственная дочь. Вот и сейчас она подумала, как нестандартно мыслит девочка. А ведь она права…

16

Зинаида Алексеевна свой день рождения любила не всегда. При Володе, конечно, созывали гостей, лепили традиционные пельмени, истязали крохотную кухоньку долгим приготовлением холодца. Они с мужем были, конечно, поклонниками традиционной и понятной всем кухни. Сытно, вкусно – и это главное.

С тестом Зина всегда была не в ладах. Пробовала как-то в молодости экспериментировать, но ничего путного из этого, как правило, не выходило. Тесто ее не любило – исключение составляли воскресные оладьи и редкие блины. Все остальное, к счастью, находилось в пешей доступности от дома – в соседнем гастрономе. Но, вкушая торты, принесенные домой Володей, Зина любила порассуждать о сухости бисквита, обилии крема, о ненужных украшениях и странном привкусе орехов. Это, однако, никак не мешало аппетиту: все, разумеется, съедалось, но позволяло абсолютному дилетанту ощутить себя опытным игроком, уже пришедшим на тренерскую работу. На самом деле она знала, как надо, но уже не хотела возиться с тестом и кремом и предпочитала съесть приготовленное кем-то другим – так говорила Зинаида Алексеевна для собственного оправдания.

Перед днем рождения, где-то за неделю, Лена пригласила маму на чай, выбрав момент ее душевного спокойствия, некоторого даже расположения и решив обсудить предстоящее торжественное событие. Лена подготовила несколько вариантов, среди которых был как традиционный прием гостей в виде родни и старых друзей дома, так и менее хлопотный, но более затратный вечер в ресторане. Большую часть расходов дочка собиралась взять на себя в качестве подарка на день рождения маме.

Зинаида Алексеевна рестораны любила. Другое дело, что они были в их молодые годы большой редкостью и даже баловством, но в семье хранилась и пересказывалась легенда о том, как молодой и счастливый Володя, уже получивший надежду со стороны балованной Зины, к тому моменту уже расставшейся с цыганским табором, повел ее на радостях в ресторан, в то время единственный в их районе. Денег, правда, хватило только на мороженое, что подавалось в вазочках на высоких ножках, и чашку кофе, но это никак не омрачило их романтическую встречу в полупустом зале за торжественно накрытым белой скатертью столом.

Время от времени Лена водила маму и дочку в кафе или в пиццерию, и Зинаида Алексеевна, как всегда суховатая и сдержанная, наслаждалась праздным сидением на террасе, если благоволила погода, или в красивом зале и с неподвижным лицом и остановившимся взглядом наблюдала за поведением других гостей, пытаясь уловить обрывки чужих разговоров. Обслуживанием она всегда была довольна, ей нравилось внимание официантов, красивая посуда, хорошее место за отдельным столиком у окна. Одновременно, вместе с удовольствием, она всегда испытывала некоторое беспокойство касаемо цен, порывалась взяться за кошелек, но делала это скорее для видимости, зная, что дочь ей платить не позволит, а также ее мучило недопонимание: как же случилось такое, что теперь посещение кафе и даже ресторана стало столь обыденным явлением, такой повседневной малостью, что ее себе может позволить каждый студент и любая молодая семья?!?

Лена объясняла, что позволить может далеко не каждый, но в целом согласилась. Времена, когда дни рождения детей отмечались дома, всей семьей резали салаты, пекли пироги и даже придумывали конкурсы, безвозвратно ушли в прошлое. Зинаида Алексеевна уж с этим согласиться никак не могла, считала это непростительным баловством и роскошью, но сама ходить в рестораны, конечно, любила.

К удивлению Лены, Зинаида Алексеевна выбрала домашние посиделки. Ей захотелось пригласить двоюродную сестру и давних знакомых, которые не собирались в полном составе с Володиных похорон. Прошло уже немало времени, траур позади, за застолье вдове совестно уже не было, так что праздновать решила дома. Лена взяла на себя два салата и торт, мама решила не уходить от традиций и приготовить любимые их с Володей блюда.

В целом разговором с мамой Лена была довольна: Зинаида Алексеевна вела себя хорошо, тревожащих тем не касались, и Лена надеялась, что положительные эмоции пойдут маме на пользу. Но непонятного по-прежнему оставалось очень и очень много. Теперь затишье и обыденные разговоры Лену уже не успокаивали – она жила в ожидании. Ее уже не поражало единство настоящего, мамино временное спокойствие, с тем новым, что в ней теперь возникало. Этого ни понять, ни объяснить Лена не могла, и приняла, как есть. Лилька посоветовала сходить еще к одному специалисту, но мама заупрямилась: чувствую себя хорошо и лечиться нужно не мне, а тем, кто мешает спокойно жить честным людям. Согласиться, что ее сознание где-то плавает, что-то проскальзывает бесследно, а другое, являющееся тенью настоящего, выходит на поверхность, она не могла. Не отличала так же и то, что ее ночные происшествия, вещи, окружавшие ее, даже ее одежда были другими. Ступеньки, по которым она бежала, пытаясь догнать бессовестную соседку, оказывались длиннее, чем в обычной жизни. Запахи оказывались более резкими и пахучими, а ее одежда, например, наоборот была доведена до совершенства. Все имело свой характер в ее сновидениях, которые она называла явью, вещи казались лучше, звуки ярче и объемнее, а свет луны ослепительней. Наутро, проснувшись в своей обыкновенной жизни, она первым делом разглядывала свою комнату, знакомые предметы и смотрела на них по-новому, невольно сравнивая с теми, ночными.

Ничего подобного дочке она, конечно, не рассказывала, но сама понимала, что живет теперь как-то иначе, чем это было прежде. Ей казалось странным только одно: если это неправда и что-то ей кажется, то почему же во сне к ней ни разу не пришел Володя? Почему он не вызывает ее на разговор, не говорит с ней и не помогает?.. Он ведь так делал всегда…

Так трудно все это объяснить и так странно!..

Воодушевленная предстоящим событием Зинаида Алексеевна чувствовала себя хорошо. Обзвонила всех друзей и оставшуюся родню, составила список покупок, сходила даже к Володе на кладбище. Лена с дочкой всерьез задумались над подарком. Было мало вещей, которые могут сделать бабушку счастливой – Лиза это хорошо понимала, потому открытку своими руками и песенку отмела сразу. Лена предложила принести бабушке цветы, надуть несколько воздушных шариков и подарить ей что-то полезное для кухни: комбайн или миксер, например. Лиза при упоминании о шариках обрадовалась, поняв, что они, скорее всего, достанутся ей, а настоящего подарка от себя пока придумать бабушке не могла, надеясь, что есть еще на обдумывание время.

В конце концов Лиза все-таки решила, что подарит бабушке. Хотя с природой у Зинаиды Алексеевны были сложные отношения (о причинах внучка не знала), она все-таки время от времени приносила с рынка вместе с куском отличного свежайшего мяса и с домашней сметаной букетик сезонных цветов. Лена эту мамину особенность знала и всегда, помимо чего-то сладко-вкусного или красивого, но бесполезного, покупала то крупные ромашки, то скромные ландыши, то мохнатые пушистые хризантемы. Мама жаловалась, что домашние растения у нее долго не живут, а цветы в вазе быстро вянут, но вниманию была рада. Этими дарами можно было слегка отодвинуть момент обращения обычной жизни в сон и отсрочить вспышку дурного настроения, и Лена, как могла, этим пользовалась, совершенно забыв о себе. Только бы все были довольны и царил мир…

Так вот, Лиза однажды заметила у бабушки на телевизоре старую трухлявую корягу, из которой торчал букетик сухоцветов, чьим-то усилием помещенный в узкое отверстие. Девочка заинтересовалась – бабушка объяснила, что купила у какой-то умелицы, продававшей свои поделки на рынке. Цветы, правда, со временем стали блекнуть и осыпаться, но могли стоять на телевизоре до полного облысения, так что внимательная девочка решила придумать им замену. По ее замыслу это должна была быть осенняя композиция из блестящих каштанов, новеньких шишек и багряно-золотистой листвы. Лена, не особенно понимая, как это будет выглядеть и понравится ли это маме, с дочкой согласилась. От нее требовалось только одно: сходить с Лизой за природным материалом в воскресенье в парк. Дело нехитрое, тем более маршрут был им очень хорошо знаком.

В школе, как всегда, все было сложно, но Лиза не унывала. Скорее всего, она этого даже не замечала, а Лену волновали и другие хлопоты: нужно было съездить на несколько дней в офис, определиться с тем, что делать с Лизой, позаботиться о мамином дне рождения, купить нужные продукты, позаниматься с дочкой, борясь с ее сопротивлением и нежеланием. Больше всего она надеялась, что новые руководители не разорвут ее контракт и позволят ей работать в прежнем режиме. Вот поэтому она слушала дочь не очень внимательно.

Девочка чувствовала себя хорошо, как никогда в жизни. Так, наверное, девушки влюбляются в принцев или в киногероев. Когда именно снизошла на девочку благодать и она заинтересовалась деревьями и животными, было не ясно, но, выпустив материнскую руку, Лиза бежала по аллеям парка вприпрыжку. Все, оставленное в городе, в мире людей, померкло, и Лиза украдкой гладила мохнатые, глянцевые и сухие листья, дотрагиваясь до хвойных иголок, обхватывала стволы деревьев, проводила рукой по обрезанным кустарникам и наполнялась невероятной радостью. Она замечала все: новые скворечники, бродящих собак, мелькнувшую среди листвы белку, черно-красное оперенье дятла с красной кисточкой и красным пятном ближе к хвосту. Вероятно, подражая Георгию Петровичу, Лиза стала рассказывать маме волшебную сказку о жизни «лесного доктора»:

– Дятлы известны людям уже много столетий. Они упоминаются даже в мифах и легендах. У римлян дятел был священной птицей. Кажется, он приносил кому-то пищу и доставал огонь. Он также считается лесным божеством. Мама, ты слушаешь?

– Слушаю, конечно, доченька, – Лена возвращалась к текущему моменту.

– Хорошо, – отметила девочка, выдерживая паузу, чтобы убедиться, что мать ее слушает.

– Ты говори, говори. А что дальше?

– Так вот, дятел ест вредных жуков-короедов и поэтому его зовут «лесным доктором». Благодаря пестрому оперению он хорошо скрывается в листве, а слышно его может быть в округе до пяти километров при хорошей погоде. В день он может съесть до тысячи жуков – представляешь? И еще у него очень хороший слух, и он может слышать скрип, которые издают вредители, которые живут внутри дерева.