Читать книгу "Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021"

Михей и Джуманджи
Сука-любовь

Сергей «Михей» Крутиков умер от острой сердечной недостаточности, когда ему был 31 год, – и к этому времени успел стать и пионером русского хип-хопа в составе группировки Bad Balance, и набросать очень впечатляющий эскиз совсем новой поп-музыки: извилистой, качающей, замешанной на ямайском груве и кислотном джазе, непривычно ритмизирующей русский песенный язык («Вот-как-бит-нам-покажет-где-боль»). Долгие годы казалось, что этот творческий вектор исчез вместе со смертью Михея, успевшего записать только один альбом, – но в начале 2010-х его звук на новом витке возродили и развили Елка и Иван Дорн.

Эльбрус Черкезов (Брюс)

басист, соавтор Михея

«Суку-любовь» писали мы с Михеем года четыре, наверное. Снимали с ним квартиру и делали этот трек на кухне – контрабас там стоял, бас-гитара. С Bad Balance мы писались четко, быстро, время было ограничено. А когда мы с Михеем писались, у нас постоянно на студии была куча народу – не давали нам работать глобально (смеется). Куча людей, какая-то выпивка, какие-то непонятные движения – то есть в основном мы собирались не писать музыку, а сидеть бухать. А потом мы поняли, что попадаем на деньги: пришел, посидел, побухал, покурил, потом записался – а на следующий день приходишь и понимаешь, что это звучит ужасно. Так что мы серьезно взялись и записали альбом сами, никому не говоря.

Разные истории были. По два – три концерта за день играли. Помню, как после выступления в старом Manhattan Express, мы сидели там и пили водку. Я был пьяный, кинул в барную стойку бутылкой и крикнул: «За Bad B.!» Не знаю, почему у меня это вырвалось. Заходят три охранника в гримерку и хватают почему-то Михея – а нас там человек пятнадцать было. Я говорю: «Давайте впишемся», – а все что-то не очень захотели. Охранников пятеро, а нас с Михеем двое: оттащили нас наверх, побили. Мы встали и начали на них орать – а они возвращаются. Короче, два раза отколбасили нас жестко, я гитару потерял, очнулись все порванные, побитые.

Я бы не сказал, что Михей играл поп-музыку. Потом, конечно, пошло что-то чуть-чуть припопсованное – но в общем там такой даб! Нам с Михеем было очень хорошо. Я вообще мелодичный человек: у меня внутренний слух, внутренняя гармония. И я его мелодии постоянно обыгрывал разными штучками – очень у нас хорошее было взаимопонимание в этом смысле. Само все срослось нормально.

Интервью: Иван Сорокин (2011)

Виктор Абрамов

продюсер, друг Михея

Михей классный был парень. В нем была сильная музыкальная основа. Одновременно делать рэп и любить Jamiroquai (на Джея Кея он всегда хотел быть похож), музицировать в таком регги-диско-ключе, уйти из коллектива, который на тот момент был достаточно популярен, и сделать собственную карьеру – это, конечно, достаточно судьбоносные, сильные решения. Вообще, он редкий по одаренности персонаж. Если бы он сейчас был жив… Такие люди, как Земфира, группа «Сплин» и Михей – они могли бы стоять в одном ряду абсолютно легко. При этом – донецкий парень, простой, открытый. Никогда не ловил звездную болезнь. Большой шутник и всецело приятный человек, каких очень мало было.

«Сука-любовь» появилась на концертах в контрабасовой версии. Изначально не было вообще никакой музыки – был такой номер: выходила группа Bad Balance, а в середине выступления Брюс, тогдашний их басист, доставал контрабас, и они вдвоем с Михеем исполняли такую джазовую версию. А зал аплодисментами выбивал ритм. На тот момент так никто не делал.

Главный момент с песней был в самом упоминании этой «суки». Словосочетание на тот момент было абсолютно неформатным. И это была первая подобная песня, которую Первый канал поставил в свой эфир без цензуры. Даже на музыкальных каналах ее ставили с пропуском сначала. Это песня, которая разрушила вот эти самые рамки форматные.

Мне кажется, Михей ушел из группы во многом по той причине, что рэп слишком загонял его в рамки жанра. Плюс тогда еще Bad Balance работали с Александром Толмацким – и это, в принципе, была достаточно жесткая история. Все были нацелены на извлечение выгоды любой ценой: продавливали эфиры и Децлу, и группе. Мне кажется, что Михей всегда был выше этого: он действительно большой музыкант.

Если бы он продвинулся дальше, балансировал бы где-то между Бобом Марли и Jamiroquai. Хотя знаете… Ведь не писалось ему больше. Видимо, немножко не ожидал он той славы, которая свалилась на него. Я не знаю, смог бы он что-либо написать после своего первого и последнего альбома. Там случился кризис жанра, это было очевидно. Студия хотела от него чего-то нового, а он надолго ушел в подполье. И вот эти полпесни с Via Chappa («По волнам») и песня с Галаниным «Мы дети большого города» – это все. Возможно, диск «Сука-любовь» был его лебединой песней, он на нем себя творчески сжег. Может быть, Михей – собрат людей из клуба 27, пусть он был и постарше: зажег, как комета, поклонников и индустрию на мгновение – и сгорел. Растратил себя.

Интервью: Иван Сорокин (2011)

HI-FI
Не дано

Павел Есенин и Эрик Чантурия ударили дуплетом: вскоре после триумфа Шуры новосибирский творческий дуэт предъявил собственную группу – Hi-Fi. С технической точки зрения это была предельная степень продюсерской симуляции: для аудитории все выглядело так, будто в трио, собранном как будто по фокус-группам (лирический юноша, жгучий брюнет, сексуальная девушка), поет один Митя Фомин – на деле же и это было фальшивкой, а озвучивал все песни группы сам Павел Есенин. Впрочем, слушатели были рады обманываться – хотя бы потому, что композитор навел выдающийся звук, чему «Не дано» были самым ярким манифестом: здесь еще ярче, чем у Шуры, получилось поженить танцевальный бит с мечтательной меланхолией, не говоря уж о ювелирной работе с сэмплами. Как это часто бывает, жизнь в итоге сымитировала искусство – расставшись с Hi-Fi, Фомин сам запел голосом, очень напоминающий тот, под который раньше открывал рот.

В клипе на «Не дано» трое модников в белых одеждах отказываются дальше жить по расчету и бросают кто ЗАГС, кто формальную учебу, кто дорогую машину, чтобы вместе гулять по пляжу. Лучшее как будто впереди – но вообще-то, и по песне, и по картинке очевидно, что это вовсе не факт: мы все еще способны сделать правильный моральный выбор, но уже совсем не уверены в его последствиях. «Не дано» фиксирует новую для российских хитов и очень понятную для 1998 года эмоцию – растерянность.

Павел Есенин

композитор, продюсер, голос Hi-Fi

Если сотрудничать с Шурой я стал по заказу студии «Союз», то Hi-Fi – это была именно наша группа, наш проект. Мы с моим другой Эриком Чантурией переехали в Москву из Новосибирска. У Эрика обнаружился серьезный поэтический и менеджерский талант, а я сосредоточился на создании музыки. Что я сам слушал в то время? Да все было: и джазок, и [новая] волна, и диско. Фил Коллинз, Питер Гэбриел, Стинг, Bee Gees, Johnny Hates Jazz. У меня отец всю жизнь занимался музыкой; меня с детства приучили, что такое красиво и некрасиво.

Песню «Не дано» я написал еще в Новосибирске, но Шуре она не подходила: он другого темперамента. Вообще, мои песни тогда стоили в районе 5000 – 15 000 долларов, но понятно, что с группой Hi-Fi вопрос цены не стоял. До 2009 года я пел все песни Hi-Fi самостоятельно. Почему? Все просто: чтобы достичь успеха, надо, чтобы в проекте все идеально совпало: музыка, внешний образ, вокал. У Мити есть вокал, но он мне не нравился.

Интервью: Екатерина Дементьева (2011)

Митя Фомин

фронтмен

«Не дано» – фантастическая песня, с которой началось триумфальное шествие группы Hi-Fi. Это знаковая вещь, которая становится эталоном: как маленькое черное платье для Шанель или треугольные сиськи для Готье.

Она была сделана в Новосибирске, когда мы все еще были голодны. Паша Есенин мне всегда говорил: «Чувак, подожди, у нас будет своя группа. Мы еще зажжем». Я приехал в Москву c дипломом педиатра, поступил во ВГИК – ректором тогда был Алексей Баталов, который в интервью обо мне сказал: «У нас бешеный конкурс, к нам приходят с высшим образованием – вот только что доктор приехал». Уже вовсю гремел Шура, я позвонил Есенину и говорю: «Вот, я в Москве». Приехал к нему в гости – он мне сразу контракт. Я его подписал не глядя. Когда Hi-Fi уже начинали раскручиваться, я снимал напополам с подружкой комнату на «Тимирязевской». Я бегал в парке, катался на метро, отоваривался на оптовом рынке и прекрасно себя чувствовал. И каждый раз утром смотрел на Останкинскую телебашню и думал: «Боже! Какая красота!»

Мы стали группой, приносящей гигантские дивиденды, и не тратили время на студию. Я нашел прекрасный глагол для своего существования: я анимировал песни Паши Есенина. Я прекрасно двигался – но этим дело не ограничивалось: я был интересен прессе, я был интересен социуму; меня копировали, мной увлекались, меня любили. Но я стеснялся того, что я не пою, и считал это своим бременем. Наши концерты всегда были разные; я понимал: то, что люди слушают на CD и на кассетах, не должно быть похоже на то, что они увидят на концерте. Я был сам себе и суфлером, и импровизатором; подводки какие-то делал, эпилоги. И всегда слушал музыкантов, которые делали своими голосами чудеса, – Энни Леннокс, Жанну Агузарову, Боя Джорджа.

Чантурия и Есенин складывали Hi-Fi по зернышку, по кубику. В какой-то момент они пресытились успехом – все-таки музыкант должен хоть иногда голодать, обжигаться. И я стал бить в набат: «Ребята! Давайте что-то срочно сделаем! Давайте переформатируемся!» Мы взрослели, мы потеряли нюх, становились менее модными. Песни Есенина не стали хуже – они просто стали другими. И я попросил: «Ребят, давайте вы меня отпустите сольно петь, а то я что-то засиделся, да и вам уже скучновато. А вы найдете другого солиста. А вдруг он будет круче, а вдруг он будет моложе, а вдруг он будет голосистее, а вдруг он будет хуистее – что угодно». И мне сказали: «Ну и уходи. Мы такого, как ты, найдем через два месяца». И я ушел.

Я уже уверенно владею своим голосом, и дела у моего сольного проекта идут очень даже неплохо. Сейчас выпустил новый клип – короткометражную эротическую мелодраму на песню «Садовник» – и с трепетом слежу за его продвижением. В песне есть такие слова: «Нежная роза в моих руках, / Быть может, несерьезно на собственный риск и страх / Cрезать, покуда не отцвела – / Такова садовника судьба». Сейчас отовсюду прет хамство, амбиции. А я считаю, что нужно показывать людям их естество и природу. У меня у самого в доме всегда водилось практически все, что жило и размножалось. Не зря же я был юннатом Новосибирского зоопарка.

Интервью: Екатерина Дементьева (2011)

1999

Гости из будущего
Беги от меня

Почти любой человек в России узнает этот бит с трех нот. «Гости из будущего» очень точно подобрали себе название – в клипе на «Беги от меня» Ева Польна пела и стенала в антураже футуристического киберпанковского города, но по-настоящему прогрессивными были вовсе не декорации. Начинавшие с остромодного джангла Ева Польна и Юрий Усачев максимально убедительно и своевременно прививали к русской чувственной тоске модную электронику из британских клубов – и показывали любовь между двумя девушками без всякого намека на провокацию: просто как любовь. Это свободомыслящее, легкое, красивое и глобальное будущее так и не состоялось – что не помешало «Гостям» в следующие пять лет продолжать записывать мгновенную классику, которая не становилась хуже, даже когда клубная электроника сменилась на более типовое синтезаторное бренчание. Дело тут, конечно, во многом было в голосе и стихах Польны, которая писала одновременно эротично и афористично, поэтично и нетипично. А что до «Беги от меня», то ее особый статус дополнительно подчеркивает тот факт, что через десять лет еще одна группа построила суперхит на том же самом мерцающем бите – см. текст о «Еве» группы «Винтаж».

Юрий Усачев

сооснователь группы, продюсер

В конце 1990-х я жил в Петербурге и занимался аранжировками для группы «Отпетые мошенники». Тусовался мало, по клубам почти не ходил, каждый поход – как событие. Вот в клубе я и познакомился с Евой – и она тогда меня поразила: она училась в Институте культуры, занималась хореографией и была невероятно вовлечена во всю эту клубную жизнь. У ее подруги был парень-диджей – и мы свободно могли попасть в любой клуб. Тогда в Питере самым громким местом был Candyman, и однажды туда привезли диджея Сашу – народу пришло так много, что в клуб все не влезли, это был настоящий рейв. Тогда я и понял, что надо что-то такое же играть. Мы с Евой решили попробовать делать музыку вместе, но стихов она не писала. Примеряли и Есенина, и Ахматову, и Цветаеву – но ничего не получалось. И я ей тогда сказал: «Слушай, все девочки пишут стихи, давай и ты напиши что-нибудь уже». И она мне вечером звонит и в трубку поет: «Время – песок, время – вода, / скажи мне “да”». «Прикольно», – подумал я, и через пару дней мы записали песню. Грув даже взял нас на радио – но прошел год, ничего особо не произошло, и мы решили переехать в Москву. В Питере всегда было лучше с интеллектуальной музыкой. Питер – это всегда финансовая катастрофа, плохие учреждения, билеты за три копейки или вовсе бесплатные, салат за 20 рублей. Люди, одетые небуржуазно, которые приходят не в клуб, а на конкретный музон. Все прутся в какое-то совсем не очевидное место только потому, что там играет именно этот диджей. В Москве наоборот. Многие тупо не знают, что в этом клубе играет – но слышали, что клуб классный. А еще в Питере все очень были медленные. И мы были такие же: а как же я, как же квартира, как же мама. В Москве мне сразу понравилось. Я ходил по улицам и думал, что там даже волосы у девушек блестят по-другому. Все такие ухоженные, одеты красиво. Я вообще думаю, питерцы москвичей не любят именно от зависти. Шутка, конечно.

В какой-то очередной раз мы с Евой встретились, чтобы писать песню, – и вдруг я каким-то неосознанным движением руки переключил темп на компьютере на танцевальный. Надо признать, я отчасти проэксплуатировал идею, которая у Грува была в «Счастье есть», но довел ее до финала: там не хватало куплетов, припева, истории, стихов, вокала. Мы и сами не поняли, как так произошло. Людям просто не хватало клубного звучания в сочетании с историей без пошлых бытовых текстов.

Когда впоследствии нам сказали, что мы похожи на группу Everything but the Girl, я их послушал и действительно обнаружил огромное сходство в мелодиях и настроении. А так – чего нам было слушать? Мы были самоуверенные питерские снобы и все делали по-своему. Вообще, я думаю, «Беги от меня» была похожа на нормальную клубную человеческую музыку, которой в России ни в каком виде не было в конце 1990-х. Была тогда из танцевального только группа «Руки вверх!», был певец Шура – ну и все. Нам просто повезло, что мы первые вклинились.

Тогда был полный культурный бардак, но голову рвало по-настоящему только от клубного движения. Хотя тусоваться нам особо было некогда. В какой-то момент перестало хватать времени даже на стирку вещей, и мы их просто выбрасывали и покупали новые.

У нас просто был супертандем. Все очень легко удавалось. Мы садились вместе, я наигрывал что-то на фортепиано, она напевала – и так мы могли написать за день по две песни. В свободное время мы ходили на ВДНХ. Сначала гуляли по Ботаничке, потом брали все эти немыслимо дорогие местные шашлыки, катались на колесе и всяких каруселях. А на гастролях мы после концерта непременно захаживали в местный стриптиз. Напивались и отлично проводили время. Вообще, провинциальный стриптиз – это самое крутое, что только в жизни может быть.

Интервью: Ольга Уткина (2011)

Ева Польна

вокалистка, авторка текста

«Гости из будущего» начинались с ультрамодной для середины 1990-х музыки: эмбиент, джангл, драм-н-бэйс. Но прорыв случился, когда вы сделали хаус. Это было компромиссом?

Конечно, компромисс хотелось найти. Мы сначала думали, что сейчас запишем классной модной музыки, и все ее узнают: але, подтягивайтесь, народ, вот такая музыка есть, давайте сваливать от шансона. Тогда же, в конце 1990-х, вообще засилье шансона было. Так вот – ничего подобного. Андерграунд оставался андерграундом. Думаю, что если бы мы не сменили вектор, то прекрасно еще несколько лет просуществовали бы в подполье, а потом ушли в какой-то такой глубинный темный рейв.

Но мы совершенно не хотели уходить в небытие – принципиально. Раз не вы к нам, тогда мы к вам. Мы решили делать интересную танцевальную музыку, которая была в тот момент только в модных больших столичных клубах. Это был компромисс, но мы абсолютно не наступали на горло собственной песне, потому что все равно это было круто и свежо, – и народ это почувствовал. Юра тогда говорил: «Ты понимаешь, мы сейчас делаем такой задел. Скоро вся популярная музыка за нами подтянется, другие девчонки и мальчишки из глубинки посмотрят, что можно делать так. Наша музыка российская, она уйдет в небеса-а-а-а». Чего-то она не ушла – но мы сделали, что могли.

Ну вы все равно очень влиятельная группа. Взять ту же «Еву» «Винтажа» – даже и не вспомнишь другого случая, чтобы посвящение чужому хиту становилось новым хитом.

Я за то, чтобы творчество порождало творчество, и это прекрасно, что песня стала своего рода меткой нашей музыкальной культуры. Знаете, мы все время боимся словосочетания «музыкальная культура». Почему-то нам кажется, что культура – это только то, что делали и любили наши папы-мамы-бабушки-дедушки: Изабелла Юрьева, Клавдия Шульженко, Ростропович… Но нет, музыкальная культура творится на наших глазах. На рубеже 1990-х и 2000-х она была, кстати, замечательной, неожиданной, очень свободной. И гораздо более интересной, чем сейчас.

Помните ли вы момент, когда написали «Беги от меня»? Как она превратилась в то, что теперь знают миллионы?

В принципе, сразу превратилась. Был странный момент… Творчество – это все-таки магическая история, другого слова я не могу найти. Магия и жизнь, какая-то вселенская энергетика, которая взяла и воплотилась. Мы как раз были расстроены тем, что наши первые записи не принимали. Ковырялись в студии, у нас было вдохновение, и я ее буквально написала, не знаю, за день.

В смысле текст?

В «Гостях» я обычно приносила готовую песню – мелодию и стихи. Юра как-то быстро «нарулил» этот легендарный клавишный проигрыш – кажется, нам даже долго не пришлось выбирать. Он в этом плане потрясающий аранжировщик, музыкант и архитектор звука.

И в этой песне, и в других у вас как-то очень органично сочетается и внимание к текстам, и мелодизм – что не слишком характерно для российской эстрады на самом деле.

Ну вот такой у меня замечательный дар. Песенная лирика – это особый вид поэзии. Я всегда знаю, чувствую, какое слово где должно прозвучать, как оно откликнется в слушателе. И вся эта поэзия оборачивается красивой и одновременно понятной мелодией. Кстати, для меня самой было открытием… Многие мои популярные песни мне кажутся простыми, но люди поют их в караоке и не могут спеть эти ноты. Я думаю: «Блин, как же так? Я же вроде не Монсеррат Кабалье». А они говорят: «Очень сложно». У меня как у автора свои сложности. Для того чтобы сделать музыкальную фразу гладкой с непростым в этом плане русским языком, иногда приходится трудиться так, что закипает мозг. Если меня мучает строчка, я могу неделю ходить, думая о ней. Ложусь спать, просыпаюсь, а у меня «плейбэк» такой сзади в голове идет. Вот, например, у песни «Разбить души твоей окна» я написала куплет – а припев написала через год. То есть однажды все-таки приклеились строчки друг к дружке – и чудесно живут вместе почти 20 лет. Это процесс, я бы сказала, – лаборатория такая внутренняя.

Лирическая героиня «Беги от меня» обращается к девушке. Понятно, что время было другое, но вы все-таки рассчитывали на какой-то эффект?

Да, это было совершенно другое время. Была такая изюминка – ну и была. В этом не было центральной идеи. Барышни, может, и вслушивались, а парням главное, чтобы просто «нормально звучало». В клипе было некое заигрывание – но, собственно, why not? Тогда это было весьма естественно. Клип по нынешним меркам во всех отношениях скромный. Это сейчас можно сакцентировать внимание только на этом факте. А тогда – ну помуссировали эту тему – и ладно, дальше поехали.

В какой момент вы поняли, что все – вы звезды, и теперь будет по-другому?

Мы хотели, чтобы наша песня звучала по радио, чтобы ее узнавали. И вот однажды мы стояли на каком-то перекрестке; ждали, когда загорится зеленый. И подъезжает машина, из открытых окон которой несется «Беги от меня». Вот тогда стало ясно, что – да. И началась обычная такая жизнь начинающих звезд. Тебя продюсеры сажают в поезд или самолет, и ты едешь несколько лет без остановок. Сейчас бы я в такое не вписалась, конечно. Но у нас было желание, и силы, и амбиции – это нормально, когда тебе 20, 25, 30.

Вы много говорите о том, что тогда было другое время. А как сегодняшняя музыка, поп-индустрия отличается от тогдашней?

Сейчас каждый человек может в меру своих способностей сделать какой-то продукт, и о нем узнают, это да. И талантливые люди могут талантливо «пукнуть вслух», и бездарности могут «пукнуть в мукý» – и неизвестно, что при этом сильнее выстрелит. К счастью, промо через телевидение и радио уже не так важно. Молодое поколение находит другие пути, и это замечательно.

Если говорить именно об условиях труда в шоу-бизнесе, ничего не изменилось. И все это, к сожалению, зависит от ситуации, в которой мы живем: общественной, политической, социальной. Мы совсем не приблизились к уровню и масштабу концертной деятельности западных звезд – никак, никто; ни самый популярный, ни самый востребованный артист. Мы живем в огромной стране, и пока основная ее часть не может позволить себе потратить на развлечения лишнюю тысячу рублей, мы не можем говорить о том, что будут концертные залы, с которыми возможен тур, куда ты сможешь вывезти аппаратуру, давать большие шоу. Такое может позволить себе только очень маленькая прослойка топовых артистов, удел остальных – старые ДК, где топот твоих ног перекрывает звук твоих песен. Время идет, а в этой сфере ничего не изменилось. И многие организаторы концертов и туров, кажется, так и продолжают жить в 1990-х годах, у меня такое ощущение. Столицы – это отдельные государства: Питер – одно, Москва – другое, Ебург – третье. Новосибирск еще как-то живет, а дальше в регионах – все, лучше не стало.

Мы ездим 20 лет по нашей стране с ощущением, что мы миссию выполняем. Я не знаю, как я не сорвала голос, во многих концертах мы компенсировали собой все: отсутствие звука, отсутствие света. Мы буквально в лепешку разбивались. Люди ни в чем не виноваты – они хотят красоты, романтики. Ты приезжаешь и понимаешь, что все, что ты можешь сделать, – три раза поменять платье, и людям уже будет казаться, что это шоу. А на сцене какого-нибудь чудесного дома культуры или маленького театра нашей периферии ничего, кроме трех разноцветных фонарей, до сих пор нет; и так, наверное, еще будет долго. Это, к сожалению, как я уже говорила, напрямую зависит от уровня жизни в нашей стране.

Я читал, что вам предлагали записать альбом во Франции. Было такое?

Была идея перепеть наши песни на французском языке, да. Несколько песен сделали, но «в никуда» работать не хотелось – а это не получило какого-то дальнейшего развития и поддержки. Если говорить коммерческим языком, любой музыкальный материал – это так или иначе товар, а в бизнесе мало произвести что-то, нужно это еще продать. Нужен был момент, он не случился. Французский шоу-бизнес – это такая сложная и закрытая история, просто так к ним прийти не получилось бы. Единственное – обидно, что были очень хорошие переводы. Показывала их своим франкоязычным знакомым, они прямо говорили – вау! Для них это была поэзия: «О, так круто, что же вы дальше не пошли?». Я говорю: «Ну слушайте, что-то как-то не срослось, не нашел нас Михаэль Крету»[85]85
  Европейский продюсер, создатель группы Enigma.


[Закрыть] (смеется).

Почему «Гости» закончились?

У каждого процесса в этом мире есть начало и финал, это закономерно. Если нет ни поводов, ни причин его поддерживать, то процесс обычно приходит к логическому завершению. Так для меня было с «Гостями». Очень трудно поддерживать коллектив, когда его участники идут в разном направлении. До того как группа перестала существовать, два года я ездила на гастроли одна.

Фактически уже сольно.

По сути да! То есть я хотела делать музыку в группе – а Юре, кажется, уже это не было так интересно. Он занимался чем угодно, но только не нами: для него это была коммерческая тележка, которая спокойно ехала. Наши акустические концерты, сольники во МХАТе – это все была моя идея. Для меня важно было двигаться, жить, что-то делать дальше в этой вот музыкальной истории, но я понимала, что больше так не могу. Зачем поддерживать иллюзию коллектива, который не существует? Я понимала, что я ухожу в никуда, в открытый космос. Вот это было худшее чувство.

Вы делали попытку воссоединиться на 20-летие MTV. Что это было?

(Громко смеется.) Вот мы тоже потом задавали себе именно этот вопрос: «Блядь, что это было?». Наше так называемое воссоединение должно было стать абсолютно эксклюзивной историей! Легендарный коллектив выступит на юбилее легендарного канала. Нам пообещали космическое выступление. А на самом деле более непрофессионального, на коленке срубленного мероприятия я в своей жизни не припомню. Карета превратилась в тыкву еще до начала этого «праздника».

По-хорошему, нам с Юрой вообще не надо было подниматься на эту сцену, обоснованно включить звезд и уйти. Но мы были в таком шоке, что эта полезная мысль нам в голову не пришла. Нет смысла расписывать здесь детали всей организационной кухни, но в таких случаях крайними всегда остаются артисты. Для меня это была настоящая психотравма. Реально, у меня просто депрессия потом была, это высосало из меня всю энергию. Знаешь, бывают такие моменты, когда ты не готов. Повернулся: «Разрешите прикурить?» – раз, и тебе под дых прилетает. Вот так и тут: думаешь, что будет крутое шоу, а получается мазафакиншит…

Вся эта история в целом не могла поспособствовать какому-то новому и прекрасному витку наших с Юрой творческих отношений. Магия в данном случае случиться не могла – и не случилась. Но не надо ни о чем жалеть. Каждый из нас продолжает жить и творить в своей отдельной вселенной.

Интервью: Сергей Мудрик (2020)