Читать книгу "Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021"

Этот 12-летний мальчик из Екатеринбурга, про которого Ира говорила, рассказал, что однажды спросил у мамы, какую музыку она слушала. Мама ему дала список, он оттуда выбрал Reflex – и весь класс на него подсадил, у них теперь есть даже свой чарт. «Нам нравятся ваши песни. Но это зашквар – их слушать», – так он мне написал. Это как в моем детстве, когда человек говорил: «Я “Арию” слушаю. Я рок люблю». А сам приходил домой и включал «Ласковый май».

Интервью: Марина Перфилова (2020)

Катя Лель
Мой мармеладный

В каком-то смысле апофеоз продюсерского самовластья – взявшись за второстепенную певицу Катю Лель, Максим Фадеев полностью перезапустил ее карьеру: сменил имидж и звук (до того Лель исполняла романтический шансон с придыханиями), а также написал несколько беспроигрышных песен. «Мой мармеладный» – типичное для Фадеева соединение модного звука и мемоемкой лирики: про «муа-муа» и «джагу-джагу» Лель поет под интеллигентное деликатное постдиско в духе Кайли Миноуг; прием с сексуальной звукописью автор, кажется, подрезал в кавере на «Lady Marmalade» из фильма «Мулен Руж», но это дело житейское. Песню, разумеется, обвинили в падении нравов – после чего Фадеев сочинил еще и «Муси-пуси» и снова сорвал банк. А потом Лель перестала работать с продюсером – и хиты у нее закончились.

Катя Лель

певица

Два года я пыталась добраться до Максима Фадеева – потому что человек был совершенно закрыт от внешнего мира. И вот добрые люди дали ему мой телефон. Я помню хорошо, что была в салоне красоты на Арбате, и когда услышала в трубке «Здравствуйте, я Макс Фадеев. Вы меня искали?», оторопела. Но быстро поняла, что это мой единственный шанс. И сказала: «Не кладите трубку. Я очень хочу с вами работать». На что он ответил: «Я не работаю с попсой. Мне это не интересно». Я стала его уговаривать: просила, чтобы он дал мне шанс. И в итоге он сдался.

На встрече у нас было десять минут. Макс сидел со своим экс-продюсером, который всячески изображал из себя великого. Я вежливо его попросила: «Будьте так добры выйти – мне нужно поговорить с Максом тет-а-тет». Максу это страшно понравилось. Я это по его лицу поняла – и когда мы остались наедине, сказала: «Умоляю, помоги мне! Я готова начать все с нуля, только дай мне этот шанс». И он ответил: «Идя на встречу, я был уверен, что твердо скажу: “Нет”, – но что-то меня в тебе зацепило. Ты не фальшивая. Давай попробуем».

До сих пор у меня в сейфе лежит его письмо, в котором он проводил детальный анализ моего творчества за все годы. И сделал очень правильный вывод: у меня был слишком взрослый образ, хотя я была совсем девчонкой. Фадеев сказал: «Быстро снять все бриллианты, все дорогие вещи. Ты должна быть такой, какая ты есть, – озорной, с полуулыбкой, а не женщиной, которая поет песни о любви для тех, кому за». Он надел на меня короткую юбочку, маечки – все самое очень простое и доступное для народа. Подстриг, выкрасил в блонду. Перед встречей с ним я первым делом забегала в туалет и мочила волосы водой, иначе он меня постоянно ругал: «Почему ты все время выглядишь так, как будто только вышла из салона красоты?»

Началось все с физической формы. Он сказал: «Ты толстая». – «Где толстая? Как толстая? Я же вешу всего 52 килограмма!». А он – толстая, и все. Для съемок клипа «Мой мармеладный» нужно было похудеть так, чтобы мышцы остались на месте, а жировая масса ушла. Это был мучительный процесс: и обмороки были, и ноги заплетались.

Психологическая атака тоже была постоянная. Когда я только приехала к нему на студию в Прагу, первое, что он мне сказал: «Прежде чем ты переступишь этот порог, я хочу тебя предупредить – здесь все плачут, абсолютно все». Тогда мне показалось, что это не страшно. Но дальше день за днем я слышала в наушнике его холодное: «Нет, не верю, абсолютно». Это выбивало из равновесия.

Нам казалось, что нужно дать людям что-то веселое и провокационное, поэтому мы начали с «Мармеладного». Когда я увидела этот текст, я спросила: «А что такое “джага-джага”?» Он отвечает: «Да ты что? Ты не знаешь? Это же молодежный сленг, означает “Эй, как дела? Все клево!”» Я все никак не могла спеть эту песню, была совершенно вымотана. Но в один прекрасный момент на меня вдруг как озарение сошло – и я спела этот трек от начала до конца с непонятным акцентом. Я закончила, в ответ – тишина. Вдруг я слышу топот, открывается дверь, Фадеев кидается мне на шею и говорит: «Круто! Вот теперь я тебе верю!»

Мы только записали песню, я счастливая полетела в Италию на шопинг. Захожу в магазин – это был Roberto Cavalli, – звонит Макс, настроение ужасное, сразу слышно. И говорит: «Я тут послушал песню, меня она бесит, я все уничтожаю». Я чуть не упала в обморок. «Не волнуйся, – продолжает он. – Я напишу еще круче». До закрытия магазина оставалось два часа, и все это время я умоляла его, чтобы он одумался. Я говорила, что это депрессия, что все пройдет. Я понимала, что запись шикарная, что это наш успех – а он собственноручно может все уничтожить.

В какой-то момент я вдруг осознала, что «Мармеладный» звучит просто отовсюду. За год мы выпустили три мегахита: «Мармеладный», «Долетай», «Муси-пуси». «Муси-пуси» окончательно добила всех: это был ажиотаж, который ни с чем не сравним. То, что мои песни пародировали в КВН и вообще где попало, меня ни капли не смущало. Тоже ведь показатель популярности: если твое творчество раздражает – это признание.

Интервью: Елена Ванина (2011)

Максим Фадеев

продюсер

Чего вы хотели добиться от Кати Лель?

Меня попросил поработать с Катей мой товарищ, [продюсер] Александр Волков. У него на тот момент были очень большие сложности по проекту с Катей Лель. Он сделал массу попыток, сотрудничал с разными продюсерами, композиторами – Айзеншписом, Резником, Матецким. Саша обратился ко мне за очередной попыткой создать что-то, может быть, другое, новое для нее. Так и началась работа с Лель. До этого артистку эту я не знал, она мне была ничем не интересна. Как и любой другой человек, я ставил перед собой только одну цель – победить.

Сотрудничество с Катей Лель было едва ли не первым вашим массовым поп-проектом – до того вы все-таки работали с артистами более эстетскими (Total, Линда, Monokini). Был ли для вас в работе с массовой культурой какой-то специальный челлендж?

Что касается «эстетских», как вы выразились, артистов, это полная глупость – мыслить так примитивно. Что Линда, что Total, что Monokini – это все были поп-артисты, так как они были широко популярны. Я никогда не навешивал своим проектам вот эти примитивнейшие ярлыки: мол, вот этот мой проект – это андерграунд, а вот этот – поп или рок. Это, по моему мнению, удел людей исключительно закомплексованных и бездарных. Вот взять, к примеру, «Машину времени» – я не думаю, что они себя сами относят к какому-то музыкальному стилю. Они просто всегда были и будут главной группой страны – и в роке, и в поп-музыке, и в блюзе, и в джазе.

Да, действительно проект «Линда» был более сложным для восприятия его массами. Но если вы называете проект Monokini эстетским, то можно было бы на этом вообще закончить интервью. По моему мнению, говорить о музыке в таком контексте неверно и глупо. Есть термин «музыка», другого – нет! Разница может быть только в средствах выражения – где-то гитары, например, «скрипят» тяжелее – это люди уже назовут роком, хотя гармонико-мелодический ряд может быть вообще русско-народным. Я – музыкант, и мне совершенно неважно, поп-, рок-, трансили фолк-музыку я делаю. Есть в жизни и в профессии узкая специализация: вот, например, человек умеет круто бить молотком по железной детали, и вот он всю жизнь и стоит у станка, так как другого не умеет. А мне все равно: образно говоря, я могу ковать, отливать, строить, чертить – мне все равно!

Было ли вам интересно сделать из артистки, прочно ассоциировавшейся с постсоветской дешевой попсой, звезду нового уровня? Хотелось ли вам вообще изменить российскую поп-музыку, сделать ее более качественной и современной?

Мне очень не нравятся ваши формулировки – они кажутся мне надуманными, «с претензией». Поэтому я буду отвечать емко и только на то, что мне интересно. Каждому амбициозному человеку в своей профессии хочется одного – победить! Это абсолютно естественно. И я в этом смысле ничем от других не отличаюсь. Поэтому, конечно же, мне хотелось сделать что-то новое; отличное от того, что я делал до этого. Получилось или нет – ответ кроется в вашем вопросе.

Мне всегда хотелось изменить представление наших людей о поп-музыке. Потому что многие говорили о том, что «Ласковый май» – это круто. А другие говорили так же о Земфире, Линде. А другим крутым казался Лев Лещенко. И все эти артисты – они действительно круты, но все они очень разные. Каждый – в своей нише, для своей аудитории. Тут вопрос исключительно культурного развития слушателя, что явствует из этой подборки артистов. Но заметьте, что если попытаться составить аналогичную подборку, только состоящую из американских или британских исполнителей, то станет очевидно, что культурное развитие среднего британца, например, на несколько порядков отличается от развития среднего русского. У нас слишком много было в истории перемен для того, чтобы расслабиться и начать вкушать тонкости музыкальных запахов, нюансов. То, что сегодня случилось с музыкой, культурой, – это на 100 % отражение политической истории России за последние, скажем, полвека. Очень надеюсь, что сегодня у музыки все-таки появится возможность свободно развиваться. И я очень постараюсь продолжать делать качественный продукт для того, чтобы оставаться «в обойме». Хотя мне уже 43. Но мне по-прежнему нравится состязаться, и я остался воином, как и был раньше.

Какова была модель отношений с Катей Лель?

Я изменил Катю Лель полностью – от волос до ногтей. Я изменил ее имидж, манеру пения, манеру звучания – все! И я сделал все ровно так, как хотел. Артистке лишь оставалось выполнять задачи, которые перед ней ставили. Получилось то, что получилось: результат известен.

Расскажите, как была написана песня «Мой мармеладный». Сочиняли ли вы ее целенаправленно для Кати Лель? Сразу ли вы понимали ее хитовый потенциал?

Что касается «хитовости» и «нехитовости» песен – я ошибаюсь в одном случае из десяти. Я точно знаю, чего хотят люди; я чувствую воздух, которым они дышат. Я чувствую их желания, их энергию – поэтому мне легко угадывать. Естественно, я знал о потенциале трека «Мой мармеладный», и я делал ее целенаправленно для Кати Лель. Но когда мы принесли этот трек на «Европу Плюс» и мне предложили «чуть-чуть переделать гитарки» (впрочем, и сегодня часто такое случается), мне было искренне смешно, и я ответил, что, кому «гитарки» не нравятся, тот пусть и переделает. Ну а дальнейшую судьбу этой песни вы знаете.

Вот эти «муа-муа», «джага-джага» – откуда они вообще взялись, что они значат? Насколько был важен текст для этой песни?

Что тут непонятного, это же текст про секс. «Попробуй муа-муа, джага-джага» – это же просто цензурная форма предложения «Давай потрахаемся». По-моему, все предельно понятно, и мне как-то даже неловко вам это объяснять… Зачем искать скрытый смысл там, где его нет?!

Притом что «Мой мармеладный» была хитом калибра, условно, песен группы «Руки вверх!», звучала она нетипично для русской поп-музыки. Чего вы хотели добиться от звука, работая с Лель? Часто говорят о схожести саунда Лель с группой Moloko – были ли вы знакомы с их альбомами, имели ли как-то в виду?

Такое ощущение, что эти вопросы составлял молодой журналист, который очень сильно хочет произвести впечатление своими формулировками. Что касается сравнения с группой «Руки вверх!» – мне даже как-то неловко вставать с такими маститыми звездами в одну строчку… Слава богу, что я сумел достичь таких вершин… Кстати, по поводу «Руки вверх!» – помнится, как в девяносто каком-то году мы вместе с Андреем Черкасовым нашли эту группу и подписали их на тогдашний наш лейбл Jam. И, честно говоря, я всегда как-то стеснялся ассоциировать себя и говорить о причастности к этому проекту. Что касается схожести саунда Лель с Moloko – да, действительно, по легкости восприятия и по стилю аранжировки музыка была похожа. Музыкальных ориентиров в тот момент никаких не было: я слушал ABBA, Stars on 45, Boney M, Queen. Я всегда слушаю старую западную музыку – считаю, что лучшего пока никто не создал.

Как человек, наблюдавший историю здешней эстрады последних 20 лет и сыгравший в этой истории одну из ключевых ролей, что вы думаете о пути, который проделала российская поп-музыка с 1991 года?

Я думаю, что в 1990-е музыка была куда интереснее, чем сегодня. Сегодня это уже не музыка, а музыкальный дизайн. Такое соревнование – кто кого удивит новыми звуками. Музыки нет сегодня. Послушайте Рианну или Леди Гагу – разве это музыка? Другое дело – Стинг, Питер Гэбриел, ABBA, Майкл Джексон, Элвис Пресли. Вот в 1990-е музыка была действительно кайфовая – когда появились «Ultra» Depeche Mode, «The Fat of the Land» The Prodigy, «Homogenic» Бьорк… Культовые пластинки. Я купался в этой музыке. А сегодня на Западе даже не на кого ориентироваться – там пустота из пустот, один мусор.

Вот, например, все сейчас славят Дэвида Гетта – но ведь это все было в 1990-е! Лично я сегодня не могу слушать больше 32 тактов любых новых песен, потому что знаю, что будет дальше! Конечно, я тоже вынужден следовать конъюнктуре рынка, двигаться в одном направлении с массой. Но я очень надеюсь, что новое поколение в будущем… захочет больше музыки. Сегодня для них музыка – всего лишь фон, а не удовольствие. Но ведь музыка – это лучше, чем любое из искусств; это язык, голос, дыхание бога. Музыка – единственное искусство, которое нельзя потрогать, посмотреть. Она неосязаема.

То, что происходит сегодня, – настоящая музыкальная некрофилия. Меня это очень угнетает и заставляет уйти из этого бизнеса. Но все равно я музыкант в душе, в сердце. Я не хочу оставлять музыку, это вся моя жизнь. Я хочу заниматься музыкой, а не конъюнктурой. Музыка – это «Высоко» Савичевой, «Дыши» «Серебра», Линда. Для меня музыка – то, что делали Павел Есенин, Земфира, «Машина времени», Юрий Антонов, Давид Тухманов, Микаэл Таривердиев и другие по-настоящему талантливые современные российские музыканты. Западных музыкантов я мог бы перечислять бесконечно долго. Необходимость следовать конъюнктуре – вот где кроется главная проблема. В том, что народ диктует нам, что делать, а не мы учим его слушать прекрасную, талантливую музыку. То есть мы подчиняемся толпе – а на Западе, например, музыканты делают то, что в кайф, и подчиняют себе вкус народа. Другими словами, у нас полководец бежит за отрядом. А на самом деле именно мы должны вести народ вперед: быть теми, кто развивает музыкальный вкус, а не пытается ему угодить.

Катя Лель говорила, что вы в какой-то момент, еще до того, как песня пошла в народ, хотели уничтожить «Мой мармеладный», отказаться от этой песни. Правда ли это?

Правда. Гоголь тоже когда-то жег свои рукописи, ну и что? (Хорошо, что я не сравнил себя с каким-нибудь великим музыкантом, это бы вызвало настоящую бурю эмоций у критиков.)

Интервью: Александр Горбачев (2011)

Фадеев отвечал на вопросы письменно

Корни
Я теряю корни

В начале 2000-х поп-музыка немного замерла – как и во всей стране, время лихорадочных инноваций прошло, настало время форсированной стабильности. Эфиры были распределены, иерархии согласованы, потрясения случались редко. Окончательно зафиксировала многолетний статус-кво «Фабрика звезд» – не первая, но самая успешная и долгоиграющая попытка перенести на российскую почву западный формат музыкального реалити-шоу. «Фабриканты» жили в одном доме, деля свое время между творчеством и налаживанием взаимоотношений. Однако, в отличие от других реалити-шоу вроде «За стеклом»[114]114
  «За стеклом» – первое российское реалити-шоу, вышедшее на канале «ТВ-6» в 2001 году, неофициальная версия британской программы «Big Brother». Участники шоу больше месяца жили в прямом эфире в западном крыле гостиницы «Россия», ежедневно выполняя задания ведущих и иногда принимая гостей. Одним из самых громких событий первого сезона «За стеклом» стало то, что двое участников шоу занялись сексом, и это показали по телевизору.


[Закрыть] или «Дома-2», создатели «Фабрики» никогда не делали акцента на личной жизни участников: это была именно что творческая лаборатория, в которой продюсеры выращивали новых артистов прямо на глазах у изумленной публики, как будто подтверждая уже сформировавшийся стереотип о том, что звезду можно сделать из кого угодно.

«Фабрика» просуществовала пять лет, впоследствии совершив короткий ностальгический камбэк; список ее худруков почти исчерпывающе описывает эстрадную олигархию, которая доминировала в индустрии в 2000-е: Матвиенко, Фадеев, Дробыш, Меладзе, Крутой, Пугачева – плюс Александр Шульгин, для которого третья «Фабрика» фактически стала последним заметным проектом. Елена Темникова, Тимати, Юлианна Караулова, Полина Гагарина – все они начинали на «Фабриках». И если последующие сезоны шоу были ценны скорее выпускниками, то первый больше запомнился песнями.

Выйдя из тени в телеэфир, до того непубличный продюсер «Любэ» и «Иванушек» Игорь Матвиенко первым опробовал новый формат – и записал еще несколько общенациональных шлягеров. Тут были и «Понимаешь», когда-то написанная для Игоря Сорина, и «Про любовь», и комический шоу-рэп Михаила Гребенщикова, и «Я теряю корни», где функции Матвиенко сводились в первую очередь к художественному руководству. Саму песню написал Павел Артемьев, лидер собранного на «Фабрике» бойз-бенда «Корни», который впоследствии сделал успешную независимую карьеру, исполняя романтический англофильский рок собственного сочинения – и вежливо отстраняясь от репутации кудрявого красавца с Первого канала.

Павел Артемьев

вокалист, автор песни

Песню я лет в четырнадцать – пятнадцать написал, будучи, как мне тогда казалось, в заточении – в Италии, когда учился в консерватории. Поэтому песня печальная довольно-таки. Но она не совсем про ностальгию. Сейчас это очень пафосно будет звучать, меня могут за сумасшедшего посчитать, если скажу, но на самом деле первый куплет про Христа; я воспитывался в верующей семье. «И силы на исходе, / И кровоточат раны» – это такие христианские образы. Но все же она и про ностальгию по родине и по друзьям. Смешанные мотивы. Но судьба у песни получилась несколько иная. Смешно, что именно эта песня стала символом группы «Корни» и «Фабрики звезд», я немножко о другом, конечно, задумывался, когда ее писал.

Изначально, во время первого ее исполнения, я пел один, а Саша Савельева, кажется, подпевала. Прямо перед тем выступлением я, помню, заболел отитом очень сильно – какая-то у нас тотальная антисанитария была там. У нас был врач – так он прямо перед выходом на сцену вколол мне какое-то лекарство сильнодействующее, чтобы спала температура. А песню он не слышал до этого. Потом он мне рассказывал, что когда я вышел на сцену и запел «И силы на исходе», то он думал только о том, что там я и рухну. Я неделю еще потом очень жестко болел, чуть не оглох на одно ухо.

Вообще, первая «Фабрика звезд» – это такая суматоха была! Не только мы не знали, на что подписываемся, но и те, кто делал проект, до конца не понимали, что именно они делают. Поэтому там нас совмещали в разные коллективы – например, в начале, перед группой «Корни», меня поставили в дуэт с Ирой Тоневой. Мол, вот, будет у вас такая дуэтная группа странная. Может, они нас с Агутиным и Варум как-то ассоциировали? Бог его знает. В общем, эта идея прожила ровно одну песню и ровно один тур «Фабрики звезд». Мы спели песню «Понимаешь» – причем до того Матвиенко пробовал ее записывать чуть ли не с «Иванушками», еще с какими-то людьми, и она не ложилась. А у нас получилось с первого дубля. И как-то так искренне, по-детски, что ли, получилось.

Почему я не писал хиты для «Корней» впоследствии? Это же изначально был продюсерский проект Игоря Матвиенко. И было бы глупо полагать, что я иду свои творческие амбиции там реализовывать как-то. Всегда было последнее слово за Игорем – я к нему с безграничным уважением всегда относился и отношусь. И с благодарностью. Какие-то авторские песни входили в альбомы, потом был проект «Дневники», для которого каждый из нас сочинил определенное количество песен. Наше эго покормили таким образом – так что, в принципе, мы не чувствовали себя обделенными. Но конечно, хотелось и другого.

Очень много мне рассказывали люди, что им эта песня как-то помогла. Я не знаю. Не хочется, опять же, выставлять себя пафосным самовлюбленным идиотом, я к лести довольно здраво и трезво отношусь – несмотря на все то, что мне рассказывали незнакомые люди на гастролях. Зато как именно она помогла в жизни мне, я знаю точно: каждый раз, проходя по улице, за своей спиной я слышу громкую фразу «Я теряю корни». Так что символом моей паранойи песня точно стала.

Интервью: Иван Сорокин (2011)

Игорь Матвиенко

продюсер

Вы ведь именно на «Фабрике» стали публичной персоной по сути. Для вас это трудно было?

Физически и психологически было очень сложно. И вообще работать на телевидении – и тем более в таком проекте «застекольном». На самом деле, если бы не пилатес и не педагог мой, Ирина Пономарева, которая три раза в неделю меня вытягивала и снимала напряжение, и если бы не огромное количество снотворного, которое я там выжрал, – не знаю, что было бы. Ко всему прочему это же была первая «Фабрика»; мы, по сути, создавали формат, остальные уже шли по накатанной.

А вот эти форматы – «Фабрику», «Корней» – вы заранее придумали?

Нет, все в процессе. У меня была задача: раз мы мучаем людей и проводим над ними опыты, они максимально должны от этого получить. И если раньше я придумывал некую идею и, грубо говоря, набирал актеров, то здесь все было наоборот – вот артисты, нужно им создать какой-то стиль. Сначала я вообще решил делать такую ABBA – два мальчика и две девочки. Но в какой-то момент понял, что это чрезвычайно сложный формат, и решил, что лучше идти проторенными дорожками: бойз-бенд и герлз-бенд. И фрик-бенд из одного человека, Миши Гребенщикова. Для «Фабрики» мы придумали идею девушек фабричных – то есть такие свои девчонки. «Корни» – это английский стиль; что-то такое неторопливое, лирическое.

«Фабрику звезд» же часто критиковали – мол, как можно выращивать музыкантов на конвейере.

Можно. Можно, потому что все привело к этому конвейеру. Сейчас все песни – это и есть конвейер.

То есть?

Я считаю, что мы сейчас наблюдаем завершающую фазу истории того шоу-бизнеса, который начался в 1960-е, всей этой гитарно-танцевально-кислотно-щелочной культуры. И всего этого гармонического ряда, который использовался с XVIII века примерно: тоника, субдоминанта, доминанта. Сейчас уже даже говорить о плагиате нет смысла, потому что все плагиат. Все уже было. И песни все одни и те же. Есть формат, на котором все зациклены, а формат – штука однозначная: ты должен быть как все. И конечно, с одной стороны, это деградация, а с другой – закономерное развитие. Этот период закончился – все.

Кажется, что вы и сами от этого устали.

Ну, возрастная усталость – она существует, конечно. Ну сколько можно?! Я этим с детства занимаюсь. Но есть и объективная усталость, по всему миру. Раньше музыка для людей была какой-то исповедальной вещью. Люди фанатели, собирали пластинки, пылинки с них сдували. Музыканты создавали альбомы. Сейчас же нет альбомов – есть треки. Нет, конечно, остались какие-то апологеты еще – Radiohead, например, но это неземные люди. И это единицы. А в основном все, что сейчас производится, – это жвачка. Одна жвачка в разных стилях – с гитарами, с синтезаторами, с чем-то еще.

И для вас это просто работа?

Ну и «Любэ», и «Иванушки» – это уже работа была. Если раньше песни писались, потому что писались, то теперь пишутся, потому что их нужно писать.

Вас и других продюсеров из 1090-х – Крутого, Меладзе, еще кого-то – часто обвиняли в том, что вы, грубо говоря, оккупировали телеканалы и не пускаете туда новичков.

Это вообще полная хрень, потому что сейчас поляна открыта для всех вообще. Интернет сейчас гораздо важнее музыки. Раньше молодежь сидела и слушала альбомы, сейчас она зависает в контактах, фейсбуках и твиттерах. Если ты написал хит, выкладывай его на YouTube – и получи свои полмиллиона просмотров. И дальше уже начинается монетизация – сразу у тебя образуется одно, два, три мероприятия. Все!

Вы сами тоже от музыки устали? Или все-таки слушаете что-то новое?

Слушаю, слушаю. В огромном количестве. В основном электронику – ну и топы, хиты. Джесси Джей, например. Мне кажется, она гораздо интереснее Гаги. Очень нравится, как команда Дэвида Гетты работает, как они эти хиты штампуют – прямо вообще идеально. Самый мой любимый коллектив, наверное, это Black Eyed Peas. Вот они в рамках формата совершенно гениальную музыку делают. А что касается электроники – я подписан на сайт aurgasm.us, там редакция отбирает по всему миру какие-то неформальные треки. Очень интересные бывают, я с удовольствием слушаю – хотя это нишевая история, конечно.

А вам самому не хотелось никогда чем-то таким заняться? Сделать что-то ни на что не похожее?

Это все из области тщеславия и гордыни. Зачем? Еще раз говорю, пока мы находимся в этой системе – тоника, субдоминанта, доминанта, – это невозможно. Любая непохожесть сразу будет современной классической музыкой. Вот мне, кстати, жалко, что она умерла практически. Последний великий композитор – это София Губайдулина, я совсем недавно в Германии слушал ее скрипичный концерт – гениально! А в остальном все практически рухнуло. В классике точно такая же попса, все играют одни и те же произведения. Все это печально.

Глупый вопрос, но все же: вы когда-нибудь задумывались о том, почему именно у вас получилось написать столько песен, которые миллионы знают наизусть?

Наверное, я охуенно одаренный чувак.

Интервью: Александр Горбачев (2011)