Читать книгу "Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021"

Serebro
Мама Люба

О суровых управленческих и творческих методах Максима Фадеева ходят легенды, но нельзя не признать: из больших российских продюсеров 1990-х он в 2010-е чувствовал дух времени лучше всех. После певицы нереальной (Линды) и певицы виртуальной (Глюкозы) Фадеев выступил в более традиционном формате – собрал трио полураздетых поющих девушек. Начали «Серебро» сразу с третьего места на «Евровидении», а вернулись в чарты в 2010-е, став самой модной и бодрой поп-группой России, которая с одинаковым успехом прокачивала танцполы и YouTube – пусть даже многочисленные заявления про международные амбиции мало чем были подтверждены. «Мама Люба» не очень похожа на последующие хиты «Серебра» с их истерической дискотекой, зато это один из первых примеров осознанно запущенного в интернет музыкального медиавируса: формат клипа, в котором три девицы просто едут в машине, шутят и показывают себя, кто только не копировал. Впрочем, «Серебро» тут не были полностью оригинальными: саму картинку чуть раньше придумала казахская девичья группа Chick Flick для клипа «Не вспоминай».

Что уж точно не легенда, так это то, что Фадеев нечасто расстается со своими подопечными в хороших отношениях. Сам продюсер вряд ли это признает, но нам ничего не мешает отметить еще одно его достижение: «Серебро» – пожалуй, первый его проект, где сами по себе певицы сумели выступить не менее достойно, чем под руководством продюсера. Катя Кищук и Полина Фаворская осторожно, но занятно осваивают независимую поп-музыку; соавторка большинства хитов «Серебра» Ольга Серябкина, сменив псевдоним Molly на имя собственное, разрабатывает цифровое диско; ну а Елена Темникова, когда-то начинавшая на фадеевской «Фабрике звезд», в конце 2010-х стала одной из тех, кто задал новый звук радийной поп-музыки.

Максим Фадеев

продюсер, автор песни

Я хотел сделать проект для Азии, поэтому специально выбирал девочек маленького роста, похожих на аниме-героев. И сам проект тоже должен был быть немного как аниме. Но ко мне прибежал [директор дирекции музыкального вещания «Первого канала»] Юра Аксюта и попросил меня, чтобы «Серебро» поехали на «Евровидение». Мы совершили эту ошибку, поехали, заняли третье место – и потеряли исходную идею, которую я придумал, стали делать на русском языке. Поэтому «Серебро» стало таким полупродуктом – недомировым, недоевропейским; очень русским.

Успех получился благодаря тому же, благодаря чему песня «So Long» проекта MALFA стала популярной во всем мире.[142]142
  Подтвердить это заявление не удалось.


[Закрыть] Точно так же песня «Серебра» «Mi Mi Mi», которую я сделал, стала популярной во многих странах. Неважно, кто ее пел, какие лица и какие девочки. Вопрос в музыке, в энергии; в чувстве времени, момента, секунды. А девочки, или мальчики, или я сам певец – это уже всего лишь инструменты. Феномен группы «Серебро» – не в группе, а в том, кто ее создал.

Клип на «Маму Любу» придумал я. Все было очень просто: сначала хотели снять точно такой же ролик, но более художественно. Но когда девочки напились на съемках и заблевали всю машину, а мне пришлось выплатить неустойку и эту машину выкупить, я сказал – денег на клип больше нет, возьмите камеру и езжайте делать. Дал им охрану, дал администраторов, которые их курировали на дороге. И сказал, как себя вести – ровно все те режиссерские трюки, которые они и делали: хватались за ботинки и так далее. Получилось то, что получилось. Вообще, всегда становится видно, кто чего стоит, когда артисты начинают заниматься сами собой. А когда ими занимался я – был результат такой, как в «Маме Любе»: огромный успех.

Интервью: Александр Горбачев (2020)

Фадеев отвечал на вопросы голосовыми сообщениями

Ольга Серябкина

певица, соавторка текста

Песня «Мама Люба» началась с музыки. С Максом работать очень легко и круто, потому что в своей музыке он закладывает идею, четкое и понятное настроение – для меня как для человека, пишущего тексты. Я всегда, так сказать, плыву по волнам мелодии. Макс еще ведь и человек, который сам может писать тексты, – поэтому мелодия получается очень говорящая.

Песню задумывали для англоязычного рынка. Точнее, у нее был такой вайб – что это англоязычный трек на 100 %. Такое у нас происходило иногда – например, та же история была с песней «Song #1». Многие думали в то время, что мы написали ее для «Евровидения» – а мы просто делали музыку, которая нам нравилась. Вот и у «Мамы Любы» русскоязычная версия песни появилась примерно через месяц, а то и больше, после премьеры «Mama Lover». Нам казалось, что «Мама Люба» будет очень отличаться от того, что в тот момент было на российском рынке. Да и Макс в тот период вообще глобально не смотрел на формат, на радио, будет она где-то или не будет. В его планах было показать группу азиатскому рынку, поэтому большинство песен было написано на английском.

Тогда в нашей поп-музыке было все очень стандартно. Вообще, русские люди делят музыку на крайности: она либо медленная, либо быстрая; либо грустная, либо веселая. То есть у нас как бы нет так называемых середин. А в «Маме Любе» звуки и аранжировка для того момента не очень характерные. Поэтому она и стала яркой и запоминающейся впоследствии – потому что она не была сделана по канонам того времени. Хотя признаюсь честно – мне сложно сейчас это анализировать. Я в принципе музыку не люблю анализировать, потому что хит – это всегда фарт, это стечение обстоятельств, это правильное время релиза. Бывает, ты не выпустил вовремя песню – и она не стала хитом только потому, что время неподходящее. Всегда лучше релизить прямо здесь, прямо сейчас. А если ты не успел – тогда пусть она полежит.

Первая фраза, которая появилась в русском тексте «Мамы Любы», – «Мы так летали, что не заметили твою мать». Писали мы вместе с Максом – так привыкли к «Mama lover shake up», что не хотели от этой фонетики отходить. Вообще, когда я работаю над текстом, я всегда ловлю настроение самой музыки – и я поняла, что эта песня абсолютной свободы, абсолютного желания получать удовольствие. Песня, когда ты вот бежишь, не знаю, встречаешься с друзьями – и тебе просто все в кайф. То есть я могу соврать маме, кому-то еще – но я не могу соврать музыке. Плюс если мы говорим про то время, то хотелось «поярчить» – это был какой-то бунт, был на 100 % драйв.

Клип для «Мамы Любы» – это потрясающая история. То, что стало в итоге клипом, – это была вторая версия нашей задумки. Изначально Макс хотел, чтобы в клипе мы повеселились в машине, – потому что мы постоянно ездили, очень много в тот период общались. Ну и вообще, в группе невозможно мало общаться: нужно на самом деле быть единым организмом, друг друга чувствовать, друг друга хорошо знать. То есть я точно знала, что каждая из девчонок любит на завтрак – и то же самое они знали про меня.

В общем, первые съемки мы Максу испортили. Суть в том, что мы снимали в машине, которую вез эвакуатор, – физически я не вела машину. На съемки выделили машину с мигалкой, чтобы этот эвакуатор никто не останавливал. Мы подумали, что для настроения надо немножечко выпить. Ну и одну из нас, скажем так, немного укачало (смеется). Автомобиль, в котором мы снимались, был классным – и после нас его пришлось химчистить. И тогда Макс разозлился и сказал: «Все, я даю вам три часа, через три часа я хочу получить клип». На следующий день мы снимали уже в моей машине: Макс поставил GoPro в салон, и, собственно, все, что происходило там, – мы и наснимали. Было классно.

Я была в шоке, когда я читала комментарии под клипом в духе «Сдохни, тварь!». Кто-то еще писал: «Вот, у кого-то там трусы-ы-ы видны». Ну и? Я сидела, вообще-то, за рулем, понимаете? Когда стоит вот эта камера – ты же вообще не видишь, что она там снимает. Русскоязычные люди песню очень обсирали, писали плохие комментарии – а потом сходили по ней с ума.

Я в «Серебре» чувствовала абсолютную творческую свободу. Максим никогда ничего не просил делать специально: он мог предложить какую-то идею, но мы уже сами искали способ ее воплощения. Это касается и работы на концертах тоже. Не знаю, как бы ответили на этот вопрос другие девчонки из «Серебра», но я считаю так: если ты в процессе создания музыки чувствуешь себя органично – значит, это твое место, твоя музыка и твоя команда. Искусство – вещь эфемерная, все базируется на ощущениях и чувствах. И здесь либо тебе комфортно, либо тебе некомфортно.

Мы максимально успешно гастролировали по Испании, югу Франции, Италии. Когда вышел альбом «Mama Lover», пластинка стала в Италии дважды платиновой. Песня «Mi Mi Mi» была популярна в Северной Америке; в Японии трек занимал первое место в Japan Dance Chart. В Европе у нас было порядка четырех дат в месяц – у нас вообще были просто сумасшедшие выступления. Нас называли русскими The Rolling Stones, нас реально узнавали на улицах, нас обожали радиостанции. Мы не говорили по-русски [с публикой и журналистами], мы не пели русские песни – и у нас были солд-ауты, клубы набивались; да и на фестивалях мы выступали часто. Но в какой-то момент стало тяжело физически летать туда четыре раза в месяц. Чтобы делать какие-то вещи в Европе, нужно постоянное присутствие. Это всегда так: наши артисты, которые, например, хотят завоевать Америку – им там нужно находиться, нужно там жить.

«Мама Люба» нас сделала свободнее. Вообще, нас Макс всегда очень поддерживал, говорил: «Вы классные, вы супер. Хотите быть дерзкими – будьте дерзкими. Хотите сделать что-то – делайте, вы никому ничего не должны». Было ощущение, что нам не нужно при виде мастодонтов стесняться. То есть он нам подарил вот это внутреннее чувство уверенности в себе. «Мама Люба», конечно, это определила – потому что она стала суперхитом. А для любого артиста суперхит – это и есть уверенность в себе.

Что касается нашей сексуальности, то глобально ведь мы ничего такого не делали. Все нам говорят: «Вот, вы полный отвяз». Я до сих пор не понимаю, о чем идет речь, если честно (смеется). Если мы говорим про боди, в которых мы выступали, ну да – мы выступали в боди. Но Бейонсе тоже выступает в боди! Мы пели классную качественную музыку, и это было главным. И никаких сценических образов у нас не было: такое было время, такой был воздух. Да, мы были смелые, дерзкие местами, мы могли кому-то ответить на хамство – нас же было трое, мы были банда. Если кто-то стоит и, например, о нас говорит плохо – я не видела проблемы деликатно, но очень в корень ответить. И посмотреть на реакцию человека. Ну а почему нет?

Мне сложно оценивать, была ли «Серебро» главной женской поп-группой в России – хотя бы потому, что для меня лично еще была группа «ВИА Гра». Но вообще – да: находясь внутри, я всегда считала, что я артистка лучшей женской группы. И вообще – лучшей группы.

А сейчас, мне кажется, не время групп – сейчас время личностей, отдельных артистов. Как группу я могу выделить, наверное, только Little Big – и то у них один лидер, все его знают. Мне нравится, что они очень на своей волне, идеальная группа для «Евровидения». Как личность мне нравится Вера Брежнева. Не потому что она ходит и кричит о своей позиции или что-то в этом духе – просто от нее исходит красота, и она несет эту красоту и позитив. А мужчин, кстати, даже не могу вспомнить: они какие-то сейчас все не очень. Ну разве что Ваня Дорн. Он музыкант, а я просто очень люблю и очень уважаю музыкантов.

Интервью: Андрей Клинг (2020)

Елена Темникова

певица

На что была похожа работа в группе «Серебро»? Стартап? Госкорпорация? Черный рынок?

Контрактная служба в армии, скорее. За тебя все решают – а ты исполняешь приказы: что сказать, как сказать, как выглядеть, что петь и как.

Помните, как записывали «Маму Любу»?

Было три часа ночи, меня резко дернули из дома на запись. У Фадеева было плохое настроение – и я поняла, что я должна спеть так, чтобы все было классно. Нужно было разрядить ту обстановку, что там царила. Я спела пару дублей с ходу… И все. Я вложила в них все силы и энергию, чтобы ребята почувствовали максимальный позитив. Песня была яркая и веселая, петь ее было весело. Хотя мне очень не нравилось слово «мать», мне не нравится такое отношение к слову «мама». Внутри всегда все переворачивалось на этом моменте.

А вы вообще обсуждали между собой то, что вы делали в группе, какие-то смыслы происходящего? Или там обстановка в целом была, как сейчас принято говорить, токсичная?

Нас никто никогда ни о чем не спрашивал. Это продюсерский проект – мы просто приезжали на студию записать свою часть. Однажды в самом начале я высказалась в сторону одной из песен, из-за чего случился сильнейший скандал. Было страшно; поняла, что мнение тут никого не интересует вообще.

А это очень жаль. Помню, что про «Мало тебя» я сказала, что это будет хит. Фадеев сомневался и не хотел ее записывать – но в итоге как-то прислушался, и песню выпустили. А когда я говорила, что я стою на сцене и вижу реакцию наших людей в зале, и нам нужно сделать такие-то две – три вещи, чтобы быть лучше, – мне просто говорили: «Куда ты лезешь?». В итоге группа и распалась из-за тотальной токсичности.

Сейчас немного странно читать, что клип «Мама Люба» – скандальный: так выглядит любой TikTok или инстаграм-аккаунт. Как вы это придумали?

Прошло столько лет – думаю, сейчас уже можно рассказать правду. Еще тогда, после выхода клипа «Мама Люба», были те, кто сказал нам: «Ребят, признайтесь, что вы вдохновились девчонками из Казахстана, которые сняли такую же видеоработу гораздо раньше». Я не знаю, почему руководство сказало нам отнекиваться от этой темы, не вижу в этом ничего плохого. Это действительно было так: нам включили видео как референс, и оно показалось очень веселым, классным.

На съемку привезли тот же реквизит, который использовали девочки в своем клипе, – и еще дополнительно много всего другого. Нашей задачей было кататься на машине по Москве и делать все, что нам говорят: «Сними туфлю – сделай так, чтобы она проплыла волной», «Открой “Чупа-чупс”», «Посмотри, что в сумке». Мы делали все необходимое четко по ТЗ.

Единственное, что не было запланировано… Не могу сказать, что мне за это очень стыдно, – но сейчас, возможно, разочарую многих, кто думал, что это было нарочно. Мы впервые снимали на GoPro и не понимали, какой будет картинка. Помню, что когда молодой человек устанавливал камеру, я спросила: «Как нужно сидеть, чтобы попасть в кадр?» Он сказал, что надо держаться ближе к центру – и план будет примерно по пояс. Поэтому мы даже не знали, что у нас ноги в кадре. Когда я не стремилась к центру, а сидела ровно, мне вообще казалось, что меня не видно. Может, поэтому и получились достаточно живые моменты – ну и те, где в кадр попадает нижнее белье. Это было совершенно не запланировано. Я помню свой шок, когда увидела монтаж – нам показали видео уже на предфинальном этапе. Помню свои чувства… Но руководство сказало тогда: «Это супер – то, что нужно. Не стесняйся, все будет норм!»

Несмотря ни на что, я считаю, что мы классно отыграли. Мало кто знает, что у нас было три съемочных дня – и в первые два дня ничего не получилось. Мы были наигранные, неестественные… И вот только на третий срослось. Очень старались, чтобы было круто. К слову, у нас была достаточно работоспособная команда. Мы себя чувствовали как солдаты: нам сказали: «Надо», – и мы беспрекословно делали, всегда очень старались.

На мой взгляд, клип «Мама Люба» получился. Тогда у меня были разные мысли: конечно, если я сама была бы себе продюсером в то время, такое видео не выпустила бы. Но у группы «Серебро» был определенный образ – и этот клип всецело был в рамках этого образа: скандальный, на грани. И песня, и клип принесли нам большой успех. Все-таки, видимо, продюсеры знали, что делали, и четко понимали, куда ведут свою линию.

Успех песни на зарубежном рынке вы предугадывали? Почему вообще записали англоязычный вариант?

Нам говорили так: «Вам не надо думать, мы за вас подумаем и решим». Почему мы записали его? Нам сказали, мы и записали. Какой фидбек был и прочее – лично на себе я никак не почувствовала. Денег мне от этого платить больше не стали: сводила концы с концами, снимая однокомнатную квартиру. Вот так международный успех сказался на мне.

А про европейские туры что помните?

Концертный гастрольный тур я помню только по Италии, в остальном это были промовыезды. Очень горячая итальянская публика – максимально заряженные, счастливые и яркие. Клубы разной величины. Физически из-за плотности концертов и бытовых условий было сложно, а эмоционально – очень круто. Обожаю эту страну.

А азиатская история? Фадеев говорил, что планировал для «Серебра» захват азиатского рынка. Какие шаги в этой связи предпринимались?

Главный шаг, который был предпринят, – рассказывать про это в интервью. Да, мы прилетали в Японию для промо, но на этом, пожалуй, и все. Зато я сама влюбилась в Азию.

Вы сейчас сами переслушиваете «Серебро»?

Всегда, когда слышу по радио, с огромным удовольствием и теплом слушаю любой из старых треков. По-моему, они шикарные! Вряд ли я их включу в свой плейлист специально, но я с большим трепетом и любовью отношусь к ним. Вообще, это была классная группа.

Интервью: Екатерина Дементьева (2020)

Елена Темникова отвечала на вопросы письменно

Иван Дорн
Стыцамэн

К началу 2010-х российская поп-музыка превратилась в объект ностальгии – ее прошлое было прекрасно именно потому, что настоящее было отнюдь не великолепно: на поле, выжженном форматами и творческой инерцией, только иногда пробивались какие-то многообещающие ростки – да и те зачастую в итоге встраивались в общую систему. И тут появился Иван Дорн. Как часто бывает в таких случаях, эта история началась с бунта: участник вполне традиционного украинского продюсерского проекта «Пара нормальных», Дорн взбрыкнул и решил, что хочет чего-то поинтереснее. «Стыцамэн» был не первой его песней, появившейся на радарах: одна за одной, в эфиры и интернет проникали «Бигуди», «Северное сияние», «Тем более», «Так сильно» – и во всех звучали новое время, космополитичный грув, живое удовольствие от процесса; подход к поп-песне не как к просчитанной системе, а как к открытой к мыслям, чувствам и звукам форме. «Стыцамэн» не был первым – но четче всего артикулировал ощущение от музыки Дорна: это был именно что праздничный бит, который именно что как надо играет; песни, которые одинаково удачно звучали со сцены и на Пикнике «Афиши», и на фестивале «Европы Плюс». Ну и да – не надо стесняться, потому что для стыда уже нет повода.

За отсутствием других кандидатур Дорна быстро и единодушно провозгласили поп-мессией – человеком, который сделает русскоязычную поп-музыку если не снова великой, то снова модной. Надо сказать, что певец сумел пронести этот крест – и покорив систему, довольно быстро стал ее ломать. Устроил на Премии «Муз-ТВ» перформанс с бейслайн-хаусом «Невоспитанный», в котором даже не было припева; сочинял песни-сценарии вроде «Номера 23»; пробовал себя во всех жанрах; читал рэп в сериале «Чики»; в каждой концертной программе менял состав и аранжировки привычных песен; ездил в Америку и в Африку – но не чтобы их завоевать, а просто потому, что интересно. И все это сходило ему с рук: то, что Дорн остался своим и для России, и для Украины даже после того, как две страны с оружием в руках поделили практически все остальное – еще одна надежда на то, что музыка все-таки сильнее войны.

Иван Дорн

певец, автор песни

Мне кажется, что Иван Дорн – это такой нулевой пациент современной русскоязычной поп-музыки.

Класс. Это в том смысле, как в современном русском роке Земфира была нулевым пациентом?

Пожалуй. И Лагутенко.

Супер. Мне нравится такой хэштег.

И начался этот нулевой пациент с песни «Стыцамэн». На которую вы, кажется, поначалу даже ставки не делали – а видели первым хитом «Так сильно».

Не совсем так. «Стыцамэн» был – и мы даже сняли клип. Но клип был до того ужасный, что я его никуда не выставил. Ну, тупой был клип, не манил ничем. Я разочаровался в нем, но и песня сама собой как-то отодвинулась. Клип этот мы, кстати, выложили пару лет назад – назвали «найденной версией». Его догнала современная конъюнктура – там такой трешняк смешной. Но тогда, в самом начале, в моде было что-то стильное, серьезно поданное. Поэтому «Стыцамэна» мы отложили и решили делать «Так сильно»: сняли клип в Турции на него с братьями Мисюра.

Им понравилось, мне понравилось. Они говорят: «Слушай, у тебя какие еще песни есть? Дай послушать». Послушали – и Дима [Мисюра] выбрал «Стыцамэна» и предложил снять клип бесплатно, без гонорара. Я сказал – давайте попробуем, конечно. И вот тогда получился этот клип с костюмами и значками советскими. То есть Дима своим выбором предопределил ход событий.

А сама песня как возникла?

Мы сидели в квартире Ромы [Бестселлера] на Вербицкого, 21 [в Киеве]. Причем он снимал ее с рэпером Лионом – помогал ему делать материал. И мы, конечно, очень сильно мешали ему спать. В тот момент, когда мы начали писать «Стыцамэна», во мне назрел этот органный бас – после Nightcrawlers, которых я слушал еще в детстве, в школе. Я всегда пытался что-то такое внести в свою музыку – но все как-то не получалось. А с Ромой и Пахой [Pahatam, диджеем и музыкантом, который много записывался и выступал с Дорном] – получилось. Причем Рома в какой-то момент, когда мы собирали песню, говорит: «Так, ребята, я пойду посплю пока – давайте вы сами пособираете». Он вообще как-то поровнее дышал к «Стыцамэну», чем мы с Пахой.

То есть я шел вот от этого басового звука, дальше Рома нам помог накидать биточек, мы расставили с Пахой по форме – и потом Рома с утра доделал всякие финтифлюшечки. Но на тот момент песня существовала на тарабарском языке. И существовала она так, пока мы не поехали в Севастополь на один из наших первых открытых концертов в Украине – в клуб «Цеппелин». Причем люди туда пришли, конечно, скорее просто в клуб потусоваться, чем на мой концерт, человек сто. Это было, конечно, смешно. «Стыцамэн» тогда не зашел – как и вся программа.

Но текст пришлось все-таки сочинить.

Да – чтобы программа была подлиннее. Прямо перед саундчеком. Я думаю: «Ладно, заморачиваться не буду – буду писать то, что лезет в голову». И когда появилась вот эта фраза «Не надо стесняться» – я от нее оттолкнулся и сделал остальное.

То есть песня не то чтобы на основе реальных событий.

Ну как сказать – все равно она как-то же зрела во мне; я знаю, откуда это все пошло. Когда я в школе учился, я диджеил в одном месте – на танц-площадке. Это город Славутич, начало 2000-х. Мы делили три часа на двоих с другим диджеем – он был постарше, вернулся из армии, называл себя диджей White. И он играл более классную музыку, чем я, – более современную, модную: тех же Nightcrawlers, какой-то гаражик. Такое что-то модненькое, непонятное всем остальным. За что я ему дико благодарен, кстати, потому что он в итоге меня всем этим вдохновил и воспитал. Я каждый раз слушал полтора часа его сет – он играл крутую музыку, классно сводил, но никто не танцевал: все сидели по углам. А потом становился я и играл дичайшую попсу: Верку Сердючку, Ирину Билык, Snap! Onyx, Мистера Кредо, Юлю Савичеву. И все аж бегом залетали на танцпол! Сразу собирался народ – вау, дискач! И вот, наверное, воспоминание об этой ситуации вылилось в текст «Стыцамэна».

А вы играли такую музыку, потому что нравилось – или потому что хотелось, чтобы люди танцевали?

Второе. Мне нужно было раскачивать зал. Я шел у них на поводу, они мной управляли.

Интересно, что сейчас-то у вас другая стратегия.

Прикинь, да? То есть я прошел школу этого диджея – и начал делать все так, как он делал раньше.

Давайте к «Стыцамэну» вернемся. Ну, про «Не надо стесняться» – это понятно. А вот строчка «Жарю ультрамальвин» – это вообще что?

Мы играли всегда в игры разные. Знаете «Шапку»? Где слова объясняют? Я всегда писал какие-то слова, которые сочинял. Допустим, «киносемки». Понял? Не киносъемки, а киносемки. Вместо ночного патруля – какой-нибудь ночной патрон. В общем, что-то несовместимое, но при этом работающее. И решил применить этот принцип здесь. Ультрамарин же был у Носкова [в песне «Паранойя»], еще где-то – ну то есть модненькое слово, надо было его переделать как-то. И я придумал ультрамальвин, получая максимальное удовольствие от этого процесса ребячества.

Мне кажется, песня так сработала во многом благодаря вот этому начальному сэмплу – «ы-ы». Он откуда взялся?

Мы пытались придумать какую-то партию вокальную – и она мне не нравилась. Я говорю: «Давайте что-то с ней сделаем? Может быть, сделаем ее повыше и превратим в инструмент?» И Рома такой – хопа-хопа, поднял тональность, порезал. Получилось прикольно – и в итоге из той партии получилась отдельная инструментальная дорожка вот с этим сэмплом.

Карьерно вы вообще в каком состоянии находились, когда весь этот творческий процесс происходил?

«Пара нормальных» кончилась. Я аккумулировал силы, чтобы всем все доказать, с кем я не стал сотрудничать. Я же с разными людьми встречался, было много вариантов – Дима Климашенко, Mama Music, Потап… С кем-то мы даже доходили до стадии чтения контрактов. А параллельно у меня были друзья, которые говорили: «Чувак, а чего ты куда-то лезешь? У тебя есть опыт большой, у тебя есть связи. Музыкальных редакторов знаешь. Попробуй сам сначала. На хрен тебе куда-то идти? Ты ж нормально все делаешь. Мы в тебя верим – если что, как-то поможем тебе. Зачем тебе опять в кабалу лезть?».

Я думал – ну да. Но все равно успел три месяца поработать с [Юрием] Бардашем. Причем мы ничего не подписывали – просто пожали друг другу руки и начали работать. Но когда он полез в аранжировку «Тем более», я понял, что все-таки нет. Просто не был готов к тому, чтобы продюсер лез в музыку. Так что мы стопнулись, даже немного повздорили – но быстро начали опять офигенно общаться и до сих пор общаемся. Он мне даже потом отдал песню, которую у меня купил. Сказал: «Чувак, никто кроме тебя ее спеть не сможет, забирай». Это была «Целовать другого».

В общем, как раз когда мы делали «Стыцамэна», мы с Бардашем только разошлись. Была зима, мы сидели на Вербицкого, и Рома мне говорил: «Чувак, нам нужно сделать какой-то формат, потому что это на радио не возьмут». Вообще, Рома у нас был самый прошаренный – он уже много кому делал треки, был топовым саунд-продюсером. И он садился и говорил: «Смотрите, вот тут длинновато, надо покороче», – ну и все такое. Я ему говорю: «Ром, подожди. Давай уже просто сделаем, чтобы нам перло. Не возьмут на радио? Не возьмут на радио. У нас есть другие песни, которые возьмут». И вот так мы сделали «Стыцамэна»: абсолютно свободно, не стесняясь.

Я был уверен, что все будет классно. Я не знаю почему, но у меня была абсолютная уверенность, что надо идти против системы.

Насчет системы. Когда мы делали номер «Афиши» про историю поп-музыки в 2011 году, он заканчивался такими словами: «Я за честную музыку, за честный креатив. Я хочу стать светочем шоу-бизнеса – человеком, который разрушит гегемонию эстрадной попсы и создаст попсу профессиональную, модную. Не попсу, а именно поп-музыку».

Вау.

И сказал это Потап.

Серьезно?!

Да. В итоге, кажется, так и произошло – только сделал это другой человек. Не Потап, а вы.

У нас была такая история с Потапом, когда я к нему приходил договариваться о продюсировании. Он сказал: «Чувак, смотри. Ты понимаешь, я прошел всю эту историю – надо делать немного по-другому. Поверь мне, моему опыту – я съел на этом очень большую собаку. Не произойдет чуда, я тебе отвечаю». Я ответил: «Хорошо. Давай я возьму себе это как челлендж. Докажу сам себе, что у меня ничего не получится, и приду тогда к тебе с распростертыми объятиями». И не пришел. А Потап через какое-то время сказал: «Чувак, ты был прав, я забираю свои слова обратно». Мне было очень приятно.

Зачем вам вообще было делать что-то самому? Вы же в рамках «Пары нормальных» комфортно в предыдущей системе и существовали.

Абсолютно. Существовали по принципам системы и даже нормально прокормились: были хиты, которые принесли нам славу в Украине и даже немножечко в России. Более того, я прагматично тогда подходил к этому вопросу. То есть я написал второй альбом «Пары нормальных», желая быть популярным. Я точно понимал, что может зацепить, а что не может зацепить – и то, что не может, я смело вычеркивал. Даже если мне это нравилось больше. Я к тому времени уже наелся пустот напротив сцены, когда мы выступаем, и мне это не нравилось.

В общем, система была достаточно кондовая по своей сути. Были понятные принципы хитовости. Реально – я не могу их озвучить, но я их понимаю. Сильно выделяющиеся ноты, легко запоминающийся мотив, аккорды чуть-чуть попроще, звуки какие-то конъюнктурные… Ну я, конечно, вводил потихоньку ровную бочку – и она работала. То есть не настолько уж прагматично ко всему этому относился. И все равно: в тот момент важнее всего были слава и деньги. И о какой-то более высокой миссии, о культпросвете и социальной ответственности я не задумывался вообще. Но мои решения были достаточно свежими – потому что у меня был богатый музыкальный мир, я слушал много разной музыки. Плюс понимал, что у меня какая-то своя мелодика, на которую все реагируют, – с тех пор как что-то пел под гитару в школе или в институте.

Но я хотел, чтобы все шло еще круче и чтобы я делал это сам. Все-таки половина материала «Пары нормальных» была купленной – и мы немного страдали от этого. Хотелось самому все за себя решать – и музыкально, и административно. Хотя в итоге я с тех пор сам так и не был. Сначала появился Рома, который мои песни через себя пропускал, потом – Pahatam. И в итоге я себя как единицу и не рассматривал – потому что это неудобно. Мне нужен партнер. И моя дорнобанда – это очень ценная и важная часть моей истории; без нее все наверняка было бы намного сложнее и куда менее успешно. У меня получилось из каждого вытянуть то, что мне нужно, в таком продюсерском смысле. У Ромки получается всякие модненькие штучки делать, у Пахи охерительный бит, я вношу гармонию, мелодию – и поехали. Хоп – берем какой-то классный сэмпл из Apache Crew, я прихожу с гармонией, Рома играет классные штучки на гитаре, дописывает какую-то моднявочку… И получилось «Северное сияние». Абсолютно такая система была в каждой песне альбома «Co’n’Dorn». Мы просто купались в этой синергии – и получалось что-то, что было под стать конъюнктуре, но оно все равно было свеженькое, трендсеттерское. Как раз за счет «Стыцамэна». Потому что все остальное было очень даже… Ну хотя я был первый, кто начал с хуем во рту петь.