Читать книгу "Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021"

Вера Брежнева
Любовь спасет мир

К концу 2000-х ротация участниц «ВИА Гры» достигла такого уровня, что их перестали узнавать в лицо, – зато у девушек из «золотого состава» с узнаваемостью все было в порядке. Самой успешной из них стала Вера Брежнева, которая так и осталась под опекой Константина Меладзе (и в итоге в середине 2010-х вышла за своего автора замуж). Вместе они еще раз перепридумали образ певицы, полностью убрав из него агрессию и напор: неземная красота Брежневой, разумеется, никуда не делась и по-прежнему остается важной составляющей ее успеха – но ее сольные песни транслируют совсем другую эмоцию, чем хиты «ВИА Гры». Теперь это сюжет не столько про секс, сколько про любовь, про добро, духовность, поиски себя и прочий позитив из инстаграма. «Любовь спасет мир», уже в качестве общеизвестного хита попавшая в первый выпуск киношной франшизы «Елки», «Реальная жизнь», «Доброе утро» – все это как будто об одном: нет смысла гнаться за мечтой, надо ловить жизнь здесь и сейчас. Впрочем, очень симптоматично, что в своих клипах Брежнева в красивых костюмах ловит жизнь преимущественно в жарких странах Юго-Восточной Азии: любовь, может быть, и спасет мир – но совсем не факт, что спасет Россию.

Вера Киперман (Вера Брежнева)

певица

Еще со времен «ВИА Гры» Константин давал нам слушать демки на CD – я все эти диски сохранила. Мы их обычно слушали в машине – там всегда классный звук – либо в студии. «Любовь спасет мир» я услышала именно в студии, приехав записывать что-то другое. Но я сразу поняла, что это суперхит, и я прыгала от радости – прямо, знаете, прыгала, держась за кресло звукорежиссера и понимая, что это моя песня. Это ведь очень важно: песня может быть крутая – но когда она не твоя, когда не резонирует с твоими клетками, она не получится.

Константин пишет песни конкретно под исполнителя. Он садится, например, думает о Валере [Меладзе] и пишет песню для него. И эту песню он конкретно писал мне. Так получилось, что я тогда только-только родила, мне было очень сложно пару месяцев после родов. Ну, человеку активному всегда сложно сидеть дома – тот же карантин [2020 года] это показал. Я тогда отпросилась у всей семьи и поехала в Америку на две недели, потому что уже не кормила. Вернулась, и Константин мне говорит: «А я как раз для тебя песню написал – ты вроде сказала, что уже готова». Я говорю: «У меня всегда готовность номер один». Он поставил мне эту песню, и я все сразу поняла. Я невероятно благодарна тому, что «Любовь спасет мир» случилась в моей жизни: у каждого артиста должна быть одна такая песня-локомотив.

Мы только начали ее репетировать с музыкантами – а она уже начала мощно ротироваться по радио. Самым показательным, наверное, был момент, когда на Tophit.ru мы ноздря в ноздрю шли с песней «Alejandro» Леди Гаги – и в итоге стали первыми. Это была та песня, в которую я сразу поверила: бывают песни, которые я слышу и они мне нравятся, но их потенциал мне до конца неясен.

Не все мои песни написал Константин – я выбираю себе репертуар. Слушаю демки – их либо присылают на электронную почту, либо передают знакомые знакомых, либо есть друзья-авторы, которые пишут и тоже присылают мне. Я прослушиваю 90 % того, что мне присылают, – минимум десять треков в день. И чувствую, где просто интересная песня, где что-то, что можно посоветовать другим артистам. А когда понимаю, что зацепило, то переслушиваю и прошу послушать Константина. И он говорит, например: «Ну нет, прикольная песня – но вообще не твое». Или: «Слушай, да. Да, это прям вот твое». Хотя были и песни, в которых Костя меня не чувствовал, а я прямо понимала, что мне хочется это спеть. А бывало и наоборот: Костя меня чувствовал в песне, а я соединялась с ней уже в процессе работы. Также некоторые песни мы переделывали под меня: либо музыку, либо текст – поэтому в некоторых треках я соавтор.

Фильм «Елки» в каком-то смысле воспользовался песней «Любовь спасет мир» – она уже тогда была хитом. Я вообще не люблю камео в кино, когда Вера Брежнева играет Веру Брежневу. Потому что образ Веры Брежневой, который видят люди и хотят показать в фильме, не имеет ничего общего с тем образом, который я сама для себя чувствую и вижу. Девочка-припевочка, которая там сидит и чуть-чуть глазками моргает, – это не совсем я. Я серьезный, последовательный, очень прагматичный человек. У меня должно все подчиняться логике – мне даже в творчестве иногда это мешает, но помогает в каких-то организаторских моментах.

В общем, когда меня пригласили в «Елки» и предложили сыграть камео, еще и со своей песней, я, естественно, сразу сказала: «Я не хочу, мне это не нужно, это вообще не мое». Но меня уговорили прочитать сценарий. Плюс к тому это был Тимур Бекмамбетов – человек, зарекомендовавший себя в кино. То есть я понимала, что гарантия качества есть. В общем, в итоге они нас додавили. Нам удалось найти компромисс – и из совсем легкомысленной героини, которую изначально рисовали в сценарии, мы пришли к той героине, которая в итоге получилась.

Снимали фильм в июле [2010 года], когда была тотальная жара – с дымом [от лесных пожаров] и так далее. Я сидела в шубе в павильоне, в машине – с искусственным снегом и с выключенным кондиционером. Сидела и думала: «Елки-палки, куда я попала? Какие “Елки”?! Зачем?». Но в итоге я увидела, как моя история вписывается в общую картину, – и поняла, что и я, и моя песня там на своем месте.

Меня иногда удивляет, как люди смотрят на меня со стороны. Им непривычно иногда видеть у меня, например, грустные глаза или фото, где я не улыбаюсь. В инстаграме могут написать: «Почему ты не улыбаешься? Что-то случилось?» Но я не улыбаюсь 24 на 7. Я много работаю и экономлю энергию, поэтому для меня каждый раз надевать маски и потом снимать – это дополнительная ее трата. Так что я решила от всего этого отойти: просто быть собой. Мне так легче, проще – и это, в свою очередь, сразу же нашло отклик в людях. И на самом деле песни, которые пишет Константин, все равно являются моим музыкальным портретом. Он шьет мой музыкальный костюм – и благодаря ему людям легче понять меня настоящую.

Интервью: Сергей Мудрик (2020)

Нюша
Выбирать чудо

Второе постсоветское поколение зашло с козырей. Отец Нюши Владимир Шурочкин когда-то имел отношение к «Ласковому маю», и его дочь Нюша, выступавшая на сцене с 11 лет, была его как бы продюсерским проектом – но не в диктаторском духе 1990-х (хотя бы потому, что писала песни сама). Пройдя через традиционные для эпохи горнила телешоу (на «Фабрику звезд» девушку в какой-то момент не взяли по возрастному цензу, после чего она в 17 лет выиграла в похожей передаче на другом канале «СТС зажигает суперзвезду»), Нюша как отдельная единица предъявила доказательства своей самостоятельности сразу: «Больно» обогащал мейнстримовый R’n’B ломаным битом и точными паузами; «Выбирать чудо» ставил тогдашний британский электронный звук на службу оптимистическому молодежному шлягеру. Встроившись в привычный поп-истеблишмент, певица продолжила прививать ему актуальный звук – революции Нюша, конечно, не совершила, но общему облагораживанию молодой эстрады способствовала.

Владимир Шурочкин

продюсер, отец певицы

Нюша в 11 лет вышла на профессиональную сцену с группой «Гризли». Она гастролировала, в Германию ездила. Те, кто считают, что у Нюши был быстрый взлет, ошибаются: она вкалывала, и в 17 лет у нее уже был опыт серьезной артистки. Многие мои коллеги в начале пути говорили мне: «Вов, это плохо, что ты отец, потому что ты смотришь на нее по-отцовски, и это может мешать». Я в себе вырабатывал абстрагированный взгляд и, наверное, к ней относился критичнее всех. Но потом я понял, что в этой девочке есть целый набор уникальных качеств: ее бог наделил талантами, и похоронить их или направить в другую сторону – это грех. В конце концов, как ребенок себя проявляет, это его право. Я ее специально никуда не двигал – ей всегда это нравилось: она с детства пела в тюбик [зубной пасты], как в микрофон.

Я хотел отдать Нюшу в музыкальное училище. Мы пришли, и какая-то женщина устроила ей прослушивание, а затем сказала, что все, что мне казалось достоинствами, – все эти нюансы, манерки, изюминки – нужно исправить. Сейчас школа поменялась – педагоги стараются вытащить индивидуальность, – а тогда пытались стандартизировать. Они выпускали профессиональных певцов, у которых отсутствовало лицо. Когда я ту женщину выслушал, сказал Нюше: «Дочка, пойдем отсюда – нам тут делать нечего». Хотя потом занимались с педагогами, конечно, – просто с другим подходом. Певцу нужна определенная база: знание, как пользоваться дыханием, и так далее. А манера, мелизматика и все, что поверх, – это его личное дело, нужно оставить это артисту. Мы видим огромное количество девочек, которые поют профессионально, но таких можно найти в любом караоке. И они все одинаковые, без изюминок.

«Ласковый май» и Нюша – это две моих разных жизни. В «Ласковом мае» я был случайным человеком, как будто с другой планеты. «Ласковый май» – это ребята, которые к музыке не имеют по большому счету никакого отношения. Сережа Кузнецов, который писал песни, работал киномехаником в детском доме – и он был самым музыкальным из них. Шатунов – реально талантливый парень. Он в подростковом возрасте играл на гитаре – пусть блатные песни, но он пел их чисто, в нем была эта народная жилка. А все остальные – это просто ребята из детдома, которых взяли и поставили на сцену, потому что надо было эту историю добить другими сиротами.

Меня пригласили в качестве автора, когда [продюсер «Ласкового мая» Андрей] Разин расстался с Кузнецовым со скандалом. Я был противником такой музыки – я играл арт-рок, – но попытался приблизиться к этому. У меня, естественно, не получилось сделать, как у Кузнецова. То есть мое творчество оценили – но это был не тот «Ласковый май», что раньше. Я в чем-то пытался подделаться, голос делал буратинистым – но гармонии и прочие музыкальные штуки для того времени были очень крутыми. Поэтому я из другой оперы.

После «Ласкового мая» я многое переосмыслил: перестал быть музыкантом-максималистом, который делил музыку на крутую и фуфло. Я пришел к тому, что любая музыка может быть достойной, если в ней есть зерно. Надо научиться открываться шире, чтобы воспринимать разную музыку. Чем шире человек открывает сознание, тем больше он дает себе возможностей кайфануть. Когда нравится одно, а все остальное раздражает, – это противоестественно. Человек изначально, по божьей задумке, должен принимать весь мир как благо, и ему должно быть во всем хорошо.

На первом этапе я хотел Нюшу отдать другим продюсерам, потому что у меня не было подобного опыта. Но пообщавшись с людьми, которым я хотел ее отдать, я понял, что они бы ее исковеркали. С тем же Фадеевым мы общались – он человек жесткий, у него свой взгляд. Со Славой Семендуевым, который бывший муж [певицы] Жасмин, вели переговоры. Когда я слышал его рассуждения о том, что он хочет из Нюши сделать, я ужасался. То же самое с Олегом Некрасовым – продюсером «Непары» и «Градусов». На определенном этапе мы с [моей женой] Оксаной поняли, что нам придется самим пытаться это делать. Ну и как-то вот мы с божьей помощью – тык-тык-тык… Было непросто, конечно. Мы же в индустрии на тот момент не были своими – потому что я до этого занимался совершенно другими вещами, другим бизнесом. Было тяжело и финансово: чтобы начать, мы продали квартиру.

Во времена альбома «Выбирать чудо» формат написания песни был более классическим, чем сейчас: автор пишет мелодию, гармонию. А если он умеет еще и слова сочинять, то и текст. Нюша написала мелодию, гармонию и текст. Следующий этап – аранжировка, продакшн; этим занимался я. Я собрал команду хороших аранжировщиков – выбирал из сотен претендентов; что сейчас, что тогда – это колоссально трудная задача. То есть Нюша принесла алмазик, а я вставил его в оправу.

Я не считаю нашу совместную работу продюсерской – это формат группы. Когда появились The Beatles и другие группы из четырех – пяти человек, не было электроники, компьютеров, сэмплеров. Количество людей в коллективе было обусловлено тем, что они в таком составе могли воспроизвести музыку. С появлением новых технологий этот формат менялся. На мой взгляд, сегодня группа остается группой, даже если не все члены команды выходят на сцену. Поэтому я считаю, что творчество Нюши – это три человека: сама Нюша, я и Оксана. Безусловно, Нюша – хедлайнер. Что касается переживаний, настроения песни, истории – это все она, это ее мир. Моей задачей было понять атмосферу и поддержать ее с помощью музыки. На мой взгляд, у нас получилось очень неплохо: прошло столько лет, а песня «Выбирать чудо» – на уровне сегодняшних тенденций. В ней есть глубинная суть – она всегда вне времени.

В определенный период времени мы были новаторами, потому что сделали попсу более высокого качества, чем у нас до этого было принято, в том числе по уровню текстов. Тексты Нюши в большинстве случаев метафоричны. Я, например, ее наставлял в начале: «Доча, многие люди не готовы к философии – поэтому давай попробуем поделить пополам». Как фильм «Матрица»: кто-то его воспринимает просто как боевик, а кто-то видит там философию такую, что утонуть можно. Я предлагал так: «В одном куплете приземли ситуацию немножко, конкретизируй – “ты и я, люблю тебя”, а потом – создавай космос». Примерно так и работали. Далеко не все это понимали и принимали. Но я считаю, что, несмотря на популярную направленность песен Нюши, они философичны и очень глубоки.

Первая песня у нас была «Вою на луну». Мы тогда еще не ориентировались, куда идем; не совсем понимали направление. Потом была песня «Не перебивай», которая ломала формат, – и нам все радиостанции отказывали в ротации. Пока мы не сняли клип. За месяц собрали миллион просмотров (для 2010 года в России это очень много), и тогда все начали ее крутить. Ну а после «Не перебивай» было «Чудо» – позитив, который должен был зарядить всех. При этом она была и музыкально очень круто сделана для того времени. Мы одни из немногих в стране, кто мог выработать свой звук.

Смысл «Чуда» мы круто показали в клипе – там был молодой человек-кукловод. Это близко многим девушкам – когда они понимают, что молодые люди ими манипулируют, и хотят избавиться от этого. Нюша написала эту песню еще совсем молодой. Я сам занимаюсь музыкой с 11 лет, а в 16 вышел на сцену в составе группы «Час пик» и сам писал для нее песни. Став гораздо старше, я понял, что, будучи мальчиком, писал о взрослых вещах, не понимая этого. Парадоксальная штука. У моего приятеля есть 14-летняя дочь, и она пишет такие проникновенные тексты, как будто у нее за спиной уже столько всякой всячины… Что касается Нюши, какие-то вещи возникали у нее, может быть, через призму других жизней. Пока человек молодой, пока он еще не перекрыт на 100 %, что-то приходит оттуда.

Я – перфекционист, и поэтому работа с треками Нюши была долгой и очень непростой. Я понимал, что у меня дочь с серьезным потенциалом. С уверенностью могу сказать, что если бы у нас были инструменты, она бы выстрелила гораздо сильнее. Она ж на английском языке писала тексты абсолютно здоровские, у нее практически без акцента произношение. Мы вели переговоры с лейблом Interscope – но для нас это было что-то неизведанное, и мы боялись потерять позиции здесь. Если бы мы знали зарубежный рынок или просто рискнули попробовать, может, было бы и по-другому – но сложилось так, как сложилось. Поэтому и альбомов всего два: если бы делали материал так, как сейчас делается, можно было бы хреначить несколько альбомов в год. Наверное, в этом есть и минус – многие вещи, над которыми мы парились, аудитории оказались не нужны.

Я считаю, что Нюша не совсем народный артист, скорее нишевый. Вроде это популярная музыка – но все равно не «Руки вверх!», не Егор Крид. Там есть тонкость. На мой взгляд, аудитория Нюши – люди с определенным взглядом на жизнь: одухотворенные, лояльные, демократичные по сути своей, доброжелательные, миролюбивые. И мы сами по себе такие. Поэтому одобрения от каких-нибудь экстремалов мы не ждем – нельзя же всем понравиться. Мы не «Ласковый май», чтобы вся страна с ума сходила. Хотя порой было ощущение, что у нас такая ситуация – мне кажется, это за счет того, что нас тепло приняла эстетская и профессиональная среда.

Я знаю, что после нас радиостанции и телевизионщики стали внимательнее относиться к чему-то более фирменному. Мы внесли свежую струйку. Я помню коллег, которые говорили: «Блин, надо под формат “Русского радио” подстроиться, чтобы меня взяли». Был случай, когда мне коллега приносил классный трек, а затем относил на «Русское радио» и возвращался с мыслью: «Буду переделывать, чтобы попасть под формат». Я говорил: «Ты же песню убьешь». Он отвечал: «А что делать?». В итоге он переделал, а аудитория песню не приняла. Мы дали больше свободы в творческом плане – когда мы начинали, так никто не делал из молодых в России.

Мне кажется, сейчас время, когда музыкальное эстетство мешает совпадать с аудиторией; интернет диктует свои правила. Дело в том, что когда аудитория готова к какому-то музыкальному явлению, его должен кто-то воспроизвести – опираясь на уровень аудитории, но с некими навыками музыканта. Таким был Сережа Кузнецов, который написал «Белые розы». Он не учился в консерватории, а был чуваком от сохи – но с музыкальной искоркой, с талантом, с народностью. Потому он и попал в подавляющую часть аудитории. Сейчас происходит то же самое: масса в большинстве своем проста, ей не хочется ничего такого эдакого. Но это простое все равно должно быть талантливым. Того же Кузнецова в свое время профессиональная среда поносила, композиторы говорили: «Фу, какая гадость». А сами шли и тайком дома пытались написать нечто подобное – но почему-то не получалось.

Интервью: Евгения Офицерова (2020)

Слава
Одиночество

В начале 2000-х композитор и продюсер Виктор Дробыш вернулся в Россию из Финляндии – и очень быстро влился в местную поп-элиту. Уже в 2004-м он руководил «Фабрикой звезд» – вместе с Игорем Крутым и сразу вслед за Матвиенко, Фадеевым и Шульгиным. Еще через несколько с легкой руки треш-шапито «Кач» Дробыш превратился в один из символов коррумпированности и дурного вкуса российской эстрады. Не факт, что заслуженно – пусть свой талант как бизнесмена Дробыш, пожалуй, реализовал более ярко, несколько великих песен он написал.

Неистовый монолог квазинезависимой женщины, страдающей без любви и не способной существовать без спутника, которому она, разумеется, «хочет покориться», песня «Одиночество» изменила карьеру певицы Славы, которая прошла с Дробышем весь свой творческий путь. Начинала она с R’n’B и даже записывалась в Лондоне с Крейгом Дэвидом, но после успеха «Одиночества» более или менее полностью переключилась на романтический шансон для взрослых. Будем честны: вряд ли бы эта песня оказалась здесь, если бы не фильм «Горько!», где Александр Паль и Валентина Мазунина пляшут под нее безоглядный танец большой России.

Виктор Дробыш

продюсер, автор песни

Успех всегда вырастает из труда. Даже когда сегодня персонаж взлетает за считанные месяцы, мы потом понимаем, что он до этого восемь лет просидел в андерграунде. Человек набирает багаж, эмоции – и ждет какую-то свою песню, которая станет олицетворением его славы. Когда мы со Славой впервые повстречались, она даже не была певицей: просто молодая веселая девчонка, в семье которой постоянно пели – и мамки, и тетки, и все вместе. Ей казалось, что если они на кухне поют, то, в принципе, они могут петь и в концертном зале. И вот между этим моментом, когда у нее возникло желание петь, и моментом, когда она вышла на сцену концертного зала – куда пришли люди, купившие билеты, – прошло лет десять, не меньше. Между этим были и «Попутчица», и другие классные песни; и «Золотые граммофоны», и съемки в фильмах. Но все это не приводило к народной любви в том ее выражении, что человек вместо того чтобы что-то купить для своей семьи, покупает билет на концерт Славы. Сегодня у нее такая любовь есть. Это, наверное, самый большой приз, который может получить артист – и приз этот во многом создан песней «Одиночество».

У меня была ситуация в жизни: я вдруг оказался один. Со мной такое редко бывает – обычно дом, семья, все время в тусовке. А тут вдруг дочка попала в больницу, и я отвез жену к ней. И думаю: «Чего мне домой ломиться? Меня там никто не ждет. Может, поиграть что-нибудь…» Настроение еще было такое – постоянно думал, как же там у дочки все закончится. И я что-то думал, сочинял – а потом написал на таком большом календаре: «Одиночество – сука», – и обвел раз двести. Прошло, наверное, полгода. Я искал телефон какой-то, стал этот календарь назад отлистывать. Смотрю – а на всю страницу написано: «Одиночество – сука» (смеется). Начал вспоминать, о чем это было, – и вот такое бывает, когда ты мелодию придумываешь вместе со словами; сразу, без размышлений. У меня в том офисе пианино стояло, я сел за него – и начал: «Одиночество – сволочь, одиночество – скука, / Я не чувствую сердце, я не чувствую руку». Причем еще подумал: «Какая-то хуйня, какую руку?!» Ну ладно, потом изменю. И так и не изменил – не придумал ничего лучше. Ну и дальше (напевает): «Я сама так решила, тишина мне подруга, / Лучше б я согрешила, одиночество – сука». Прекрасно!

Потом пришла ко мне одна певица. Я ей говорю: «Блядь, я такую песню сочинил! Мне кажется, прикольно. Можешь спеть? Куплет пока на ля-ля-ля, а припев уже со словами». Называть ее имя не буду – но поет она очень хорошо. И она спела эту песню – причем сразу же все как надо. И говорит: «Слушай, ну какое говнище! Ты на эмоциях какое-то говно написал». А буквально через час после этого приходит Слава. Когда Слава приходит, для меня это всегда праздник – нас пробирает хохотун, и заканчивается это обычно дружеской пьянкой, причем независимо от времени суток (смеется). В общем, она пришла, я говорю: «Наливай». Махнули, стали общаться. Я говорю: «Вот я сегодня песню написал, сразу со словами – мне казалось, крутую. А девушка пришла, спела – и оказалось говно». Она смотрит слова и говорит: «Прикольно, а мелодия?» Я ей поставил с телефона. Слава говорит: «Давай я спою». И спела. Я аж в мурашках весь. Сразу понял, что это хит.

Слава спрашивает: «А можно я куплет напишу?» Это был первый раз, когда я ответил: «Да, пиши». Ушла, звонит и говорит: «Я так волнуюсь – наверное, говно полное получилось». Я говорю – играй. И она начинает: «Каменная леди, ледяная сказка…» Ну пиздец! И все, после этого мы уже ее записали. Причем Слава пришла на запись больной – но у нее записываться лучше всего и получается, когда она болеет.

К моменту, когда «Одиночество» выстрелило, Слава подошла уже со своей манерой, со своей харизмой, со своей неувядающей любовью к музыке. Знаете, бывают такие люди – «телочки», а не девушки. Они говорят, мол, не хочу шубу, хочу петь; пусть Дробыш напишет. Она пришла, попела – за нее все оттюнили; иногда еще и спели за нее. Но потом-то надо уже суетиться: куда-то ездить, выступать на концертах, еще и бесплатно. И тут многие остывают, потому что становится понятно: весь этот блеск, который ты видишь по телевизору, – это достаточно тяжелая работа. Уж лучше шубу (смеется). К чему это я – Слава вообще не такая. Она прошла через все это говно – и не соскочила, а наоборот, решила внутренне: «Я все равно пиздец, как хочу быть певицей. Не надо мне ни самолетов, ни машин – хочу петь». И вот десять лет в ней все это укреплялось, оформлялось; появилась уверенность, манера, этот хрипловатый тембр голоса. И тут вдруг та самая песня – добро пожаловать!

В хите всегда есть магия. Ты можешь написать хорошую песню, но не угадать несколько позиций – и она не станет хитом. Это и выбор артиста, и аранжировка, и тональность, и даже сезон, когда она выходит, – все это может убить песню. Но иногда происходят чудеса. Вот песня «Я тебе не верю», которая вывела на новый уровень Григория Лепса и вернула Ирину Аллегрову на уровень дворцов спорта. Восемь лет она у меня лежала. Я пытался ее на английском делать, потом на русском с разными артистами; потом появился Лепс, потом Лепса записали вместе со Стасом Пьехой – все не шло, пока не появилась Аллегрова. А дальше был такой момент: в Финляндии ко мне заехал Сергей Архипов, в то время главный редактор «Русского радио». Я ему поставил песню. Он сказал: «Это чудо какое-то, но вот здесь гитара слишком тяжелая, сделай чуть потише». И это тоже сыграло роль в судьбе песни. Вот так все тоненько.

В «Горько!» я только кусочек с «Одиночеством» смотрел. Смешно получилось, да. Это хорошо, когда песня ползет, как зараза (смеется). Для меня большой показатель популярности песни – это использование ее в юмористических передачах, так что такое всегда приятно. Это значит, что песня становится более народной. Мне кажется, самая большая награда – это если лет через десять – двадцать песни будут жить и кто-то спросит: «А кто композитор?». А ему ответят: «Да не, это народная».

Интервью: Евгения Офицерова (2020)