Читать книгу "Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021"

2002

Вячеслав Петкун, Александр Голубев, Антон Макарский
Belle

Золотой век российского мюзикла длился совсем недолго – до конца 1990-х на такие постановки не хватало денег ни у продюсеров, ни у публики, а после «Норд-Оста» у жанра появились трагические коннотации. «Belle» – ария на троих об инфернальной страсти из мюзикла «Собор Парижской богоматери» – стала, кажется, единственной песней, перекочевавшей со сцены прямиком в золотой эстрадный фонд. Справедливости ради, дело тут не только в удачной локализации: франкофонный оригинал – один из самых коммерчески успешных синглов всех времен во Франции и Бельгии, а в исполнении дуэта Smash!! где пел юный Сергей Лазарев, «Belle» на французском была популярна и в России.

Антон Макарский

певец, актер, исполнитель роли капитана Феба де Шатопера

Когда продюсеры нашего мюзикла «Метро» сообщили, что они решили купить «Notre Dame de Paris», многие радовались – но я воспринял эту новость настороженно. Я к тому времени уже очень хорошо знал мюзикл и ту самую песню «Belle». Песня мне очень нравилась, крутилась у нас дома постоянно. Напрягся я по одному поводу: это очень красивая и качественная – но вместе с тем сложная в исполнении музыка. Там нужно обладать как актерскими, так и вокальными данными.

Когда проходил первый кастинг, я зашел в аудиторию и спел им несколько нот и кусочек песни. Режиссер сказал: «Не знаю, как там с остальными героями, но Феба мы нашли». В таком приподнятом настроении я находился до следующего прослушивания – оно происходило уже на сцене. Я вышел, абсолютно уверенно спел какую-то из песен своего персонажа, и мне сказали следующее: «Этот юноша абсолютно не годится». Меня даже не брали в третий состав. Главный режиссер хотел сделать из Феба солдафона; им не был нужен мягкий, лиричный тенор. Я просил только того, чтобы меня допустили до репетиций – там я собирался доказать, что и с таким тембром голоса можно быть большим мерзавцем. Меня спасло, что в меня поверила продюсер, Катерина фон Гечмен-Вальдек.

Эту песню долго не брали вообще никуда – но Катя фанатично верила в то, что раз нравится ей, обязано понравиться и другим. Сколько раз она слышала на радио слово «неформат» – я даже предположить боюсь. В итоге «Европа Плюс» решила поставить «Belle» в порядке эксперимента – и на следующий день Голубев и Макарский стали известны на всю Россию ([лидер группы «Танцы минус»] Петкун все же был звездой и до того). Точнее, не так – голоса Голубева и Макарского. Это случилось как раз перед летними отпусками и каникулами – и осенью, вернувшись, коллеги нам говорили: «Слушайте, как же вы нам надоели! Это невозможно – слышать вас раз в пять минут».

Надо сказать, что эти страшные слова, которые поют на протяжении всей песни три совершенно разных персонажа – про возможность отдать душу за ночь с объектом страсти, – они очень впечатляют. И тем сильнее, наверное, воздействие и мораль. Поэтому ни в коем случае, зная, что герои совершают наивеличайший грех, не должны разучивать эту песню в детских садах. Нельзя все это петь людям, которые не понимают, о чем речь. Конечно, это больная тема для меня – слишком много раз я сталкивался с тем, что люди вообще не задумываются о том, что это песня трех грешников, достигших апогея своего греха и готовых совершить самый страшный грех. Такова сила губительной страсти.

Интервью: Иван Сорокин (2011)

Катерина фон Гечмен-Вальдек

продюсерка мюзикла

Я из семьи, которая традиционно объединяла в себе музыку и театр. Несколько поколений моих предков были музыкантами и солистами Большого театра. Мой дедушка был народным артистом, известнейшим виолончелистом, а его дед был педагогом великих княжон. И я выросла на стыке музыки и театра. Поэтому в свое время решила, что мюзикл – самый очевидный жанр для России. Сегодня зрители перестают воспринимать не только оперу и балет, но даже и более понятный театр. Парадокс в том, что независимо от социального происхождения, уровня образования и культуры те же зрители способны легко воспринимать синтез этих жанров – в эстетике мюзикла.

Первым мюзиклом у нас стало «Метро», потому что в послекризисный 1999-й я поняла, что в стране начинается своего рода регресс, и в такой момент надо продемонстрировать людям, особенно молодым, что они могут не только высказаться, но и быть услышанными. «Метро» выбрали именно потому, что это не откровенный франчайзинг – иностранный проект, который взяли и перенесли, как McDonald’s; в каждой стране его можно было сделать по-своему и о себе, не меняя при этом сюжет. У нас в него была закачана реальная энергия поколения, которое вырвалось на сцену и заявило, что у него есть позиция. То есть это была не только культурная задача, но и социально-политическая.

С «Нотр-Дамом» была немного другая история. Я решила, что поставить «Чикаго» и «Волосы» можно всегда. А нам было важно, чтобы Россия, будучи новым и, как всем казалось, неподготовленным рынком получила не классический, нафталинный в хорошем смысле спектакль, не экспонат из музея американского мюзикла – а самое современное и самое актуальное, что сегодня есть в мире. Мы хотели сделать качественное шоу без купюр – чтобы было не хуже, чем на Западе. И у нас все получилось – и даже вышло лучше. Например, во Франции это был больше концерт, а у нас – спектакль. Мы сделали его более театральным, и все, кто находился на сцене, были участниками этого спектакля.

По условию авторов мюзикла все тексты и музыка должны были быть одинаковыми во всех странах. Они требовали дословного перевода песен. В Италии, в Англии, в Корее – везде в композиции «Belle» звучал текст «Я хотел бы открыть калитку в прекрасный сад по имени Эсмеральда» и так далее. Юлий Ким никак не мог сочинить верный текст и позволил нам организовать конкурс на перевод этой песни по всей стране. И нам прислали сотни вариантов, из которых я выбрала три. Я, как маньяк, месяц носила их с собой в сумке и пела их всем своим подружкам, всем знакомым, а порой и незнакомым людям – чтобы они выбрали один. Мне самой больше всех нравился текст Сусанны Цирюк, приглашенного режиссера Ростовского музыкального театра и Мариинки, – он был такой смелый, провокационный, но от изначального текста Люка Пламондона в нем не осталось ни слова. Я хотела убедиться, что я не ошибаюсь, – и все в один голос говорили, что этот текст их цепляет больше, чем другие. И я полетела во Францию, чтобы осуществить mission impossible – заставить Пламондона отказаться от своей поэзии.

Два с половиной месяца я убеждала продюсеров и авторов, что поэзия не может переводиться напрямую. И слава богу, Пламондон меня в этом целиком поддержал. А композитор Риккардо Коччанте, наоборот, противился. У нас была большая встреча, на которой они в итоге поссорились. Пламондон выбежал, хлопнув дверью, со словами: «Это мой текст, и я буду решать, как ему звучать по-русски». Я побежала за ним. Мы пошли с ним в кафе, и я ему построчно переводила текст Сусанны. Он поверил, что это будет хит. И, как видите, я не подвела.

Сначала ни одна радиостанция не брала у нас «Belle» – говорили, что это неформат. Радиостанции вообще ничего не понимают: они живут надуманными форматами, в результате чего вся страна сейчас слушает Стаса Михайлова. «Европа Плюс» никогда в этом не признается, потому что теперь они любят говорить, что они авторы этого успеха, – но они три месяца не хотели ставить «Belle» в эфир. И мы придумали такой ход – ставили песню вместо рекламного ролика. Каждую минуту нам засчитывали как бартерное время. А когда через три недели «Belle» стала гимном всей страны, они опомнились и стали крутить ее просто так, как и все остальные. В итоге была статистика, из которой следовало, что за все послевоенное время по количеству эфиров «Belle» уступала только какому-то хиту Юрия Антонова.

А Пламондон и Коччанте помирились на нашей премьере. И оба были счастливы.

Интервью: Мария Тарнавская (2011)

Любовные истории
Школа

Время продюсерских проектов, в которых худрук был важнее, чем исполнители, дало несколько групп для вечности – и куда больше названий, мелькнувших ненадолго и пропавших. «Школа» – меланхолическая баллада о том, куда уходит детство, – кажется, единственное, что осталось от группы «Любовные истории», зато осталось всерьез: на профильных мероприятиях вроде последних звонков ее будут исполнять еще долго. Собрал «Любовные истории» первый продюсер Алсу Валерий Белоцерковский, он же придумал клип о любовном треугольнике между учителем и двумя ученицами, по сюжетной конструкции и образу главной героини-лолиты изрядно похожий на «Зимний сон» его предыдущей подопечной.

Валерий Белоцерковский

продюсер, режиссер клипа

Группа «Любовные истории» была вашим следующим проектом после Алсу.

Да. Работать с компанией Universal я уже не мог и не хотел – для меня это был вопрос принципа. При этом у меня было очень много идей, которые воплотились с группой «Любовные истории». Та же песня «Школа», которая вошла в анналы нашей жизни, можно сказать.

Мое поколение и многие после него выпускались под песню «Когда уйдем со школьного двора». А потом появилась наша песня – и перевернула все. С этой песни и клипа, где публика впервые увидела Егора Бероева, впоследствии ставшего знаменитым, а тогда еще никому не известного актера МХАТа, «Любовные истории» и начались. Это красивая интересная история, светлая, которая продлилась почти двадцать лет. Состав менялся – около тридцати человек прошло через группу.

Как вы отбирали девушек?

Это не математическая формула – это химия. Я смотрел на девочку – или видел в группе, или не видел. И в итоге получился достаточно органичный коллектив абсолютно разных девочек. И тембрально разных, и внешне, и по возрасту, и по профессиональной подготовке. Майя Губенко к тому времени уже работала на бэк-вокале у Кайли Миноуг,[106]106
  Известно об этом только со слов Белоцерковского, который регулярно упоминает этот факт в общении с журналистами.


[Закрыть] а у кого-то не было не то что музыкального образования – там буквально с азов надо было начинать. Вот такой состав у нас был разношерстный во всех смыслах этого слова. Но я их увидел. Они до сих пор дружат, собираются и меня приглашают – и первый состав, и следующие поколения группы. Это как семья. Не все остались, кто-то ушел – но каждый Старый Новый год мы все собираемся и отмечаем. Именно в эту дату я объявил о кастинге.

А почему так часто состав менялся?

Потому что само понятие «девичья группа» имеет возрастной ценз. Девочки уходят в декрет, выходят замуж. У кого-то муж против [не хочет], чтобы они этим занимались. Много факторов, но в первую очередь это связано именно с возрастными изменениями. Прыгать в девичьей группе в 20 лет – это одно, в 30 – другое, а в 35 уже, наверное, и не очень правильно.

Вы как-то придумывали место для «Любовных историй» в общем контексте тогдашних девичьих групп?

Я делал так, как я слышу и вижу, и так, как никто на тот момент, наверное, не делал. Это не танцевальная в прямом смысле слова музыка, как у «Красок». Не хулиганская современная и моднявая, как у «Тату». Это романтичные, красивые, чистые песни, под которые еще и можно танцевать.

Группа «Любовные истории», наверное, не добрала своей популярности еще и потому, что я запустил этот проект в мае, а летом вышли «Фабрика звезд» и [другое музыкальное реалити-шоу] «Народный артист».[107]107
  «Народный артист» запустился в сентябре, «Фабрика» – месяцем позже.


[Закрыть] Естественно, они убили нас полностью. Нас не пускали на каналы: мы стали конкурентами. Мне радийщики открытым текстом говорили: если поставим, будем иметь проблемы с Первым каналом. «Русское радио» c ним сотрудничало по «Золотому граммофону», и даже несмотря на то, что песни у нас были приличные, они говорили: «Нет, [директор дирекции музыкального вещания Первого Юрий] Аксюта вычеркнет». И на «Золотой граммофон» мы попасть не могли, потому что априори было понятно, что Аксюта вычеркнет.

В «Фабрике» и в «Ассорти» [группе, которую собрали по итогам «Народного артиста – 2003»] не было души – это была такая дешевая жвачка. Матвиенко я считаю лучшим продюсером по мужской линии, но вот с «Фабрикой»… Он и дуэты пытался сделать, и девичью группу – но не чувствовал он, видимо, женское. А песни группы «Любовные истории» до сих пор живут: их знают все. А кто их поет, не знают – потому что они на дисках и кассетах у пиратов гуляли.

Вы помните, как впервые услышали песню «Школа»?

Ее принес композитор Витя Чупретов. Он ее многим предлагал, никому она не нравилась, а я вот сразу услышал ее в том виде, в котором она потом вышла. Я очень спешил именно с этой песней выйти до выпускных – и практика показала, что я был прав.

Я сделал две песни про школу, одну для Алсу – «Последний звонок» – и одну для «Любовных историй». Песня Алсу прекрасно идет на концертах, но она не вошла в анналы, под нее не выпускаются… А песня «Школа» стала визитной карточкой группы «Любовные истории». Так же как песня «Скажи, зачем» – ее до сих пор в караоке поют. Это не профессионалы оценивают – это народное признание.

А сюжет клипа тоже вы придумали?

Я не просто его придумал, я его сам снимал. Если с Грымовым в «Зимнем сне» я работал как режиссер-постановщик на площадке, помогал выстраивать актерские мизансцены – то здесь я уже был полностью режиссером. А помогал мне, когда я боялся работать с техникой, парень, которого я нашел, а сейчас его знает вся страна – [режиссер] Карен Оганесян. «Школа» была его первым опытом в Москве, после которого его заметили. Он вырос в большого мастера и сейчас снимает кино с лучшими артистами нашей страны.

В этом клипе, как и в «Зимнем сне» Алсу, тоже молоденькие девочки влюбляются во взрослого мужчину. Это для вас важный мотив?

Знаете, велосипед уже давно изобретен. Так же, как все эти истории, их не так много. Перечитайте Шекспира – больше, чем у него, историй в природе не существует. И я не вижу ничего страшного в том, что мы повторили тему. Там же сюжет другой, мы не скопировали ничего у себя.

В чем другой?

Это тоже про любовь… Вы что, не влюблялись в своих педагогов?

Нет.

Ну, вам не повезло.

Песни у «Любовных историй» очень женские. При этом в том же клипе «Школа» явно мужской взгляд: он фиксируется на декольте, на короткой юбке. Вы сами на кого ориентировались?

На людей. У всех людей одинаковые инстинкты и одинаковые рефлексы. Они по-разному у них проявляются. И вот вы говорите: для мужчин сделано, декольте, то-се… А вы, девушка, обратили на это внимание. Реакция у вас другая – но вы обратили. А задача-то и состоит в том, чтобы не проходили мимо. Главное, чтобы это не было пошло. И я горжусь тем, что все мои проекты – без ложной скромности скажу – отличались отсутствием пошлости и вульгарности. Ни одной девичьей группы не было в нашей стране, которая бы не испачкалась об эти две категории. А мы не испачкались. Мы чистоту соблюли до самого конца. У меня шесть сыновей, и если бы я делал гадость, пошлость и вульгарщину, как бы я потом смог их воспитывать правильно?

Расскажите, как вы общались с участницами группы. Про вас писали, что вы очень жесткий человек в рабочем плане.

Я всегда говорю, что продюсер не имеет права быть тираном, но диктатором он быть обязан. Диктатор – это человек, который поставил жесткие рамки и жестко требует их соблюдения. А тирания – это сумасбродство. Диктатор не накажет «ни за что». А тиран встал не с той ноги – и давай всем головы рубить. У меня такого не было. У нас был самый добрый коллектив – вам об этом лучше девчонки расскажут. Я могу рассказать только, что репетиции у нас всегда проходили до седьмого пота – но стоило только мне взять какую-то паузу, как девчонки начинали говорить: «А что это мы перестали, давай еще! Мы так соскучились по нашим репетициям!».

А была у девушек возможность расслабляться?

Они не напрягались. Они занимались любимым делом и получали еще за это деньги. О таком можно только мечтать – поэтому каждая из них была, как мне кажется, счастлива. Я сейчас убеждаюсь, что это были самые счастливые годы.

А в создании песен они участвовали как-то?

Конечно, и на записях, и на репетициях они предлагали свои варианты. Но как правило, после проб мы понимали, что то, с чем я приходил на репетицию, было более правильно. Музыкальный материал, который был у нас, не мог не нравиться. Они приходили к продюсеру, который делал музыку Алсу, и понимали, что это будет не как у Бритни Спирс, а романтичная музыка без пошлости и вульгарщины.

Вы знаете, как сложилась жизнь у ваших певиц?

Да, конечно. Про 30 человек вам рассказать?

Расскажите про первый состав.

Кристина [Стержнёва], самая младшая, – мать двоих детей, счастлива в браке. Оля Рыжик [Сидорова] живет в Израиле, сделала там студию, занимается творчеством. Женя [Гусейнова] вышла замуж, стала многодетной мамой, очень активно в православие окунулась. Майя живет в Твери.

То есть все скорее семьей занялись, а не музыкой?

Да. Только Сати [Казанова] ушла в карьеру, я с большой симпатией к ней отношусь до сих пор и очень рад за нее. Маша Кожевникова ушла в депутаты. И Наташа Подольская [сделала карьеру].

Альбомов «Любовных историй» нет в стриминговых сервисах. Почему?

Понятия не имею – я ушел из шоу-бизнеса. Последнее время мы работали только на гастроли, не делали ничего нового. И я не занимался продвижением, это было бессмысленно. Шоу-бизнес поменялся – он стал другим, и мне не интересен. Сейчас другие кумиры. То, что слушают мои дети, – я бы и музыкой это не назвал.

Интервью: Марина Перфилова (2020)

Григорий Лепс
Рюмка водки на столе

Запуск радио «Шансон» в 2000 году – недоосмысленная веха в развитии российской популярной музыки. Проблема была очевидна: с одной стороны, безусловно популярный у публики жанр, с другой – тематика и звук, которые отпугивали рекламодателей. С появлением радио жанр начал быстро меняться – и через несколько лет главными лицами русского шансона были уже совсем не «Бутырка» и «Воровайки»: теперь здесь пели не про тюрьму, а про любовь и непростой взрослый быт. Таким образом, эволюция шансона еще и отзеркалила траекторию общества, которое в 2000-х сосредоточилось на обустройстве частной жизни.

Одним из героев новой итерации жанра, которую потом назовут «постшансон», стал сочинец Григорий Лепсверидзе, для сцены радикально сокративший свою фамилию. К моменту записи «Рюмки» он проживал уже вторую жизнь на сцене – в середине 1990-х, после успеха песни «Натали» (ее уже в 2010-х очень удачно встроят в фильм «Горько!»), певец чуть не умер от осложнений, вызванных алкоголизмом. В этом смысле страсть в «Рюмке» явно подлинная, хоть песня и чужая – написал ее артист по имени Жека, который как раз за пределы традиционной шансонной ниши так и не вышел. «Рюмка» с ее бессмысленной многозначительностью, электрической патетикой и воющим надрывом – это рок как музыка толстых, песня на разрыв души и рубахи на груди. Их у Лепса таких потом еще будет много, но эта – первая и самая истовая.

Евгений Григорьев (Жека)

автор песни

Вообще-то, «Рюмка» – песня уровня любительской рок-группы. Я жил в Кургане и грешил по большей части слезоточивыми балладами типа «Ты меня не любила, я тебя любил, а ты мне как бы изменила и ушла, я лью слезы и рву на груди последние волосы». И «Рюмка» была нашей самой популярной балладой. К тому моменту, когда я показал песню Лепсу, ей уже было лет пять. Мы не дружили никогда, но записывались на одной студии – студии певицы Линды. Я писал свои рок-н-ролльные песни, а он – альбом «На струнах дождя». В перерыве между записями мы встретились, и я сказал: «Гриша, а у меня есть для тебя песня». Время было бедное, к тому же очень хотелось перебраться в Москву – поэтому я попросил у Гриши сумасшедшую по тем временам сумму в пятьсот баксов. Ну правда, денег таких у него не оказалось, поэтому он дал триста. И потом в каждом интервью говорил, что это было самое выгодное вложение в жизни. А в моей – самая выгодная продажа.

Мне совершенно было не жалко ее продавать. У меня аж под ребром в тот момент клокотало. Во-первых, я не сомневался, что Лепс станет известным. Во-вторых, отдавая песню, я точно знал, что этот человек с ней ничего плохого не сделает. И Григорий Викторович не подкачал – бочканул так, что страна встала на дыбы. Я, правда, год после этой сделки просидел в съемной квартире и смотрел черно-белый телевизор, который показывал только один канал – ТВЦ. Каждый вечер ближе к полуночи там шел музыкальный блок, и каждый музыкальный блок начинался с Лепса и моей «Рюмки водки на столе». Я сидел, слушал и понимал, что это единственный работающий ночью канал, что Москва – это мой город, что я здесь буду жить, буду работать, буду творить – и все у меня будет хорошо. Так все и вышло.

Когда мне говорят, что кому-то «Рюмка водки на столе» жить помогает, мне это непонятно. А то, как она помогает выжить мне, мне понятно очень хорошо. Периодически я прихожу в Сбербанк и получаю роялти – около 70 000 рублей на хлеб с маслом. Я испытываю по отношению к Григорию Викторовичу искреннее восхищение. Шоу-бизнес – это такая вещь грязная. Где-то могла выпасть моя фамилия, исчезнуть просто с диска – но благодаря Грише страна, так сказать, не забывает тружеников, которые не сидят на линии огня и не зарабатывают миллионы, но пишут вот такие песни.

Интервью: Наталья Кострова (2011)