Читать книгу "Чертополох и терн. Возрождение веры"

Эразм выступил один против всех.

Документальный факт (наличие поступка в биографии Эразма) написания трактата о свободной воле предусмотрен всем строем его мышления. В 1524 г. Эразм написал сочинение, которое именовалось «Диатриба». Диатриба есть жанр (или, точнее, стиль разговора) простонародной беседы, это публичная философская проповедь. Диатриба – это своего рода «мысли вслух», то есть тот почти фольклорный жанр, в котором прежде писались «Разговоры запросто», «Похвала глупости», «Нидерландские пословицы», да и «Оружие христианского воина» написано в этом жанре. Можно сказать, что приемы диатрибы используют христианские проповедники, и послания Павла – типичный прием диатрибы.

Любовь Брейгеля и Рабле к Эразму основана именно на тональности его сочинений; давно замечено, что «Нидерландские пословицы» Брейгеля написаны по следам сочинения о пословицах Эразма – не менее интересно то, что «Детские игры» Брейгеля написаны по следам эразмовского трактата «О приличиях для детей»; не будет преувеличением сказать, что Брейгель и Рабле сами работают в жанре диатрибы.

Диатриба Эразма есть рассуждение о свободе воли, оспоренное Лютером, написавшим в ответ «О рабстве воли», сочинение, вызвавшее очередную книгу Эразма «Гипераспистес», написанную в 1526 г.

Цитата из этой книги как нельзя лучше формулирует то, чем является прямая перспектива эстетики Возрождения.

«Свое рассуждение я называю Диатрибой и сопоставлением. Что может быть скромнее такого наименования? Я сам ничего не провозглашаю, так как занимаюсь предметом, который при новом обсуждении нельзя назвать ни нерешенным, ни сомнительным. Собираясь говорить с тобой, я отставляю авторитет короля, понтификов, соборов, университетов и древних ортодоксов, при помощи которого я мог на тебя нажать, даже если бы мои доказательства были слабее».

Человек сам по себе, как называл Эразма Ульрих фон Гуттен, может говорить только от себя, единственно от своего имени. И фактография, которая присваивает себе право утверждения от имени объективности, не может быть его оружием. Оружием христианского воина может быть единственно утопия и свободная воля.

5

Эразм Роттердамский, Томас Мор, Франсуа Рабле жили в разных странах, встречались нечасто. Рабле, например, Эразма никогда не видел, с Мором полемизировал заочно; Мор с Эразмом называли себя сокровенными друзьями, но их встречи были недолгими. Художник Гольбейн, нарисовавший много раз обоих, Эразма и Мора, ни разу не видел их вместе; нет двойного портрета, на котором Томас Мор и Эразм Роттердамский изображены рядом. Возможно, таким образом история уберегла нас от вопиющей фальши; фактограф Гольбейн был не в состоянии понять причину (да и сам факт) спора гуманистов. В их дискуссиях художник принял сторону короля. Эразм покинул Оксфорд, где виделся с Мором, отказался от университетской кафедры. Часто говорят про «круг Эразма», но в действительности общества единомышленников среди гуманистов Севера не напоминали знакомые нам по новейшей истории кружки. Ни кружок поэтов-символистов, который что ни ночь собирался в «башне» Вячеслава Иванова, ни компания сюрреалистов, ежедневно заседающая в кабаре «Вольтер», ни бражники из «Ротонды» никак не похожи на союз христианских гуманистов XVI в. Это не походило на современные интеллектуальные посиделки с вечным разговором о главном и ни о чем. О «главном» те люди думали в библиотеках, головы от книги не поднимали, выражали себя на бумаге, а не в болтовне; а кружка единомышленников как такового не было. Эразм скитался, какой тут круг? Существовал «круг» оксфордского просветителя, теолога и реформатора Джона Колета, впоследствии настоятеля собора Святого Павла, того Колета, который и соединил Мора с Эразмом, но в этом скорее заслуга университета и собора, официальных структур.

«Христианских гуманистов», ученых-просветителей, которые отмежевались от схоластов, но вместе с тем сохранили их проблематику – анализ Писания и науки одновременно, – было немного, и они были разбросаны по Европе, охваченной религиозными войнами и национальными распрями, крестьянскими бунтами и движением больших захватнических армий. Жили в разных странах: Рабле во Франции, причем скитался из города в город; Мор – в Англии; Эразм перемещался из Бургундии, Германии и Англии в Швейцарию, свою национальность определить затруднялся. И, однако, интеллектуальная связь их настолько крепка (Рабле в письмах называл Эразма отцом – см. письмо от 1532 г.), что сегодня мы можем говорить о том, что существовало особое учение, как существует школа Пифагора, академия перипатетиков или Платоновская академия во Флоренции. Северный Ренессанс – явление диффузное, в отличие от Ренессанса итальянского, и собрать представителей в одном месте было невозможно. Северный Ренессанс запоздал по отношению к своему итальянскому собрату, в отличие от последнего, носил не светский, а религиозный характер.

Итальянский гуманизм – это светские дискуссии в поисках синтеза античности и христианства; Северный Ренессанс светского характера не знал, оттого столь трагичны биографии гуманистов. Они были вовлечены в религиозную полемику и сами становились проповедниками, причем часто – помимо желания; были одиночками, а мечтали об общем плане развития человечества.

Эразм переводит заново Священное Писание, редактируя так называемую Вульгату, перевод святого Иеронима, который считался каноническим. Эразм редактирует латинский текст и издает текст Евангелия на греческом, что вызывает негодование всех. На этот труд у него уходит двенадцать лет, и, по его собственным словам, редакция перевода Иеронима стоила ему бо́льших усилий, чем Иерониму написание. Смысл поступка в том, что, согласно Эразму, национальные трактовки изначально неточного латинского перевода Иеронима усугубляют первоначальные неточности. Хотите следовать подлинной мысли Спасителя, а не католической догме? Извольте. Но тогда и впрямь обращайтесь к оригиналу. И Эразм учит греческий и иврит. Вы считаете себя христианами на основании культивируемого невежества нации? Это в вашем представлении и есть факт?

Но каково же было Томасу Мору в эпицентре этих противоречий! Мор занимал такой пост, что ни промолчать, ни остаться в стороне он не мог. На его глазах страна – его страна, Англия – отказывается от общей христианской доктрины и от общего закона, чтобы стать полностью авторитарной страной. Мор отказался принести присягу королю.

Его – великого Томаса Мора! – осудили за государственную измену, приговорили к сдиранию кожи заживо и затем к четвертованию; перед казнью, милостью короля, заменили вышеизложенное на отрубание головы. Он, как рассказывают, шутил на лобном месте, упреждал палача ни в коем случае не повредить его бороду. Сказал, в частности, и следующее: «Я гибну из-за того, что защищаю свободу совести, из-за того, что не считаю возможным, чтобы в руках одного человека сосредотачивалась мирская и духовная власть. Никто не имеет права принуждать человека действовать вопреки своим убеждениям».

Пока Мора судили, затем казнили, Гольбейн в это время расписывал ратушу в Базеле, циркулировал между Базелем и Лондоном. В Лондон вернулся после казни, и приключения на Тауэрском мосту, где выставляли отрубленную голову Мора, а приемная дочь Мора голову похитила, – все это, впоследствии даже увековеченное на картинах английских живописцев, Гольбейн пропустил. В Базеле художник держал семью, отчего-то не перевозил в Англию.

Единого взгляда на автопортрет Гольбейна достаточно, чтобы понять: это мужчина, относящийся к мастерству художника, как добротный ремесленник. В Лондоне – заказы, значит, едет в Лондон. Он в 1535 г. становится придворным портретистом.

Возрождение в Англии особенное; принято говорить, что английское Возрождение – это Шекспир. Но Шекспир написал про гибель Возрождения. И даже не так – Шекспир описал гибель неродившегося Возрождения – нет ничего, за что могло бы зацепиться сознание Гамлета, сразу из Средневековья сделан шаг в абсолютизм. А сладостная мечта о независимых княжествах, где цветут таланты и праздные кружки гуманистов предаются беседам, – это для сказочных комедий. Персонажи «Бесплодных усилий любви», король и его свита, удаляются в чащу леса, чтобы предаться размышлениям и ученым занятиям; они оставили двор, политику, злобу дня. Герой «Бури» Просперо удалился на остров. Аристократические герои комедии «Много шума из ничего» ведут философические дискуссии, отказавшись от суеты дворца ради лесной перипатетики – в этом сюжете Шекспир вспомнил о воспетом итальянцами высоком досуге; не с натуры написано, ничего похожего в английском обществе не существовало. И существовать не могло – любовь, уж если и случалась таковая при английском дворе, принимала гротескные формы ревнивой страсти королевы-девственницы. Того чарующего озорного чувства, что волнует героев новелл Боккаччо или фацетий Страпаролы, не встретишь в тяжелом Чосере – и нет в Англии этого переливающегося ожерелья рассказов о любви. Да и в голову никому не придет поставить неоплатонический вопрос: что есть любовь? И, главное, нет живописи, нет своего персонального пространства. Независимая перспектива невозможна там, где монарх держит в своей руке и власть, и веру.

Главным художником английского Ренессанса считается немец Гольбейн, весьма относительно наследующий южнонемецкую ренессансную традицию; собственно, английский Ренессанс – это Томас Мор – ему и отрубили голову.

6

Словосочетание «христианский гуманизм» – Томас Мор именно христианский гуманист – звучит, как утверждение противоречивой позиции: разве можно следовать вере в Бога и одновременно возвеличить человека? Мир, как часто напоминают проповедники, во зле лежит, и человек – сосуд греховный, гуманизм не может быть религиозным, а поиск рая на Земле вполне христианским. Наука есть постоянное сомнение, вера – незыблемый обряд; обряд и сомнение несовместимы. Тем не менее в истории европейской мысли существовали мыслители, именовавшие себя «христианскими гуманистами», они спорили одновременно и с властью светской, и с властью духовной. Города будущего, которые они оставили нам в проектах, напоминают одновременно и церковь первых христиан, и коммуну, и лабораторию ученого.

Причем утопии христианских гуманистов – не самый радикальный пример. Даже марксистское учение порой толкуют как вариант религиозной мысли: есть рай (это коммунизм), есть избранный народ (пролетариат), есть золотой телец, который следует повергнуть. При всей антиисторичности этой параллели она не бессмысленна. Задолго до утопии о «свободном развитии каждого, которое является условием свободного развития всех» возникла коммунистическая и одновременно католическая версия рая на земле – это «Утопия» Томаса Мора – такое сочетание, как выясняется из истории, вполне возможно.

Казарменную утопию Мора (дома на острове схожи до неразличимости, равное распределение работ, равное распределение благ, деньги отсутствуют; жены и мужья обязаны быть девственниками при вступлении в брак, нравственный долг является единственным побуждением к деятельности) осмеяли многократно. Интересно понять, почему автор, воспевший буйное веселье и неутомимое поглощение пищи, остроты на грани непристойности и вакхические потехи – почему Франсуа Рабле стал продолжателем Томаса Мора. Рабле тоже написал Утопию – он, как и Мор, тоже был защитником христианской веры и проповедником общества равных. Аббатство Телем, предложенное Рабле в качестве утопической картины жизни, казармой не назовешь. В аббатство принимали только красивых и правильно сложенных, обладающих веселым нравом и образованностью, и – что существенно для Рабле – доброй волей. На воротах аббатства Телем водрузили девиз содружества – «Делай что хочешь!». Само слово «Телем» по-гречески обозначает понятие «желание» или «воля», и сколь далеко, на первый взгляд, кажется такое игривое сообщество людей от коллектива, описанного Мором, где все подчинено не личной воле, но нравственной необходимости.

Существенно, однако, то, что «добрая воля», по Рабле, может побуждать лишь к нравственным желаниям. Ничего дурного свободный человек пожелать не может в принципе. Абсолютная свобода есть абсолютная нравственность, и это принципиально. В этом положении – глубокое понимание идеи Христа: поскольку зло есть несомненная зависимость человека от дурного (дьявола), то следовать добру значит стать независимым. Этот анализ свободной воли как Божественного промысла выводит проект балагура брата Жана (и серьезного автора книги) на уровень христианского богословия. В таком утверждении и полемика с протестантизмом (Лютер свободную волю отрицал), и с католической схоластикой (схоласты представили синтез познания и религии, в котором знания выполняли служебную функцию). Проблема свободной воли сделалась самой насущной в поворотный момент христианства – в век Реформации. Если можно освободиться от католической (генеральной) догмы и вооружиться догмой национальной, как далеко заведет национальная религия? Если освободиться от универсалий и довериться факту – то в чем будет состоять генеральная концепция жизни?

Можно сказать, что Рабле изображает некий «дворец для избранных». Здесь прообразом выступает Платоновская академия; существенно и то, что прекрасный дом, в котором человек не унижен бытием (а Корбюзье, вслед за коммунистами XX в., довел унижение бытием до гротеска), но возвеличен в ранг королей. Все в окружающем мире подчинено желанию телемита (так именовались жители аббатства): к его услугам плоды сада, музыкальные инструменты, обширная библиотека и знания, и удовольствия материальной жизни – Рабле не проводит меж ними резкую черту, обладание дарами мира включает в себя все разом. Брат Жан описывает распорядок дня телемитов: жители этого уникального аббатства предаются долгим беседам о философии и искусстве, они устраивают поэтические состязания, концерты, пиры, спортивные состязания – и (сам автор поражается тому, что у телемитов так устроилось) разнобоя в желаниях коллектива не возникает. Так, если один телемит говорит: давайте сегодня играть на лютнях, то всем телемитам сразу же хочется именно музыкальных занятий. То есть никто не принуждаем волей другого, но желания свободных душ находятся в вечном гармоничном соответствии. Но ведь и в реально существовавших монастырях все монахи разом исполняют один обряд – просто у телемитов речь идет не о молитве, но о творчестве, а побуждение к творчеству равно присуще каждой подлинно свободной душе, считает Рабле. Желание свободной души может лишь соответствовать желанию соседней с ней свободной души – противоречия быть не может, поскольку a priori основано на уважении к другой персоналии. Рабле описывает то единение свободных воль, какое мы можем сопоставить с категорическим императивом Канта, а также с христианским Раем или с коммунистическим проектом Маркса, где «свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех».

Существует мнение (его высказал историк Лефевр), что проект утопического аббатства, предложенный Рабле, является проектом «аристократического коммунизма». Лефевр объявил Рабле продолжателем Томаса Мора, а проект аббатства Телем, таким образом, становится теологическим вариантом коммунизма. В книге «Двойная спираль истории» Карла Кантора проведена параллель между Пантагрюэлем и его двенадцатью учениками (Панургом, Эпистемоном, братом Жаном, Эвсфеном, Гимнастом, Карпалимом и т. д.) – и Христом и двенадцатью апостолами. Автор «Двойной спирали истории» настаивает на том, что Рабле предложил проект поновления Завета, причем такой, который не имел ничего общего с нахлынувшей в ту пору на христианскую Европу Реформацией.

Сегодня, в годы кризиса другого «общего сценария» демократии, можно видеть, как генеральная идея распадается на множество узконациональных доктрин. Но вообразите Европу, объединенную христианской церковью, которая теряет авторитет – и тезис «нет ни эллина, ни иудея» терпит крах. Толкование посланий святого Павла – краеугольная тема диспутов; сегодня в том числе.

Именно в это время Ганс Гольбейн своими «объективными» портретами усиливает эффект номинализма – и универсальные проекты Томаса Мора и Эразма, Рабле и Иоганна Рейхлина оказываются под угрозой.

7

Рабле, Мор, Эразм, Микеланджело и Брейгель понимали равенство по-разному, хотя соглашались в главном: не принимали порабощения догмой и подчинения одним человеком другого. Мор видел равенство в общем труде, и человек был принужден (по Мору) к труду общим нравственным долгом. Рабле же считал, что созидание находится в природе человека, и если индивид свободен, труд станет не обязанностью, но творчеством. Брейгель, подобно Рабле, утверждает, что свободный труд есть потребность, и жизнь в коммуне не нуждается в регламенте – регламентом становится природа. Согласно Микеланджело, каждый человек есть участник общего космического восстания, переводящего христианское учение в титаническое усилие по освобождению рода от зависимости и трудовой повинности. Мировая республика, изображенная Микеланджело в сикстинском проекте, формирует свою историю согласно замыслу Бога – но по собственному сценарию. Эразм, оспоривший лютеранские доктрины принуждения воли к религиозному повиновению, во многом стал учителем для Рабле и для Брейгеля.

И последние десятилетия Ренессанса, когда империи еще не уничтожили республиканский проект, не похоронили утопию, прошли в свершениях этих последних христианских гуманистов: Рабле, Брейгеля, Мора, Микеланджело. Как не вспомнить девиз Телемской обители – стихотворный девиз, ибо веселая книга Рабле изобилует серьезнейшими стихами:

 
Входите к нам вы, кем завет Христов
От лжи веков очищен был впервые.
Да защитит вас наш надежный кров
От злых попов, кто яд фальшивых слов
Всегда готов вливать в сердца людские.
 

Это призыв к обновлению Церкви, но вовсе не в духе Реформации, напротив. Телем есть образец совершенной раскрепощенности и абсолютной личной воли – столь ненавистных для протестанта свойств. Брат Жан специально настаивает на том, чтобы каждый пункт монастырского устава был изменен до совершенной противоположности – если обычные монастыри запрещено покидать, то Телемскую обитель каждый может оставить, когда ему вздумается; если монахам обычных монастырей запрещен брак, то телемиты вольны заключать брачные союзы и любить друг друга, в том числе и физически, и так далее.

Часто возникает вопрос: если бы не щедрое меценатство Грангузье – на что жили бы телемиты? Как появлялись бы их наряды, мебель, еда, музыкальные инструменты? Одно из крыльев Телемского аббатства отведено для проживания свободных (тоже свободных!) ремесленников – там работают (пока хотят и непринуждаемо!) швеи и краснодеревщики, повара и каменщики. Сами телемиты предаются высокому досугу – совершенно в аристотелевском смысле этого слова; они – творцы высоких идей. И вот возникает вопрос – а если бы не Грангузье, как такое было бы возможно? В случае равенства, предложенного Мором, все понятно: все люди обязаны работать, каждый на своем месте, золото – презренно (на острове Утопия в золотые цепи заковывали преступников); но телемиты не отказались от роскоши – они шокировали роскошью пуританское воспитание.

Впрочем, труд по необходимости на острове Утопия не устраивал многих читателей Мора; поскольку весь план представал химерическим, то от принуждения к труду хотелось отказаться в первую очередь.

Несколько гротескно преподнес план островной республики Гонзало, шекспировский персонаж из пьесы «Буря», друг Просперо:

 
Я отменил бы всякую торговлю.
Чиновников, судей я упразднил бы,
Науками никто б не занимался,
Я б уничтожил бедность и богатство,
Здесь не было бы ни рабов, ни слуг,
Ни виноградарей, ни землепашцев,
Ни прав наследственных, ни договоров,
Ни огораживания земель.
Никто бы не трудился: ни мужчины,
Ни женщины. Не ведали бы люди
Металлов, хлеба, масла и вина,
Но были бы чисты. Никто над ними
Не властвовал бы…
 

Такое предложение анархического государства, ликвидировавшего неравенство за счет возвращения к природе, стало единственной реакцией Шекспира на моровскую утопию, которую он отлично знал. Бесполезность плана Гонзало самоочевидна, хотя это и не вполне пародия на «Утопию» Мора. Просто остров волшебника Просперо (утопия Шекспира) существует вне истории, на острове не строят, а пребывают.

Однако обитатели аббатства Телем трудились, и трудились ежечасно – они творили. За счет чего высокий досуг возможен? Ответ на каверзный вопрос проще, чем кажется вначале. Собственно, Маркс предсказывал возникновение коммунизма на плечах промышленных революций и организации машинного труда, на основании прогресса, который будет достигнут при капитализме. Освободившийся пролетариат (по Марксу) не только потому становится свободен, что присваивает себе орудия производства, но также и потому, что технический прогресс делает эти орудия производства автоматическими. С киркой и мотыгой коммунизма не построишь – можно построить лишь Беломорканал.

Гаргантюа (Бог Отец пятикнижия Рабле) выступает в роли технического прогресса. Утопический план Рабле (вернемся к термину «аристократический коммунизм», сколь бы странно он ни звучал) основан на творческом характере свободной личности и единой для всех веры в добрую волю.

Это утопия, конечно же, это выдумка, несбыточная мечта – так не может быть в действительности! Никогда не существовало ни острова волшебника Просперо, ни аббатства Телем, ни Дон Кихота, ни Гаргантюа, ни острова Утопия!

Но все-таки что-то было.

Так случилось однажды: существовала Флорентийская республика, где правил философ и создал двор, состоящий из философов, поэтов и художников, – да, так и было! В несовершенном феодальном обществе, где была и бедность, и бунты чомпи, несмотря на окружающую объективную реальность, на небольшом пространстве итальянского города лучшие умы человечества – Марсилио Фичино, Лоренцо Валла, Леонардо да Винчи, Пико делла Мирандола, Микеланджело Буонаротти, Анджело Полициано и Сандро Боттичелли придумывали, как устроить совершенный мир. Они постарались минимизировать угнетение, и если вспомнить, что именно в конце концов вменили Лоренцо как нарушение закона (правитель города продал здание, где должен был быть приют, и напал на соседний город Вольтерра), – то по сравнению с иными правителями иных земель Лоренцо можно назвать едва ли не праведником. Флорентийские мудрецы называли себя гуманистами, они утверждали, что существует «совершенный человек», который воплощает вселенную. Давайте, говорили они, опишем свойства такого человека. Он должен быть добродетелен, но упорен в борьбе со злом; он должен следовать христианским заповедям, но не быть фанатиком; он должен научиться сомневаться во всем, чтобы крепче верить в истину. Им ясно виделась преемственность от гармоничной античности – к собственным штудиям: академию философии назвали платоновской, и мудрецы прогуливались, подобно античным перипатетикам, по тосканским холмам, рассуждая об идеальном мире. Логика Платона плавно перетекла в беседу Фичино и Полициано, из нее родились картины Боттичелли – что может быть логичнее? Альберти рисовал планы идеального города – и такой город строили.

Правление Медичи длилось двадцать три года. А мнилось – создают мир, неуязвимый для тлена.

Эпох, подобных Высокому итальянскому Ренессансу, в истории человечества немного – проект Ренессанса был стремительно отодвинут в сторону практикой империалистической истории. Человек, понятый как космос, перестал интересовать правителей, чья задача в присвоении земного шара и космоса – на тех же основаниях, на каких порабощают отдельного человека. Достаточно написать въедливый портрет купца и доказать, что он равен Томасу Мору как персонаж, – и мир уже у твоих ног. Земной шар подчинен, это уже не абстракция: можно весь шар обогнуть и взять себе все. Гуманист Гамлет, тот говорил так: «О боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства», но императору Священной Римской империи нужно было значительно больше. Великий насмешник Рабле описывает аппетиты завоевателя Пикрохола следующим образом:

«…вы захватите все суда и, держась берегов Галисии и Португалии, разграбите все побережье до самого Лиссабона, а там вы запасетесь всем, что необходимо завоевателю. Испанцы, черт их дери, сдадутся, – это известные ротозеи! Вы переплывете Сивиллин пролив и там на вечную о себе память воздвигнете два столпа, еще более величественных, чем Геркулесовы, и пролив этот будет впредь именоваться Пикрохоловым морем. А как пройдете Пикрохолово море, тут вам и Барбаросса покорится… […]

Вы не преминете захватить королевства Тунисское, Гиппское, Алжирское, Бону, Кирену, всю Барбарию. Далее вы приберете к рукам Майорку, Менорку, Сардинию, Корсику и другие острова морей Лигурийского и Балеарского. Держась левого берега, вы завладеете всей Нарбоннской Галлией, Провансом, землей аллоброгов, Генуей, Флоренцией, Луккой, а там уж и до Рима рукой подать. Бедный господин папа умрет от страха. […]

– Завоевав Италию, вы предаете разграблению Неаполь, Калабрию, Апулию, Сицилию, а заодно и Мальту».

Это, конечно, гротескное описание императора – но написано с натуры.

Наступила пора империй, передела земель, передела народов. Эстетика – несмотря на вселенские аппетиты императоров – вселенской быть перестала. Так случилось по той простой причине, что конфликты императоров с папами и спор национальных вариантов христианства с католичеством исключали единую эстетику и единую этику.

Универсалии эпохи Возрождения, которые казались неоспоримыми для Боттичелли и Микеланджело, были успешно разъяты на части номиналистами, и мыслители от Оккама до Бертрана Рассела, от фон Хайека до Фуко показали, что единого блага для всех нет. Дискурс разъят на бесчисленное количество нарративов, пользуясь терминологией тех, кто отменил утопию Ренессанса. И спустя пятьсот лет после Ренессанса на ту эпоху оборачиваются лишь как на одну из школ, и мысль о том, что ренессансов могло быть несколько, что идея Ренессанса себя не исчерпала, выглядит смешной.

Отмена ренессансной эстетики принесла больше бед, нежели война; оказалась опасней, нежели ложь правительства. Это означало буквально следующее – отныне для германского крестьянина и английского землепашца не существует общей морали. Пришла череда бесплодных крестьянских войн, затем настала пора безумных войн религиозных. Пришел протестантизм, превративший христианство в набор национальных верований – и ничего не осталось от генерального утверждения Сикстинской капеллы.

Грюневальд оставил образ замученного Христа в беспросветной ночи, а портретист-номиналист Ганс Гольбейн написал короля Генриха VIII. И так все кончилось.

На закате Ренессанса на сцену истории вышли Эразм и Микеланджело, Мор и Шекспир, Рабле и Брейгель. Смеясь и плача, подвели итог республиканской утопии, они оспорили националистическую концепцию Лютера, они высмеяли попов и королей, они утвердили идею общества равных, концепцию добродетели, понятой как выражение свободной воли. Еще раз, после итальянских гуманистов, произнесли в полный голос: истина и благо не бывают национальными, но могут быть только общими, для всего человечества. Правда не бывает одной для одного и другой для другого; правда – едина для всех. Достоинство человека есть неприкосновенная драгоценность, поскольку достоинство заключается в том, чтобы признать ближнего равным себе, не угнетать, не властвовать.

В драме «Сэр Томас Мор» (загадочное сочинение семи авторов, одним из которых называют Шекспира, выражает то сокровенное почтение, которое английские интеллектуалы испытывают к своему мученику) в уста Томаса Мора вложены следующие слова:

 
Что, если вам придется
Изгнанниками стать и жить чужими
Во Франции, в Германии, Фландрии,
И там найдете варварский народ,
Что встретит вас насилием ужасным,
Нигде не даст вам места на земле,
Ножи приставит к горлу и пинать
Вас будет словно псов,
Понравится ли вам такая встреча?
 

Люди станут в подлинном смысле слова людьми, только будучи абсолютно свободными и живя единой семьей – этому учат и Мор, и Эразм, и Рабле.

Лучшего наследника итальянский гуманизм получить бы не смог.

Было ли сделанное Эразмом, Мором и Рабле – несбыточным идеалом?

Мор был обезглавлен, Эразм почти забыт, а последними словами Рабле, умершего в нищете, были слова «я иду искать великое Быть Может». Пройдет немного времени, и за эту же работу возьмется Гете. А потом Маркс. И потом ван Гог. Их тоже забудут; во всяком случае, их «поиски абсолюта» станут весьма быстро не нужны – социокультурная эволюция ищет отнюдь не абсолютные, но промежуточные ценности, которые обменивает на иные в процессе ротации поколений. Это ведь утопия – соединить античную свободу и христианское служение.

Однако так именно и движется история: от христианского гуманиста – к христианскому гуманисту. И никак иначе.

8

Надо отважиться на обобщение. Возрождение – это утопический проект человечества. Не случайно, но абсолютно закономерно Возрождение выразило себя через утопии – «Утопию» Томаса Мора, Телемскую утопию Рабле, утопическое представление об истории человеческого рода Микеланджело, утопии Боттичелли и сказки позднего Шекспира, Дон Кихота Сервантеса и моральные императивы Эразма, утопические коммуны Брейгеля и Платоновскую академию Фичино, город справедливого правления Лоренцетти и трактаты о свободе воли Лоренцо Валлы.

Возрождение – это социальная утопия, мечта о справедливом обществе равных граждан, посвятивших себя высокому досугу, живущих не стяжательством и приобретательством, но ради идеалов духовного общения и милосердия. Возрождение – это утопия, обещающая людям такое общество, в котором категория прекрасного станет эквивалентом общественного блага. Возрождение – это утопия, которая возвышает законы искусства до правил управления, которая утверждает, что красота обязательно моральна. Возрождение – это утопия, которая представляет всю долгую историю человеческого рода как единый процесс, связанный общей идеей, единой парадигмой. Суть этой исторической парадигмы, этого парадигмального проекта – свобода индивида. Свобода есть самоосуществление гармоничной личности, которая не оппонирует Богу, но является воплощением чаяний Господа, поскольку Господь сотворил человека по своему образу и подобию и указал человеку стать моральным и тождественным самому себе.

Возрождение не есть отрицание христианства и не есть оспаривание Завета, но утверждение Завета – как закона истории.