Читать книгу "Чертополох и терн. Возрождение веры"

Вергилий – фактический наставник в определении грехов и, соответственно, в построении гипотетического государства: у него имеется римский опыт.

Поэтому Вергилий и взят в вожатые. Вместе с Данте они обдумывают, как обустроить жизнь живых, как должно выглядеть государство. Причем авторитет Вергилия обоснован для Данте двумя обстоятельствами (помимо поэтического гения): Вергилий – любимый поэт императора Октавиана, и Вергилий – символический представитель Аристотеля. До того как создать «Комедию», Данте написал трактат «Пир», в котором обосновал существование двух авторитетов: римского императора и Аристотеля, которого Данте именует Философ. Трактат «Пир» остался незаконченным, точнее, едва начатым – он попросту растворился в «Комедии»; художественно он гораздо слабее, а теоретически нужды в нем уже не было, но намерение Данте обозначил полновесно – «преподать урок, которого никто другой преподать не может». И вот именно в «Пире» сказано, что есть Философ и римский император, они и являются божественными учителями. Обе эти ипостаси как бы слились в Вергилии.

Учреждение общего миропорядка – в представлении Вергилия – выглядит столь же противоречивым и смутным, как и идея Данте о мировой монархии. Внутренние несоответствия политической конструкции Данте в своей родословной имеют туманные взгляды Вергилия; речь идет не об умолчании или незавершенности мысли, но именно о неувязках, принципиальных противоречиях. Вергилий вроде бы миролюбив, но радуется победам римского оружия и гордится военной мощью Рима; Вергилий с ненавистью относится к междоусобицам и славит идею миродержавности Рима, но будто бы против внешних экспансий. Как возможно сочетать эти противоречия, из текстов Вергилия неясно. Идея римского владычества в произведениях Вергилия конкретна, но подчас принимает черты утопии: поэт грезит о золотом веке, о времени, когда все народы миролюбиво сольются в единую империю (о коей речь заходит еще в «Буколиках»), но эта империя, разумеется, будет Римской, а не абстрактной. Путешествие Энея, в отличие от путешествия Одиссея, который едет к жене, имеет цель государственную, он ищет землю, где возникнет величайшая держава:

 
…Отыщите древнюю матерь!
Будут над всею страной там царить Энея потомки,
Дети детей, а за ними и те, кто от них народится.
 

Октавиан Август чтит своего поэта за прославление императорской власти, и на протяжении всего творчества Вергилий славит дух Рима. Если в поэме «Энеида» есть центральная идея, то она связана не с судьбой Энея (и, тем более, не с его личной любовью: таковой просто нет), но с бессмертием идеи Рима. Эпитет «Вечный» основан на божественном предначертании.

Данте вовсе не думает скрывать, что его ведет та же страсть, что и римского поэта, и героя поэмы, Энея, а именно: стремление к целостному миропорядку. Данте естественно отождествить с Энеем: сцены в Аду, куда Эней спускается за Анхизом, сомнений не оставляют. Анхиз, демонстрируя Энею души усопших, исполняет роль Вергилия по отношению к Данте, здесь заимствование прямое – но существует родство Энея и Данте в главном: в цели путешествия, поставленной путнику. Эней должен основать новое царство взамен разрушенного. И Данте тоже должен найти основание нового миропорядка взамен утерянного. Данте золотым веком считает мировую монархию, но не языческую, как Вергилий, а христианскую; в чем отличие христианской монархии от языческой, сказать, исходя из текстов Данте, невозможно. Нет ни единой строки, обещающей прощение или милосердие грешникам, но малейшая провинность по отношению к воле императора, который представляет райскую волю, неминуемо ведет к адским мукам. Сопрягая идею мировой империи (золотого века, олицетворенного империей) с христианской идеей, Данте создает столь же противоречивую политико-религиозную конструкцию, как и его духовный учитель. Еще со времен «Пира» (там этой теме посвящено два абзаца) Данте последовательно вносит причудливые предложения, на основании которых поэта в XX в. некоторые зачислили в коммунисты. Фраза «…чтобы между ними царил мир, которым наслаждались бы города, где любили бы друг друга соседи, в любви же этой каждый дом получал в меру своих потребностей, и чтобы, удовлетворив их, каждый человек жил счастливо, ибо он рожден для счастья» («Пир», IV, IV, 4) интерпретируется в марксистском духе. Такое прочтение, разумеется, далеко от дантовского понимания государства. Первое и базовое положение Данте – это установление на Земле единого всесильного единовластного Рима. «…для устранения междоусобных войн и их причин необходимо, чтобы вся земля и чтобы все, чем дано владеть человеческому роду, было Монархией, то есть единым государством, и имело одного государя, который, владея всем и не будучи в состоянии желать большего, удерживал бы отдельных государей в пределах их владений…»

Это, совершенно здравое в эпоху усобиц, желание вызывает, однако, некоторые опасения, когда узнаешь, что император своей властью, данной ему от Бога, контролирует все человеческие воли вообще. «Всякое искусство и всякое человеческое действие в известных пределах ограничены императором (…) Так что можно было бы сказать об императоре, если угодно образно представить себе его обязанности, что он – как бы всадник, объезжающий человеческую волю» (Пир IV, 9).

Верховный авторитет дарован императору непосредственно Богом, но как состоялся этот акт передачи верховных полномочий, Данте умалчивает; если из Библии нам известно о передаче Моисею заповедей на горе Синай или о рождении Сына Божьего, который пришел исполнить Закон отца, и эти события сугубо конкретные и задокументированные, то, в случае императорской власти, воплощение в ней Божественной воли недоказуемо. Но, однако, несомненно.

Данте помещает Гуго Капета в Чистилище, и родоначальник династии Капетингов в XX песни Чистилища объясняет, что является помехой для полноценного императорского управления: жадность отдельных князей. Волчица в бестиарии Данте, то есть жадность местных князей, должна быть уничтожена, и тогда утвердится гармония. Капет подтверждает:

 
Я был Гугон, Капетом нареченный,
…
… уже сжимала
Моя рука бразды державных сил,
И мне земель, да и друзей достало,
Пока мой род …
Не схоронил стыда, …
… он начал хитрости плести
И грабить;
…
Я вижу время, близок срок ему, —
И новый Карл …
… без войска, многих он поборет
Копьем Иуды; им он так разит,
Что брюхо у Флоренции распорет.
 

Планы касательно Флоренции были Гуго Капету неведомы, их вложил в уста Капету Данте. А что касается логики рассуждения короля, то уместно привести исторический анекдот, повествующий о диалоге Гуго Капета с графом Перигорским, Адальбертом. Желая прекратить усобицы и обуздать притязания, Капет задал Адальберту вопрос: «Кто тебя сделал графом?» На что граф ответствовал: «А кто тебя сделал королем?» И, хотя такая логика в обсуждении миссии императора неизбежна, Данте ее избегает.

Из текста поэмы понятно, что роль папы и Церкви становится условной. Для папы не остается сферы, в которой он мог бы применить свои таланты – все уже занято. Естественный разум, по Данте, подчинен Философу (и над ним не властен даже император), а воля человека формируется императором. В этом пункте у всех толкователей Данте (см. Жильсона, например) возникает вопрос: но коль скоро именно человеческая воля регулирует применение естественного разума, то до каких пределов распространяется власть императора? И этот вопрос тем более существенен, что Бог передает свои полномочия императору и в других посредниках не нуждается. Соответственно, вера как производное от воли и разума переходит в ведомство государства как бы сама собой.

Жильсон отметил важную особенность мышления Данте – его постоянную потребность в учреждении авторитета; причем выбор авторитета весьма зависим от иерархии. Так, при смене кругов Ада и Чистилища, при смене уровней Небес Данте постоянно нуждается в новом вожатом, ответственном за конкретное место. Новый местоблюститель (Вергилий, Беатриче, Бернар Клервоский) уравновешивается внутри определенных страт соответствующим распорядителем. Так, среди философов главенствует Аристотель, святой Фома отвечает за умозрительную теологию, а Бонавентура за теологию любви. Потребность в иерархии соответствует общей конструкции – все устроено именно так: по кругам, секторам, поясам и уровням – и в каждом сегменте мироздания имеется свой распорядитель. Такое членение мироздания, открывшееся поэту, опрокинуто в реальность – и должно быть отлито в форму государства, то есть Римской империи.

В этом пункте у того, кто наблюдает за строгим распределением обязанностей в этой казарменной гармонии, может возникнуть вопрос: а как же прекрасная Донна? Где же здесь место для той самой Беатриче, которой была посвящена первая книга – Vita Nuovo? Попутно читатель может узнать, что Данте порывает с dolce stil nuovo и утверждает иной стиль, который называет эпитетом «прекрасный» (lo bello stile). Оказывается, «прекрасный стиль», опровергающий «сладостный стиль», Данте заимствует у Вергилия, о чем прямо сообщает (Ад, 3). В чем состоит «прекрасное» и чем новый стиль отличен от того «сладостного» стиля, который Данте некогда утверждал вместе с Кавальканти, станет понятно очень быстро.

Вся конструкция, возведенная Данте (это подчеркивается стократно, едва ли не в каждой песне), пронизана тождествами и логическими параллелями:

 
Как в каждом небе дивное сродство
Большого с многим, с малым – небольшого,
Его связует с Разумом (…)
 

Фактически Данте строит мировой порядок столь же последовательно и строго, как Платон свою «Республику»; но вот проблема – Платон в казарменно и справедливо организованной республике не находит места для обычной человеческой любви, это чувство сводится в республике Платона к физиологическим отправлениям, которые регулируются социальными правилами. Но ведь Данте не может довольствоваться физиологией, невозможно такое представить! И действительно, для Данте Любовь значит нечто иное.

Для Данте – миропорядок включает в себя не только членение на Ад, Чистилище и Рай, но и господство императора над земными выгодами и страстями; все это вместе воплощается в Любви. Как именно Любовь господствует над мелкими страстями – это вопрос не только теологический, но и (в Земной ипостаси Любви) чувственный. Почему Любовь воплощает именно императорскую власть (а не, скажем, власть возлюбленной над любимым в традиции трубадуров), это также не ясно. Но для Данте таких вопросов на девятом уровне небес вовсе не существует. Любовь, по Данте, есть не что иное, как закон миропорядка, это такой же идеальный закон или идеальный образ, как золотой век у Вергилия. Но, как бы идеален этот образ ни был, его строительные функции налагают определенные обязательства на образ Беатриче. Та Любовь, что «движет солнце и светила» – это закон, а не личное чувство, и в этом законе нет неоплатонического единения личного и надличного. То, что неоплатоники приписали Данте спустя столетия и что описывается мистическим сочетанием Любви Небесной и Любви Земной, в поэме Данте отсутствует. И в этом – глубокое, фундаментальное непонимание неоплатониками Данте, которого они часто именуют своим кормчим. Именно Земной Любви, которая образовала бы с Небесной Любовью неслиянно-нераздельное единство, в образе Беатриче нет. Тот факт, что Беатриче никогда не была земной возлюбленной Данте в том смысле, какой вкладывает в эти слова провансальский трубадур или Гвидо Кавальканти, принципиален для текста «Комедии». Любовь Данте не связана с земным чувством вовсе, принципиально не связана; это вовсе не человеческое чувство, но надличное. Любовь в политико-религиозной конструкции Данте именно потому бессмертна, что она никогда в земных эмоциях и не существовала, ее закон можно лишь прозреть через земную ипостась. Но закон этот – надмирный.

Любовь для Вергилия (если только отношения Энея с Дидоной можно именовать этим словом) послужила поводом для строгих государственных сентенций, внушенных Энею божеством: следует покинуть женщину, отвлекающую от государственных свершений, и следовать путем славы. «Женщины раб, ты забыл о царстве и подвигах громких?» Перевод не вполне точен: в оригинале uxorius, «любящий муж» (образ «раба женщины» есть у Проперция, Тибулла и Овидия, не у Вергилия, хотя по сути «любящий муж» в данном контексте равен «рабу женщины» – так видят Энея со стороны). Как ни странно, буквальный перевод усугубляет проблему: «любящий муж» забывает о любви, когда Меркурий (ранее Юпитер) напоминает ему о долге перед потомками – но что есть долг перед потомками? Никаких потомков у Энея еще не существует, он именно бежит от женщины, с которой мог бы создать потомков, и с этой точки зрения призыв Меркурия нелеп. Речь идет о государстве, которое необходимо создать. И тем самым любовь противопоставлена государственному интересу.

Эней, разумеется, думает именно о царстве и, когда оправдывается перед Дидоной, мол, его упрекает тень отца, – то лукавит. «Тень отца» желает восстановления могущественного царства, это совпадает с призывом Юпитера и выражается в словах «сила и слава». Эней выглядит некрасиво, хотя Вергилий и прибегает к уловке: с Энея вина мягко снимается, Энею словно не хочется делать выбор (Italiam non sponte sequor, «я не по воле своей плыву в Италию»). Данте усвоил прием «снятия ответственности в силу непреодолимых обстоятельств» от Вергилия – так его дружба с Кавальканти ставится именно в положение любви Энея к Дидоне – и рад бы дружить, но коль скоро мой «первый друг» не верит в бога и не чтит Вергилия, то сами понимаете. Мимоходом стоит обратить внимание на феномен «выбора Энея» в «Сиде» и «Гамлете»: выбор, который осуществляет Сид в драме Корнеля – это личный выбор, не навязанный богами; что касается Гамлета, то он вовсе подвергает указание призрака сомнению и желает убедиться во всем самостоятельно. И Сид, и Гамлет – индивидуальности, любящие и ставящие любовь выше всего; следование долгу потому заставляет их идти против любви, что, не совершив рокового поступка, они стали бы недостойны любви. Эта неразрешимая экзистенциальная проблема лежит в основе выбора Гамлета и Сида; это, если угодно, взгляд на вещи, свойственный Кавальканти.

Но для Энея (и Данте) выбор стоит иной и осмысляется иначе. Энею попросту предложено оставить Дидону, и он подчиняется. Экзистенциального выбора здесь нет.

Важно и то, что Эней оправдан Вергилием и оправдан Данте – в то же самое время Данте помещает Одиссея в 8-й круг Ада. Одиссей, уехавший от Цирцеи, где был околдован, к собственной жене Пенелопе – и Эней, оставивший любящую его без всякого волшебства Дидону, чтобы выполнять поручение богов по строительству государства, – это абсолютно несопоставимые по моральным качествам герои. Однако Одиссей горит в Аду («пламень раздвояет жало»), и Данте с Вергилием указали причину, по которой Одиссей наказан. Как и в случае с хронологией смерти Гвидо Кавальканти, Данте прибегает к лукавой подтасовке: Одиссею вменяется в вину то, что он оставил жену, сына и отца, чтобы уплыть (уже после возвращения) к Геркулесовым столпам (открывая город, в дальнейшем названный Лиссабоном).

 
Ни нежность к сыну, ни перед отцом
Священный страх, ни долг любви спокойный
Близ Пенелопы с радостным челом
Не возмогли смирить мой голод знойный.
 

Ад, XXVI, 94

Эпизода с отъездом Одиссея из Итаки в «Одиссее» нет. С данной версией Данте мог ознакомиться единственно из поэмы своего учителя – Брунетто Латини. Казус подробно описал Франческо Галлори (Francesco Gallori): Латини упоминает о возможном путешествии Одиссея туда, «где заканчивается земля»; в классической литературе тех лет упоминаний об этой поездке Одиссея не было. Данте заимствует версию у Латини, заведомо зная, что к гомеровскому тексту отношения история не имеет. Трюк дает возможность славить строителя Италии, противопоставляя его греку, и автору «Энеиды» Вергилию разрешается высокомерно разговаривать с героем Гомера:

«Когда почтил вас много или мало, – так Вергилий говорит Одиссею и Диомеду, – слагая в мире мой высокий сказ, постойте!» Ад, XXVI, 82.

Склонясь перед «высоким сказом» Энеиды, герои «Илиады» и «Одиссеи» замирают. Что значит вина Энея перед Дидоной, когда имеется подлинно виновный – Одиссей! Такого рода трюк привычен для распределения наказаний в «Комедии»: сделано все, чтобы представить Энея правым. Важно и то, что Дидона – царица Карфагена, того самого города, который «должен быть разрушен», и был разрушен за сто лет до написания поэмы – к вящей славе римского государства. В дальнейшем на пепелище, засыпанном солью, город был отстроен заново и стал частью римской Африки. По крайней мере трижды, в 3-й и 4-й песнях «Энеиды», царица Дидона отождествляется с «высоким Карфагеном», а ее самоубийство сопровождается строками:

 
Кажется, весь Карфаген или старинный Тир под ударом
Вражеским рушится в прах и объемлет буйное пламя
Кровли богов и кровли людей, пожаром бушуя.
 

Если добавить к этому, что именно строки, описывающие отплытие Энея, безумство Дидоны и самоубийство царицы, и принято считать вершиной любовной поэзии Вергилия, то место любви среди прочих ценностей римского поэта делается очевидно.

Даже и на миг трудно представить, что строки «женщины раб, ты забыл о царстве и подвигах громких» могли бы найти понимание в очень ясном мировоззрении республиканца Кавальканти. Данте ставит былому собрату в вину, что тот не чтил Вергилия, но как же мог Кавальканти чтить то, что он не уважает в принципе?

Любовь для Данте и любовь для Кавальканти – субстанции несхожие; именно это и послужило причиной раздора двух поэтов; возможно, следует определить расхождение во взглядах Кавальканти и Данте еще более резко. Кавальканти полагал, и это можно понять из его строк, что Данте, манифестируя Любовь как надмирный закон, незаметно для себя (или же, как ясно теперь, обдуманно) превратил любовь в эквивалент государственной идеи, и конкретно – имперской идеи.

Для Данте Любовь – это государственная строительная воля, горящая страсть к власти, к государственному долгу, к воплощению повелительных дерзаний.

Кавальканти, ощущавший любовь как предельное напряжение существа, которое дается человеку для понимания его бренности, поскольку та часть души, что любит, смертна, полагал, что если любовь переживет смертную душу, то станет уже иной субстанцией, претерпевшей страдание.

 
Вы видите при каждой нашей встрече,
Как дух Амора трепет вызывает:
Приходит он, иначе не бывает
Лишь только в час кончины человечьей.
 

Для Кавальканти подлинность Амора именно в том и состоит, что Амор – вестник и любви, и смерти одновременно. Экзистенциальное понимание любви приводит Кавальканти к утверждению, что обреченная смертная любовь есть причина лучших человеческих качеств, розданных другим в момент (и благодаря) собственной обреченности.

 
Дух тонкий, проходя сквозь очи, ранит
И дух ума, дремавший, пробуждает,
Что дух любви к движенью принуждает,
А тот все духи к благородству тянет.
 

И далее:

 
Дух сладостный иной, который следом
Дух милосердья за собой приводит.
 

В пробуждении милосердия и благородства (не в абстрактных качествах государства, но в личном милосердии и благородстве), по Кавальканти, и состоит роль Земной Любви к Прекрасной Донне; в этом-то и состоит «жестокость» Амора и Донны, традиционно отмеченная провансальскими трубадурами. Провансальские поэты для Гвидо всегда пребудут единомышленниками (см. канцону «В Тулузе донну встретил я…»).

Для Данте Амор – еще со времен Vita Nuova – грозное воинствующее божество, зовущее на бессмертные подвиги; в дальнейшем мы понимаем, что это подвиги во имя мирового и государственного строительства. Мысль строительства империи главенствует над тем, что, как полагал Кавальканти, является чистым духом. И, развивая метафору Данте (собственно, эта метафора настолько прозрачна, что ее развить несложно): Любовь для Данте – это образ Империи.

Конечно, применять к поэзии социальные толкования не всегда корректно. Однако отношения Вергилия с императором Августом совершенно конкретны, а письмо Данте к императору Генриху вопиюще конкретно. Более политизированного поэта, нежели Данте, история просто не знает.

Данте называл императора Священной Римской империи Генриха VII преемником Августа, считал, что он создаст искомый золотой век (см. идеал Вергилия). Хроника того времени говорит сама за себя: император переходит Западные Альпы, захватывая города Италии. Данте обращается ко всем правителям междоусобной Италии, призывая покориться «солнцу мира и справедливости». Милан, Генуя, Пиза покорились, гвельфская лига сопротивляется. Данте в пору дружбы с Гвидо Кавальканти сам был гвельфом, но сейчас он уже гибеллин. Объясняют это тем, что Данте предпочитал (подобно Вергилию) единую власть над всем миром, нежели череду усобиц; собственно, сам поэт говорит об этом в «Монархии». Данте становится сознательным империалистом. Когда флорентийцы (былые соотечественники) заявили императору, что ни перед кем еще не склонялись, Данте пишет письмо «Злодеям флорентийцам» (датировано 1 марта 1311 г.). Гражданственный поэт грозит былым соотечественникам страшными казнями; одновременно поэт пишет письмо императору Генриху, убеждает его в том, что прежде всего надо уничтожить корень зол – Флоренцию. «Неужели ты не знаешь, о превосходнейший из государей, и не видишь с высоты своего величия, где нора, в которой живет, не боясь охотников, грязная лисица?» (то есть Флорентийская республика).

В Раю Беатриче показывает Данте трон, приготовленный императору Генриху:

 
Воссядет дух державного средь вас
Арриго, что, Италию спасая,
Придет на помощь слишком в ранний час.
 

Гвидо Кавальканти к тому моменту давно мертв, но не приходится гадать, как бы он отнесся к таким строкам – и, помимо прочего, к тому обстоятельству, что эти политические декларации касательно объединения вольных итальянских городов, о покорении Флоренции германским императором – произносит Прекрасная Донна, предмет поклонения возлюбленного, та, что представляет собой чистую эманацию Любви. Но в том-то и дело, что для Данте империя и борьба за имперскую власть и есть Любовь. И никакой иной Любви поэма Данте не воспевает.

С этим и связана нетерпимость поэта, его мстительность в отношении былых соратников – поэтов сладостного стиля: своего учителя Брунетто Латини он помещает в 7-й круг Ада – причем считается (из текста это явно не следует), будто бы за однополую любовь, хотя и не вполне понятно, почему Вергилий за те же пристрастия (как в случае Латини, недоказанные) не поплатился. Внутри логики христианского сознания тот грех, что признан таковым после принятия христианства, не считается за такой для римлянина; но, руководствуясь логикой самого Данте, поставившего язычника судить ошибки, в том числе и христианские, такая логика не может быть признана релевантной.

Брунетто Латини – философ, первым создает поэму не на латыни (как раз Данте начал писать «Комедию» на латинском), но на французском языке. Латини, изгнанный гибеллинами после той битвы при Монтаперти, где полководцем был Фарината, нашел приют в Париже; он возвращается во Флоренцию после реставрации гвельфов. Будучи во Франции (по-французски!), пишет поэму об идеальном мироустройстве «Tesoretto» («Сокровище»); Данте заимствует кое-что непосредственно с самого начала поэмы: строфа «я очутился в сумрачном лесу» воспроизводит метафору Латини. Данте, вслед за Латини, пускается в путешествие, желая постичь общий закон мироздания; интересно, что советчиком Латини выступает поэт Овидий. В десятой главе «Тезоретто» имеется следующая сцена:

 
…
узрел Овидия в роскошном одеянье;
Обдумав все, что нам несет любовь,
Он описал в деталях все уловки,
Деяния и страсти.
Я его просил сказать,
В чем цель затей Амора:
Зло или добро на крыльях он несет,
Лук, стрелы, муки – для чего все это?
Овидий мне ответил на «волгаре»:
Любовь поймет лишь тот, кто испытает,
И, если ты желаешь знать любовь,
Прими все разом: радость, боль
И горе, ошибки и открытья.
Все это порождается любовью.
Я бросился бежать, и ночь и день
Бежал я прочь от злобного ребенка,
Чтоб он не мог поранить мое сердце.
И если я об этом умолчу,
Решите вы: я жертвой стал любви.
 
 
Однако потрудитесь разобраться:
Влюбленный слишком часто изменяет
Свои сужденья.
В смятении и я был, но недолго.
Не мог пошевелиться, увлечен
И побежден любовью,
Уже не мог идти; и ослабел.
Но мне помог Овидий: объяснил,
Как следует себя вести;
Я ожил, тогда и путь нашел,
И я сумел сбежать.
Я перешел чрез Альпы и дошел
До благодатной радостной равнины.
Во время путешествия – страдал.
Страх, скорбь, одышка;
В теле и в душе такая боль,
Что уж решил вернуться
И каяться смиренно во грехах
Священникам с монахами.
Даже в этой книжке пороков – бездна;
В каждом моем слове могу их отыскать,
Мне б их исправить,
Чтоб мой труд пришел с согласье с верой.
Я прошу, позвольте немного отдохнуть.
Собраться с мыслями.
Мне надо вникнуть, обменяться мненьем,
Как лучше каяться. Сыскать такого друга,
Которого сочту я настоящим,
Которому доверю свои мысли
И от которого приму советы[17]17
  Перевод М. Кантора.


[Закрыть].
 

В отличие от Латини не ведающий сомнений Данте выбирает себе в вожди не знатока природы любви Овидия (см. «Лекарство от любви»), но государственного поэта Вергилия, подчинившего чувства (в том числе и подобие любви) строительству социального порядка. Поэма Латини написана слегка насмешливым тоном; обращения к читателю (в переводе они опущены): «Позвольте мне, сударь, слегка отдохнуть и поразмыслить» исключают директивность в принципе. Латини не утрачивает ощущения собственной свободы: он не долгом влеком, но путешествует из любопытства. Данте же именно ведом Вергилием. Латини, как и Данте, описывает общий закон, управляющий природой; но согласно Латини это не закон, но Натура. В третьей главе «Сокровищ» Латини рисует тварный мир, населенный людьми и животными («лик был природы един по всей широте мирозданья», как говорит Овидий в «Метаморфозах»), и описывает волшебную фигуру, повелительницу сущего:

«…которая всеми управляла. Ее воплощение было то смутным, то явным. Порой казалось, что она касается неба и становится частью неба; но иногда она словно меняла небосвод, пуская его в круговорот. Порой она делалась огромной и заключала весь мир в объятья, и тогда казалось, что она улыбается; но порой уменьшалась в размерах и делалась грустной…»

«…Золотые нити волос свободно распущены.

Чистое чело, красивые глаза и длинные ресницы, алые губы, точеный нос, сверкающая улыбка и нежная шея.

Я не нахожу слов, не потому что испуган и ленив, но потому что не понимаю, чему она принадлежит: земле, небу или морю. Я лишь понял, что она способна творить и растворять в себе стихии.

Возникла из ниоткуда, а как – материально и духовно или тем способом, который не могу формулировать, это мне знать не дано.

И я увидел, что в ней каждое существо находит одновременно и свое начало, и свой конец»[18]18
  Перевод М. Кантора.


[Закрыть].

Описание этой фигуры, приводящей в движение все живое, имеет мало общего с возможным портретом Богоматери или явлением Спасителя и какой-либо еще эманацией христианского Духа; зато это описание в полной мере соответствует «Рождению Венеры» Боттичелли.

Продолжим текст Латини цитатой из четвертой главы «Сокровищницы»:

«Когда она увидела меня,

Повернулась ко мне, улыбнулась и добродушно сказала:

Я – Природа (Natura), и я создание Творца.

…

Он начал создавать меня, но таков принцип творения, что процесс создания не имеет ни начала ни конца.

Процесс моего созидания не заканчивается.

…

Творец присутствует во все времена, он вечно творит меня … и моя работа, которую он освещает, постоянна и никогда не завершена»[19]19
  Перевод М. Кантора.


[Закрыть].

Сколь разительно отличается это изображение «вечно длящегося творения» и этой не выносящей приговоров Природы («не духовной и не материальной, но всеобщей») от того императивного существа, что трансформировалось у Данте в образ Беатриче. И сколь схож описанный Латини процесс вечно осуществляющегося (и никогда не завершенного) творения с тем, что описан у Пальмиери! Поэму Пальмиери, написанную в полемике с Данте, следует рассмотреть в связи с Микеланджело – здесь же, говоря о Боттичелли, уместно вспомнить, что и Венера вечно рождается обновленной из вод морских. Влияние Латини на Данте огромно. Возможно, «Комедия» менялась по мере того, как взгляды автора уточнялись. Данте начинал поэму как ученик Латини, закончил как последователь Бернара Клервоского; начинал как республиканец, завершил как империалист. Данте, безусловно, симпатизировал Латини в ту пору, как тот, вернувшись из ссылки, получил высокие гражданские должности благодаря выборам в республике гвельфов. В ту пору, как Данте пишет «Чистилище», он уже осуждает сам институт выборов.

 
Италия, раба, скорбей очаг,
В великой буре судно без кормила,
Не госпожа народов, а кабак!
 

Чистилище, VI, 76–78

«Судно без кормила» – это определение страны без верховной власти, а «кабак» – метафора постоянной смены управления. Данте последовательно выступает против смены (ротации, как сказали бы сегодня) власти. Данте против партийной системы – и народ, избирающий нового управляющего, кажется ему преступным. Поэтому человек, уготовивший императору Генриху место в Раю, помещает императора Фридриха II в Ад. О наказании Фридриха II сообщает Фарината:

 
…
Здесь больше тысячи во рву;
И Федерик Второй лег в яму эту.
 

Вина Фридриха II в том, что противник папства, трижды отлученный от церкви, властный и талантливый император (Якоб Буркхард именует его «первым человеком Ренессанса») не сумел объединить Италию. И вот Данте находит рецепт: следует использовать христианскую любовь для скрепы империи. Трактовка любви как воли и государственного долга и вызвала известные строчки Кавальканти, обращенные к былому другу:

 
И пусть расстанется докучный дух
С униженной тобой душой твоею.
 

Принципиальное несовпадение идеалов Гвидо Кавальканти и Данте в отношении любви и государства – и непонимание этого расхождения потомками – привели к массе недоразумений; из эстетики Кавальканти рождались итальянские карбонарии и Гарибальди, Грамши и Негро; из эстетики Данте – Муссолини и д’Аннунцио. В том, что касается трактовки картины Боттичелли «Весна», и, разумеется, в анализе дебатов неоплатоников двора Лоренцо – это расхождение общественных идеалов также существенно.

8

Живопись на тему Амора, несущего смерть, экзистенциального Амора, как его понимал Гвидо Кавальканти, – это не только картина «Весна»; но комплементарный к ней цикл картин, посвященный Настаджо дельи Онести.