Читать книгу "Последний русский. Роман"

* * *

Светлое летнее утро. Прелестное сияющее утро.

Погода до того мягкая, ясная, что мы распахнули окна настежь во всех комнатах. Сквозняки заворачивали занавески, словно подолы. По стенам прыгали солнечные зайчики. Тишина, спокойствие, свежесть необыкновенная. От счастья мне хотелось урчать и фыркать. Я плескал себе в лицо холодной водой и никак не мог остановиться.

На Наталье были очень милые потертые голубые джинсы и джинсовая сорочка навыпуск. А каким милым и близким был ее голос!

– Позавтракаем вместе, Сереженька? Я приготовила завтрак, – сказала она.

– И вынесем стол на балкон, на воздух! – радостно подхватил я.

– Только не сейчас, – улыбнулась Наталья. – Может быть, вечером. Сейчас уже все на столе!

На кухне на аккуратном Натальином столике дожидался завтрак: яйца, сваренные всмятку, свежие булочки, порезанные и намазанные маслом, колючие молодые огурчики, похожие на кактусы, густая петрушка, зеленый лук, а также дымящийся крепкий кофе с молоком в двух толстых фарфоровых кружках.

– Если не наешься, я еще картошки пожарю…

– Нет! Нормально! Нормально! – воскликнул я, принимаясь за еду.

– А уж на обед обязательно приготовлю что-нибудь вкусненькое, – пообещала Наталья.

За завтраком она сообщила невероятную новость: оказывается, вчера она уволилась с работы. И теперь, пока не найдет другое место, намерена немножко побездельничать – посидеть дома. Пару недель, месяц. Отдохнуть, собраться с мыслями.

Уволилась! Какое совпадение! Эта чудесная новость сразила меня окончательно. Это означало одно – теперь мы целыми днями будем вместе!

Я даже не поинтересовался, как и что. О причинах увольнения, новом месте работы. До сих пор она служила в каком-то убогом учреждении, получала мизерную зарплату. Следовательно, жалеть было не о чем. Должно быть, присмотрела что-нибудь получше.

Наталья была необычайно ласкова и внимательна. Мы стали болтать о всяких пустяках – о хорошей погоде, облаках, ветерке. Я видел, как она старается изо всех сил, лишь бы отвлечь меня (как она считала) от тоски и грустных мыслей. Милая, она не подозревала, что именно теперь-то я абсолютно счастлив. Меня так распирало, что я боялся лишний раз на нее взглянуть. Все планы, которые я строил до сих пор, смешались в голове. Впрочем, это меня ничуть не беспокоило. Можно никуда не спешить. Мы оба совершенно свободны.

Тут я вспомнил о моих ночных «сновидческих» путешествиях, открытиях, «входе».

– Я тоже хочу тебе кое-что рассказать… Только немного попозже.

– Хорошо, – улыбнулась она.

После завтрака Наталья засучила рукава и занялась генеральной уборкой. Несмотря на то, что Кира только вчера занималась тем же самым. Что касается меня, то я ждал ее приказаний и распоряжений.

Мы мыли, протирали до блеска окна, пол, перетаскивали мебель, выкидывали старые газеты и журналы, загружали стиральную машину. Лишь дальнюю комнату, зная склочную натуру старухи, Наталья не решилась трогать. Хотя комнатка было страшно загажена, залеплена пухом, с залежами барахла. Лишь с сожалением вздохнула и поплотнее прикрыла дверь. До возвращения хозяйки.

«Наш медовый месяц» – вертелось у меня в голове блаженное. Может быть, чересчур поспешно и самонадеянно. Что ж, мне исполнилось восемнадцать лет, следовательно, формально мы могли зарегистрировать отношения.

Я чувствовал себя, как на том дне рождения, когда нужно было ни с того, ни с сего поцеловать ее при всех. Я находился в волшебном настроении, что мог видеть все происходящее как бы немного со стороны: так дружно, совершенно по-семейному, наверное, могли бы хозяйствовать настоящие муж и жена. Мы были замкнуты в одном пространстве наедине друг с другом, чувствовали друг друга, касались друг друга.

Я обрадовался (вместо того чтобы огорчиться и возревновать), когда после уборки Наталья сказала, что собирается навестить отца, а затем отправится в больницу к Циле. Конечно, я поморщился про себя: было неприятно, что Наталья так нянчится с дрянной старухой, только зря тратит драгоценное время, которое мы могли бы провести вместе. Но она была готова так носиться со всеми. А с беспомощной старухой и подавно.

Кстати, и меня всегда увлекала эта романтическая идея – о стремлении к добру и – бескорыстной всечеловеческой христианской любви. Сам не знаю, откуда это взялось. Воспитание? По крайней мере, Евангелие мама мне точно не читала. Разве что, в детстве жалобила каким-то убогим дедком, торговавшим дудками-самоделками.

Все великие к этому приходили! Только считали христианскую любовь идеалом, а мне казалось, что это лишь необходимый этап, чтобы перейти к любви настоящей – личной, человеческой… Находились и такие, кто презрительно клеймил само чувство сострадания – как проявление душевной слабости и деградации.

– Если хочешь, пойдем вместе, – предложила Наталья.

И при этом как-то очень ясно-открыто, и в то же время загадочно, взглянула мне в глаза. Если бы не ее всегдашняя матовая розоватость кожи, можно было бы подумать, что она чуть-чуть покраснела.

– Конечно, – тут же кивнул я, – пойдем!

Вихрь мыслей пронесся у меня в голове. Зачем ей это нужно? Неужели только для того, чтобы не оставлять меня одного и я не загрустил о мамочке?.. Но выйдем вместе, вдвоем, как настоящая парочка! Ее это не смущало? Можно представить, какую околесицу понесет тот же Никита, едва увидев нас вместе.

Пока Наталья собиралась, я ходил по чистой, еще влажной квартире из комнаты в комнату, словно все это были наши с Натальей заповедные владения, и смеялся.

– Сереженька, можно тебя на минуту! – позвала она из своей комнаты.

Когда я вошел, она стояла около постели. Она уже переоделась в узкие новые джинсы (еще этикетка болталась) и теперь безуспешно пыталась их застегнуть.

– Никак не получается, – пожаловалась она, указывая на бронзовую пуговицу на поясе. – Помоги, пожалуйста.

И снова, как вспышка: зачем ей это нужно?..

Я присел на корточки у ее коленей. Как будто в этом не было ничего особенного, как будто это было самое естественное дело. Втягивая живот, она старалась застегнуть джинсы. Не видела в этом ничего необычного. Может быть, так оно и было. Прямо передо мной дышал ее напряженный, может быть, чуть розоватого оттенка живот. Кожа, как натянутый шелк. Микроскопические пушистые волоски. Углубленный, словно прищурившийся пупок, похожий на крошечного веснушчатого зародыша. А еще ниже, между полосками бронзовой молнии – белые трусики.

– Вот решила себя порадовать, купила по случаю увольнения и новой жизни, – услышал я простодушный, как будто извинявшийся голос Натальи, – а они, оказывается, такие узкие…

Я с усилием стянул джинсы, протолкнул пуговицу в твердую петлю, застегнул.

– Спасибо, – сказала Наталья.

Что еще? Должен ли я был расценить это как знак, намек, приглашение? Но я уже встал. Наталья одернула блузку, встряхнула своими красноватыми, цвета переспелой вишни волосами, еще раз поправила облегающие джинсы.

– Как тебе они, нравятся?

– Очень хорошо.

Она тихо рассмеялась. Мы вышли из дома.

Наталья прикупила кое-каких гостинцев. Больница, в которую уложили Цилю, оказалась всего в двух шагах, практически в соседнем дворе. Ветхое строение, погруженное в густую зелень акаций и тополей.

Дожидаясь возвращения Натальи, я сидел на старой садовой скамейке. Все еще чрезвычайно взволнованный, размышлял, как это, наверное, глупо даже «размышлять» о такой глупой мелочи – эпизоде с пуговицей. Вместо того, чтобы поразмыслить о вещах более серьезных. Хотя бы о ночных экспериментах со «входом» (или «выходом»? ) … Но я размышлял о «пуговице»! Пусть будет «пуговица». Что значит «глупо» или «умно»? Я – это я. Со всем «умным» и «глупым», что есть во мне.

Если уж на то пошло, любые мысли достойны серьезного отношения. Хотя бы потому, что они органическая часть меня самого. Прошли сквозь меня. Прочувствованы изнутри. Разве не гораздо глупее – стремление выскочить из собственного «я»?..

Что такое – мое «я»? Вот еще вопрос!

Мое ли это тело? Чувства? Память? Воля? Желания? Мысли?.. Но мое «я» способно взирать на них со стороны, оценивать. Значит, ни мое тело, ни чувства, ни память, ни воля, ни желания – не являются моим «я»? А мое «я» – что-то совсем другое?

Какие странные вещи! До идиотизма примитивные, и, в то же время, непостижимо сложные.

Допустим, какой-то человек будет размышлять, где «предельная» внутренняя граница его индивидуальности и что есть «индивидуальное». Конечно, в результате свихнется, бедный. И продолжит свои рассуждения в психушке. Если, дескать, лишишься пальца, останешься самим собой? Вне всяких сомнений. Значит, палец – это не «индивидуальное». А если руки? Да. А ноги? Да. А глаза, почки, кишечника, печени, сколько-то там литров крови? Внутреннее «я» не только не изменится, но будет «ощущать» утраченный орган, – как это бывает при ампутациях в случаях «фантомного» эффекта. (А как насчет фантомных эффектов в смысле ложных воспоминаний, небывалых, фантастических сновидений?)…

Говорят, что и при повреждении отдельных частей мозга личность, бывает, не разрушается, а как бы восстанавливается, используя другие, неповрежденные области мозга. Приспосабливает их для своих нужд.

С другой стороны, если даже полностью утрачивается контакт «я» с внешним миром, как в случаях комы, это не доказывает, что «я» перестает существовать. Просто оно не способно сообщить о себе. Не говоря уж об этих бесконечных легендах – отлетах души от тела во время клинической смерти и тому подобных вещах…

Где же прячется наше «я»?

Наталья вышла от Цили радостная. Сообщила, что старушка чувствует себя лучше, но все еще беспокоится из-за своей кастрюли.

– Ну так нужно купить ей новую, – проворчал я.

Наталья пришла в такой восторг от моих слов, как будто я вознамерился совершить Бог весть какой человеколюбивый поступок.

– Какой ты молодец, Сереженька! – воскликнула она, радостно сверкая глазами и пожимая мою руку. – Мы непременно подарим ей новую, чтобы она, бедная, так не переживала.

«Только бы задержалась подольше в больнице», – подумал я, но вслух, естественно, не сказал.

Потом мы отправились к Никите.

Увидев нас вместе, он и правда взглянул на нас слегка выпученными глазами, но, как ни странно, ничего не сказал. Держал себя на удивление прилично и бодро – не жаловался, не капризничал, не скулил. О смерти, правда, заговорил, но заговорил эдак благородно и философски: мол, он, старик, все испытал, все перечувствовал, и теперь в ожидании смерти размышляет о ней, всего лишь как о последнем неизведанном ощущении.

– К тому же, – многозначительно прибавил он, – в ожидании этого загадочного события у него есть, с кем на эту тему побеседовать. Умный и очень влиятельный человек – Аркадий Ильич…

– Конечно, папочка, – сдержанно кивнула Наталья.

Еды она наготовила еще вчера предостаточно, так что сегодня нужно было лишь немного прибрать, забрать кое-что постирать.

Между прочим, сама предложила помочь его помыть, но тут Никита недовольно фыркнул:

– В каком свете ты меня выставляешь перед Сереженькой, Наталья! Он бог знает что может подумать!

– Тогда, пожалуйста, помойся сам, папа, – попросила Наталья.

– Я зайду к вам завтра, – вполголоса бросил я ему, когда Наталья отвернулась.

Никита понимающе кивнул и покрутил руками – как будто вращал невидимую баранку. Потом приложил палец к губам. Но мне и самому хотелось, чтобы это дело пока держалось в секрете.

Таким образом ничего страшного в нашем выходе вместе («настоящей парочкой») не оказалось. Зато великолепно прогулялись.

Прежде чем отправиться домой, чуть ли не целый час фланировали по набережной перед домом. Наталья, взяв меня под руку и как будто успокаивая, повторяла на все лады:

– Не грусти, Сереженька, все будет хорошо, будем жить тихо, спокойно. Занимайся своими делами, учись. На следующий год, если захочешь, обязательно поступишь…

Как будто хотела поговорить еще о чем-то, но все откладывала.

Я покупал шоколадные батончики, мороженое, газировку.

– Ой, – улыбалась она, машинально берясь за бронзовую пуговицу на поясе, – я и так толстая, джинсы не сходятся!

– Чепуха! – бормотал я, отводя глаза.

Мы стояли на набережной и, упершись ладонями в грубо шершавый и горячий мраморный парапет, смотрели на золотую Москва-реку.

– Было весело на 12-м? – вдруг спросила Наталья.

– Не то чтобы весело, но занятно. А иногда очень странно…

В первый момент я смутился. Я вспомнил, как рвался переночевать с Луизой. Перед глазами промелькнула не только Луиза, но и агрессивная рыжая Кристина, ее ароматная подруга толстая красавица Соня, брюнетка в черной коже Варвара, наша полураздетая Ванда… Но странное дело, теперь я был почти рад тому, что ни с кем из них у меня ничего не получилось. И решил, что теперь туда уж больше не пойду.

Но мне хотелось описать Наталье всю теплую компанию на 12-м, разговоры и развлечения. Наталья слушала молча. Я мог лишь догадываться, что она думает обо всем об этом.

– А Луиза тебе нравится? – улыбнулась она.

– Кто – Луиза? В каком смысле? – снова смутился я.

– Очень красивая. Кажется, может очаровать кого угодно.

– Ты ей, кстати, тоже ужасно нравишься, – сказал я. – Ее мнение как раз обратное. То есть, что красивее тебя нет.

– Очень приятно. Но все равно – я ее как будто боюсь.

– Боишься? – изумился я. – С какой стати ее бояться?

– Я не знаю.

– Наверное, сомневаешься насчет компании?.. Да к ней все наши приходят! Со всеми знакома. Даже с Максом… – вырвалось у меня.

– Да, – спокойно кивнула Наталья, – она и меня приглашала.

– Я туда поднялся… Просто из любопытства.

– А мне не хочется к ней идти, – виновато призналась Наталья.

– Ну и Бог с ней, – сказал я. – Ты и не обязана. Мы можем сидеть дома и вообще никуда не ходить

– Конечно, – с готовностью согласилась она, – мы можем вообще никуда не ходить.

– Только гулять, – сказал я.

Мы поднялись на мост. Глядя на блистающие просторы – ширь реки, набережные, дальние мосты, дома, летнее небо, я подумал о странностях человеческого восприятия.

Теперь, когда передо мной раскинулась эта чудесная панорама, тот другой – удивительный ночной мир уменьшился и поблек. А ведь ночью он был ничуть не меньше – такой же бесконечный и реальный! Трудно было поверить, что он вообще существует или существовал.

На несколько мгновений я прикрыл глаза, пытаясь вызвать его в воображении. Но смог увидеть лишь скудный кусочек пустоты и пятнистого мрака под веками.

Все-таки удивительно! Как мало человек имеет «при себе» – только пару мыслей, которые пытается обдумать в данный момент, одно-другое воспоминание, которое случайно пришло на ум… Что еще? Мимолетное настроение, кое-какие телесные ощущения, – вот и все!.. Почти ничего!.. А где все то, что я видел там – во внутренней реальности?

Я открыл глаза и увидел, что Наталья тоже стоит с закрытыми глазами. Когда она открыла глаза и, прищурившись, окинула взглядом просторы, я спросил, о чем она думала.

– Вдруг показалось, – ответила Наталья, протягивая перед собой руки, – что, может быть, все это – я!.. Или, может быть, меня вообще нет. Стоит только закрыть глаза. А есть только этот огромный мир! И… стало немножко страшно. Как будто закружилась голова, – добавила она, словно извиняясь.

Наталья не договорила, не находя подходящих слов, но мне показалось, что я понял. Умри мы в эту секунду, и действительно ничего не останется, кроме этих летних просторов…

– Мы же подумали почти об одном и том же! – воскликнул я.

Я подумал, что теперь самый подходящий момент.

– Кстати, вчера ночью, – начал я, – мне удалось совершить одну важную вещь…

– Расскажи!

– Видишь ли… я провожу кое-какие исследования. Если это можно так назвать…

И я принялся рассказывать о своей идее «входа-выхода», о том, что мне удалось войти в некое внутреннее пространство, которое, однако, не просто плод моего воображения, не галлюцинация, а нечто большее. Не имеет ничего общего с медитациями и аутотренингом.

Я, естественно, умалчивал о Максе, который всегда интересовался подобными фокусами с сознанием и наверняка в свое время просвещал Наталью на этот счет. Но я-то имел в виду совершенно другое. Впрочем, и Наталья ни словом о нем не обмолвилась.

– Вся штука в том, – поспешно объяснял я, стараясь избегать философских тонкостей, всяких там субъективно-объективных солипсизмов, – что так называемая реальность – это, конечно, не сама реальность, а только наше представление о ней…

Я и сам не заметил, как увлекся. Еще бы! Это было нечто исключительное – то самое, еще более фантастичное, чем способность летать или воскресать из мертвых. То, что люди до сих пор не только не могли изобрести, но и вообразить.

А как хорошо и умно мне все это теперь представлялось! Если удастся добиться, что внутренняя реальность будет осязаема подобно внешней реальности, наравне с ней, – это и будет величайшим открытием. Это не то что какие-нибудь фантазии, что-то вечно ускользающее, умозрительное – философские теории, которые существуют лишь на бумаге. Сейчас имеют смысл, а через пять минут и не вспомнишь об этой бессмыслице. Интеллектуальные упражнения, которые сейчас есть, а потом и следа не осталось.

Две реальности – внутренняя и внешняя – должны открыться нам одновременно – как две части одной объединенной реальности. Может быть, теперешний, так называемый внешний мир, кажущийся более «настоящим», на самом деле, – своего рода частный случай какой-то другой реальности.

Что такое, в конце концов, эта хваленая внешняя реальность, как ни сумма довольно-таки ограниченных, а главное, формальных и субъективных показаний «приборов» – нашего зрения, слуха, осязания, в общем, органов чувств?

Если мы сможем войти в эту новую реальность, то и материальный мир предстанет перед нами в самым неожиданном виде. Когда, к примеру, какой-нибудь ученый видит во сне формулу, объясняющую фундаментальное свойство материи, или композитор слышит мелодию, которая потом потрясает реальных слушателей, это означает одно: им удалось проникнуть в новую реальность и увидеть то, что прежде было невидимым…

– Слишком непонятно? – спросил я Наталью.

– Нет, – сказала Наталья, – я понимаю.

Я рассказал ей, что иногда могу, например, предсказывать будущее. Точнее, предчувствовать. Как будто заранее знаю о некоторых вещах. Если ничего не предпринимать, все происходит именно так, как предчувствовалось! Однако странное дело – как только я пытаюсь как-то это использовать, то моментально лишаюсь этой способности. А если кому-нибудь расскажешь, то все и подавно пойдет кувырком. В лучшем случае будешь выглядеть дураком… Иногда даже злость берет, до того это предательски ускользает! Выходит, ничего не остается, как покориться тому, что предопределено. Молча наблюдать за течением жизни.

Ничего странного. Живет же человек, точно зная, что когда-нибудь умрет. Это ничего не меняет в его жизни. То есть он не способен извлечь из этого никакой практической пользы.

– Да, мне это знакомо, – задумчиво говорила она.

Я рассказал Наталье о своих ночных «путешествиях» – о нашем доме, как бы громадной голове сыра, дырчатого и пористого, – о том, как он превратился в сложнейший многомерный объект, который совмещал в себе внешние и внутренние пространства, секреты и тайны, которых, должно быть, невозможно разглядеть наяву. Стал подобен вечно строящейся Вавилонской Башне.

Более того, люди, знакомые и незнакомые, которых я там видел, никак не производили впечатления фантомов или вторичных продуктов моего сознания.

Вполне самостоятельные индивидуумы. Как и те, что населяют явь. Я не знал, не мог знать, не понимал того, что было у них в душе. Непредсказуемые, как и реальные люди, они были наделены собственной волей. Существовали независимо от моего сознания. Но что еще удивительнее – в отличие от своих реальных прототипов существовали и жили более свободными, чем мы.

– Значит, тебе мало этого мира, Сереженька? – спросила Наталья с ласковой улыбкой.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну как же – самое прекрасное осуществляется лишь в мечтах! Хочется помечтать о чем-нибудь совершенно другом! Очень-очень хорошем. Вообразить мир красивым и счастливым. В мечтах мы сказочно счастливы, хотя вокруг нас не прекращаются всякие ужасы и кошмары… В жизни столько проблем! И проживаем мы жизнь, словно это не жизнь, а только так – первая проба. Узкая, холодная, злая. Не хочется думать, что это и есть настоящая…

– Ха-ха, – рассмеялся я, – ты, кажется, все-таки думаешь, что мои исследования – еще одна попытка отгородиться от реального мира? Сидеть посиживать в трансе на некоем отдаленном холме, уйти в шизофреническую тьму? Говорю тебе: это совершенно другое! Новая реальность – не транс! Она настоящая!.. Тебе это кажется ерундой?

– Нет-нет! – воскликнула Наталья. – Хотела бы я взглянуть на этот твой мир. Хотя бы одним глазком. Это, наверное, было бы здорово!

– Еще бы! Это значит найти «вход» в другое измерение… И я должен найти его! Это будет иметь значение для любого человека. И для тебя. Какие открытия ожидают нас, когда мы получим возможность исследовать новую реальность – так же, как когда-то исследовали этот мир? Когда-то, в стародавние времена человек существовал в очень ограниченном пространстве. Он знать ничего не знал о чудесах реального мира. А сведения о том, что происходит за пределами крошечного, освоенного пятачка, тоже были похожи на фантастические сны… Так же и мы – живем, словно в сумерках на крошечном пятачке, как тот, что располагается под закрытыми веками, когда мы закрываем глаза.

– Это так похоже на религию! – заметила Наталья.

– Если тебе так легче, называй это как угодно – хоть «иным миром», хоть «царством Божьим»… Но я не хочу сочинять беспочвенные теории – насчет Бога, и вообще… Однако вполне допускаю, что там, в новой реальности нас ожидают удивительнейшие встречи и открытия. Кто знает, может быть, мы встретим там Иисуса, Будду, Магомета, святого Франциска, нашего преподобного Сергия, всяких там других святых и пророков…

– Изумительно!

– Не так все это, конечно, просто, – вздохнул я. – Многим приходила в голову идея, но еще никому не удавалось найти этот «вход». Но я надеюсь, что он существует. И я его отыщу.

– Тогда ты сам станешь, как те святые! – прошептала впечатленная Наталья.

Было уже далеко после полудня и становилось жарко.

– Я обязательно найду его. Может быть, это глупо, но я сразу это знал. Как будто специально для этого и родился. Это последняя и главная тайна. О прочем и даже думать не стоит.

– Я верю, Сереженька! Верю!

Мы еще немного постояли у резного чугунного парапета, смотрели сверху на ленивую реку.

– Может быть, пойдем домой? – тихо предложила она.

И опять эти простые слова наполнили меня тайным блаженством. Даже колени ослабли. Возвращаться вместе! Домой! В тишину и уют нашей пустой квартиры! Опять я подумал о «пуговице». Мне следовало бы тогда использовать этот случай: опуститься на колени, начать целовать ее живот. Теперь-то я бы так и поступил.

Я предложил Наталье руку, она как ни в чем не бывало взяла меня под руку, и мы направились к дому.

Возможно, я действительно увлекся, но совершенно точно видел, что и она весьма увлеклась моей идеей. Особенно тем, что настоящий «вход» может обнаружиться буквально на соседней улице, просто за углом нашего дома.

Когда мы входили в сумрачную прохладу под арку нашего дома, она с некоторой боязливостью поглядывала вперед, словно и в самом деле ожидала увидеть во дворе нечто необыкновенное, из другого пространства. Я видел, как необычайно лучатся ее медовые, нет – темно-золотые глаза.

Может быть, оно и было, это необыкновенное, и в то же время такое родное пространство – после блистающих солнечных просторов набережных и мостов, – тенистое и освежающее, словно оазис, пространство, замкнутое от внешнего мира в каменных объятиях громадного дома, – не сырость колодца или погреба, а живая зеленая роща, греющаяся под веселыми лучами летнего солнца. Не хватало разве что прозрачного фонтана. Но, говорят, он когда-то был, журчал в стародавние времена посреди двора в обрамлении хоровода белых гипсовых фигурок, не ангелов – маленьких пионеров. День был необычайно тихий. Мне не хотелось встретить никого из знакомых. Но мы и не встретили. Буквально никого.

Я чувствовал себя до того чудесно, что уже почти не понимал, что говорил Наталье. Все казалось важным. Она потянула меня под руку за продуктами – в местный полуподвальчик, чистенький магазинчик. Кое-что купить к обеду. Ей хотелось отметить уход со службы. Мы нагрузились пластиковыми пакетами со всякой всячиной – овощами, парным мясом, зеленью. И поднялись к себе домой.

На продолговатой кухне – черные сковороды, кастрюли в открытых полках, деревянные разделочные доски, продукты, выгруженные на столе. Все это напомнило репродукции старинной живописи. Прямо-таки густой фламандский быт. Основательное мещанское благополучие. И посреди вкусных красок и ароматов – Наталья, уже переодевшаяся, в фартуке, занятая приготовлением обеда.

Если бы мы жили вот так, тихо-мирно, как супруги, сто лет, я бы большего и не желал. Верх счастья, которое я мог себе вообразить в этот момент, просто приобнять, поцеловать ее через джинсовую сорочку в плечо.

– Ты пока иди, займись своими делами, Сереженька, – попросила Наталья, оглянувшись на меня. – А то если смотреть, потом будет не так вкусно…

Я послушно вышел из кухни. Заперся у себя и включил компьютер.

Что же я собирался сделать? У меня действительно было полным-полно дел. Нужно было многое зафиксировать относительно новой реальности.

Я принялся записывать, составлять «топографию» внутреннего пространства. Кое-как вычертил, как запомнилось, расположение переходов и помещений в доме, пометил места, где пространство удивительным образом искажалось и сопрягалось с другими измерениями. Кое-что просматривал в прежних записях, копался в архиве и т. д.

Но особенно важно было поскорее записать мой разговор с Натальей на мосту. Я не только четко и ясно изложил прежние идеи, но в приливе небывалого вдохновения сформулировал какие-то новые, совершенно исключительные… До чего странно! Еще недавно все это представлялось мне таким ясным и конкретным, а теперь, когда оставалось только записать, я не мог вспомнить главное. Сплошной туман. Да и ни к чему.

Так ничего существенного и не записал. Только утомился и соскучился.

В голову снова полезли мысли о «пуговице», о предстоящей ночи. Что если я сегодня же объяснюсь с Натальей? Пожалуй, это снова будет выглядеть так, словно я хочу воспользоваться смертью мамы. Чтобы меня пожалели и приласкали. Как еще это могло выглядеть? Точно так же, как с Луизой. Не постыдно ли?.. Но что значит – «постыдно»? Павлуша-то остался у Луизы. Что происходило между ними? Ее так восхитили его музыкально-поэтические экспромты…

Я представил себе, как изумится Наталья моим «нечистым поползновениям». Ничего подобного от меня она, конечно, никак не ожидает. Пожалуй, оскорбится в лучших чувствах. И я, как последний балда, все испорчу… Но попросила же она меня застегнуть пуговицу на джинсах. Мое лицо находились в сантиметре от ее живота. Я чувствовал ее так близко…

Я стал мечтать о том, что, может быть, и правда куплю у Никиты замечательный коллекционный экземпляр. Потом, по случаю покупки, приглашу Наталью в ресторан. С одной стороны, это выглядело совершенно по-детски, глупо. Вдобавок, било в глаза своим фатовством. Но с другой, – разве не чудесно – поужинать в ресторане, затем сесть в коллекционное авто и отправиться путешествовать по ночным улицам?

Роясь в архиве, я откапывал сведения-записи, касавшиеся Натальи, ее прошлого, моих наблюдений за ней. «XXXXXX». Казалось, что я знаю о Наталье очень много. Вот-вот узнаю всю ее. Теперь видел, что не знаю о ней ничего. Но рука не поднималась так просто взять все и уничтожить!

Мерцающий экран компьютера нагонял сон. Бог с ними, с записями! Я выключил компьютер.

От нечего делать пересчитал «наследство» – деньги, скопленные мамой. Спрятал обратно. Потом улегся на свое спальное место. Повернул голову в сторону «секретного окошка». Тоже своего рода «вход». Так ли уж была нужна мне теперь эта слежка?

Мои желания казались мне элементарно естественными. То есть вполне «законными». Любой другой на моем месте хотел бы одного – ее объятий и ласк. Это было совершенно необходимо. Как своего рода проверка, что, кроме этого, в жизни все же присутствует некоторый смысл. Дело за тем, чтобы совершить с Натальей то, что во всем мире мужчины и женщины совершают ежесекундно и повсеместно. Потоки, сравнимые с лавой вулкана, омывающие лоно, размером с жерло того же вулкана. И никаких сомнений. Лучшее доказательство материальности мира… Но где находился я?

Не требовалось никаких усилий, чтобы вообразить, как Наталья вдруг оказывается со мной в одной постели. Как трогает меня здесь, а я ее там. Берет так, а я эдак… Я иронически усмехнулся и попробовал себя между ног. Место, где обитает душа? Это очевидно. Не сердце, не голова и печень. Что же мешает сделать то, что я преспокойно совершал множество раз? Не мучаюсь же я по этому поводу, в самом деле, никакими комплексами неполноценности? Слишком простое объяснение. Без всяких рассуждений поскорее кончить. «По-спортивному» так сказать. Старая добрая мастурбация. Элементарная, как равносторонний треугольник. Но в этот момент мне это не казалось таким уж элементарным. Что было причиной, а что следствием? Что вызывало, а что было вызвано? На этот раз я лишь подержал там руку, а затем убрал. Это было даже забавно. Юноша, еще не попробовавший женщины, уже мечтает об укрощении плоти, уже бунтует против чувства.

Я был единым целым. Но части этого целого – чувствования, желания загадочным образом разделены, существовали как бы порознь. Я испытывал желание, но не испытывал наслаждения. И то и другое было всего лишь моим субъективным ощущением. Я мог сам себе доставить наслаждение, управлять им, продолжать или прекращать его. Я не был властен над желанием, но владел своим телом. Что управляло мной – моя воля или мое желание? При помощи собственной руки можно было достичь оргазма, но что было его причиной – моя воля или мое желание? Мой разум, чувство, тело существовали как бы отдельно друг от друга. Но все вместе они были не что иное, как я сам! Что-то вроде знаменитого парадокса Мюнхгаузена. Самого себя вытягивать за волосы из болота. Что именно обладало чувствительностью, что испытывало чувство наслаждения – я или соответствующий орган? Рука была частью меня, но она помогала почувствовать то, что я сам не мог почувствовать. Я мысленно начертил простую схему. Отросток между ног – самая чувствительная, горячая плоть. От него импульсы идут в мозг. Кто может противиться наслаждению? Воображение рисует соблазнительные картины. Воля стоит на страже неких высших идей и соображений. Но она затеряна где-то «среди» мыслей. Поэтому если минимальный компромисс между волей и желанием достигнут, рука тут же приступает к соответствующим манипуляциям. И вот новое чувство – наслаждение, прежде не существовавшее или таившееся неизвестно где, становится главнейшим переживанием, перед которым меркнут и мысль, и воля…