Читать книгу "Последний русский. Роман"

Но меня не увлекали эти вещи.

– Я подумаю, – вежливо уклонился я.

– То есть что значит «подумаю», Сереженька? – удивился он. – Незачем терять время! Ждать до следующего года. Можно, например, поступить на заочный. Ведомство резервирует места в лучших высших учебных заведениях. И Макс и Сильвестр всегда помогут, подтянут…

Я попытался объяснить, что, по моему мнению, любая определенная профессия неизбежно порабощает человека. Специальность – как тюремная цепь, при помощи которой общество приковывает человека к вечной галере, так или иначе заставляет отбывать трудовую повинность, превращает в придаток системы. Если ты, конечно, не наследник миллионов, какой-нибудь Рокфеллер-младший. Так что восемь часов в день или больше – отдай! Да я ни одной минуты не хотел отдавать! Жертвовать свою жизнь, потому что это нужно системе. Только для того, чтобы тебя считали безопасным членом общества.

Меня вообще приводило в ужас, что придется выбирать какое-то одно занятие, чтобы посвятить ему всю жизнь. С какой стати, я должен подчиняться этому правилу? Конечно, я знал, чувствовал, что общество будет меня к этому принуждать. Это, конечно, вопрос его выживания.

Другое дело, если бы у меня была мечта сделать карьеру, заработать кучу денег. То есть я, конечно, не отказался бы ни от того, ни от другого. Но не как самоцель. Я не одержим самолюбием. Даже здоровым тщеславием. Ни писательским, ни творческим (как, например, Всеволод). Ни жаждой власти (как Евгений). Это напомнило детский сад, когда, затеяв спор, кто вырастет главнее и богаче, детишки наперебой выкрикивают, кто кем будет. Как будто, кто первый успеет выкрикнуть, тот и займет место. Кто-то: генералом! Кто-то: маршалом! Кто-то: президентом! Кто-то: царем! Я, кажется, не успел ничего выкрикнуть и ужасно огорчился, глядя на расхватавших почетные места счастливчиков. Смешные дети!.. Только потом я понял, что не хочу быть ни царем, ни президентом.

В каждом окончательном выборе – что-то мертвящее. Однообразие, строгий распорядок жизни и мыслей. Что ж, все так живут. Некоторым удается убедить себя, что в том и заключается их призвание.

Чего я даже не пытался объяснить Владимиру Николаевичу, так это, что в будущем не просто собирался избежать участи сделаться человеком определенной профессии, пусть и творческой, но, напротив, видел себя человеком, соединяющим в себе все возможные профессии, способным преобразовать весь мир целиком. Я был в себе уверен. Я видел себя не винтиком механизма, но самим механизмом. Не частичкой мира, а самим этим миром.

– То есть вообще не хочешь работать, что ли? – улыбнулся Владимир Николаевич.

– Не совсем так…

– Отчего же! Есть и такая точка зрения. Почему бы нет. Жить за счет этого самого общества. Жить-поживать: понемножку философствовать, молиться, заниматься самосозерцанием, онанизмом. И считать себя солью земли. Но для этого тоже нужно иметь мозги. И кое-какие практические познания!

– Да, я понимаю, это звучит странно, – согласился я. Он имел полное право иронизировать. – К примеру, Павлуша придерживается еще более крайних взглядов. Тоже презирает всякую рутину, всякий труд, считал, что у человека лишь два пути. Либо научиться продавать свои фантазии… Тут, пожалуй, он поддался влиянию Всеволода, – оговорился я, – Либо уйти в подполье, закопать паспорт, внешне деградировать, подъедать с чужих тарелок, рыться в помойках…

– И тебе это кажется оригинальным? – усмехнулся Владимир Николаевич. – Превратиться в мерзкую крысу. Только ради того чтобы не работать?

– Физический труд как таковой меня не пугает. Я, кажется, не белоручка. В детстве любил что-нибудь эдакое мастерить и строить. У деда были какие-то столярные инструменты. У меня неплохо получалось управляться пилой, молотком. Скажем, попав на необитаемый остров, я бы, пожалуй, смог бы построить хижину, растить овощи, добывать огонь и так далее!.. Но все равно все это – жуткая рутина. Однообразие. Вот что ужасает. Может быть, я еще просто не решил, чего хочу…

– Ага, ты хочешь сказать, – закивал Владимир Николаевич, – для тебя все равно – жить за счет других или же своим трудом, в какой-нибудь бамбуковой хижине или землянке, работать, растить, строить, ничуть этим не тяготясь…

– Вот-вот! – обрадовался я, что он меня, наконец, понял. – Я бы мог и то и другое! Только… не хочу никакой определенности. Не чувствую склонности.

– Ага! Похоже, тебя увлекает пример какого-нибудь бродячего монаха. Но если ты в этом смысле, если тебя увлекает пример Христа – не сеять, не жать, жить, как птица небесная, то тогда – будь добр быть готовым и к тому, чтобы тебя того – распяли!

– Это преувеличение. Поэзия.

– Как же тогда ты намерен жить? Конкретно? – поинтересовался Владимир Николаевич.

– Так, как нравится. Вот и все. По крайней мере, не учиться неизвестно чему. Грузить мозги, насиловать себя. Нет, не хочу! – заявил я, довольно-таки разгорячившись. – Достаточно того, что я в школе старался хорошо учиться. Зубрил всякую чепуху. Для мамы старался. Только ради нее.

– Ну, это нормально, – спокойно заметил Владимир Николаевич.

– Но теперь, – торопливо сказал я, – мне это ни к чему. Не хочу учиться ради диплома. Не хочу добиваться славы ради славы. Не хочу тупо, как машина, как осел, как дрессированная мартышка, зарабатывать деньги…

– Так что же, я, по-твоему… – с неожиданной мрачностью оборвал меня Владимир Николаевич. – Машина, осел или дрессированная мартышка? Ты это имел в виду?

Я не знал, что сказать. Я-то имел в виду то, что сказал. Но я видел, что мои рассуждения, казавшиеся мне такими естественными и правильными, завели меня в какую-то ловушку и, пожалуй, прозвучали, как оскорбление.

Но, еще раз прокрутив в уме мои слова, Владимир Николаевич, видимо, все-таки нашел в них какой-то смысл. Неопределенно кивнул. За его массивными очками засветилось дружелюбное сочувствие.

Тут-то и упомянул о письме.

– Ну да, ну да, так и мамочка твоя думала. Ох, как ее огорчали, бедную, такие твои воззрения!

– Как? Откуда вам это известно?

– Ну как же, она и в своем последнем письме об этом писала…

– Вы его видели, это письмо? – подскочил я. – Где оно? Это… в конце концов, свинство читать чужое письмо!

– Извини, но мне, как твоему непосредственному начальнику, было предложено ознакомиться с некоторой его частью.

– Кем предложено? Сумасшедшим стариком?

– Никита? Не такой уж он и старик. И уж, конечно, не сумасшедший. Прекрасный собеседник. Хотя и большой хитрец.

– Не он?.. Не могла же Наталья!.. – вырвалось у меня.

– Почему Наталья Никитична?

– Ведь ей было адресовано письмо.

– Да нет же! Тому, кому оно было адресовано, оно и было аккуратно передано. – Что-то блеснуло – то ли стекла очков, то ли его глаза. – Он и предложил мне его прочесть. Оно было адресовано ему. И, по-моему, он вправе распорядиться им по своему усмотрению. Для того оно и писалось.

– Да скажите вы, наконец, у кого письмо?! – вскричал я. – Или это какая-нибудь тайна, которую опять должен распутывать ваш Евгений?

– Ты мне сам слова не даешь сказать, Сереженька. И причем тут Евгений?

– Черт с ним, с Евгением. У кого письмо? Кому писала мама?

– Хорошо, Евгения отправляем к черту, – спокойно согласился Владимир Николаевич. – А мамочка твоя писала, конечно, Аркадию Ильичу.

– Ему? – пробормотал я, совершенно сбитый с толку. Этот человек представлялся мне чем-то вроде призрака. – Почему – ему?..

– С данным вопросом, пожалуй, как раз следовало бы обратиться к Евгению. Но мы его отправили к черту… Впрочем, мамочка поступила совершенно правильно. Беспокоилась о судьбе сыночка. Любой бы обратился к Аркадию Ильичу. Если бы, конечно, имел такую возможность.

– Но… почему она отнесла письмо Никите Ивановичу? Странно… – рассуждал я, словно полусне. – И… когда она могла это сделать?

Владимир Николаевич пожал плечами, не понимая, почему это меня так интересует. А я, в свою очередь, не мог, да и не стал бы ему этого объяснять. Никаких намеков на эксцессы с видениями, на эти тягостные разговоры о «мнимоумерших», и тому подобное. Окинув меня внимательным взглядом из-за своих массивных очков, Владимир Николаевич снова пожал плечами:

Ему было пора в офис. Мы и так заболтались.

На следующий день я никак не мог себя заставить и поподробнее расспросить его о письме. Это было не только неприятно, так как касалось маминой смерти, но и крайне неловко, – по причине личных моментов, которые касались только меня и Натальи.

Однако и в этот раз Владимир Николаевич показал себя настоящим товарищем. Видя, что я хожу насупленный, и, сообразив, что это, конечно, из-за нашего неоконченного разговора о письме, он как ни в чем не бывало и со всей деликатностью успокоил:

– Ничего страшного, Сереженька. Просто в письме мамочка беспокоилась о твоем будущем. Уж она-то, наверное, лучше всех тебя знала. Понимала, как болезненно для тебя будет привыкание к реальной взрослой жизни. У меня хорошая память. Могу практически процитировать. «Как грустно, – писала она, – что мой мальчик, мое единственное солнышко, мой образец, все еще верит в чудеса и не может поверить, что человеческие возможности не беспредельны. Он еще ребенок, мой Сереженька. Я где-то читала, что человеку приходится умирать дважды. Первый раз в юности, когда он расстается со своими сказочными иллюзиями. Сереженька, конечно, необыкновенный мальчик, мой сынуля. Самый счастливый сейчас. Но чем скорее научиться быть обыкновенным, тем лучше. Чтобы из самого счастливого не превратиться в самого несчастного. Детство позади. А во взрослой жизни уже не произойдет ничего интересного и важного, что можно сравнить с детством… Ах, – сетовала мама, – есть же мальчики и девочки, у которых все просто, весело, нормально. Живут без всяких проблем. Гуляют, любят, радуются жизни. Ну ничего, скоро и Сереженька поступит в институт, будет веселым студентом. И я буду за него радоваться. А потом, как все, поступит на работу. Что ж, ничего не поделаешь, нужно ходить на работу. И начальники будут одинаковые, плохие, управляют часто не самые лучшие, и сослуживцы такие сякие. Маета. Но что поделаешь, так все живут! Нужно постараться, переломить себя, приспособиться. Слава Богу, в жизни много радостей…» Вот, собственно, и все, – сказал Владимир Николаевич. – Твоя мамочка была мудрой женщиной. Видишь, я ничего от тебя не утаил. По-дружески. Даже насчет того, что все начальники одинаковые.

– Ну, это…

– Что ж, Сереженька, – энергично подытожил Владимир Николаевич, – ты все-таки прими к сведению мамочкины слова. Может, кое в чем и надо себя переломить.

Я чувствовал, как у меня горит все лицо. Мне казалось, что только что я слышал не голос Владимира Николаевича, а голос самой мамы. И дело не в том, что, желая произвести побольше эффекта, он нарочно выговаривал их проникновенным тоном. Это были ее слова.

Как же так? Неужели на самом деле мама не верила в меня? Полагала, что все, о чем я ей рассказывал, глупые детские фантазии, которые испарятся, как только я начну взрослую жизнь?

Разговор оставил неприятный осадок. Я невольно ожидал какого-нибудь подвоха и вообще готов был замкнуться. Но Владимир Николаевич светился добродушием. Ни о чем таком больше не упоминал. Как будто и не было ничего.

Он бывал у нас все чаще и чувствовал себя совершенно по-домашнему, как в собственном семействе. Отлично со всеми ладил, с каждым успевал поболтать о том о сем. Со старухой Цилей, которая ни с того, ни с сего принялась называть его «папочкой» вел трогательные беседы о голубях, об этих «божьи созданиях».

У Киры с Владимиром Николаевичем, возможно, завязываются серьезные отношения. Должно быть, он подбрасывал ей денег на хозяйство, поскольку я больше не слышал от нее жалоб на нищету. Что ж, можно было только за нее порадоваться, что хоть она устроит свою судьбу. Косметику притаскивала сумками. Умащала себя и удобряла. И что самое странное и нелепое, увлеклась этим молодежным поветрием – всячески подражать пресловутому образу идеальной «компьютерной» женщины. Хоть это и выглядело диковато. Она, не скрывая своей радости, уже успела у нас полностью обжиться. Так, как будто и жила здесь всю жизнь.

При этом тяжелые ссоры с Вандой продолжались. Кира подозревала, что дочка ей всячески навредит, старается опозорить перед приличным человеком. Ванда с холодным бешенством, в то же время каким-то обидным равнодушием, бросала матери в лицо ответные упреки и гадости. Хотя ночевать (хотя часто очень пьяная) приходила аккуратно.

А однажды я с изумлением услышал от Киры, что будто бы Владимир Николаевич заявил, что намерен «удочерить» непутевую девушку.

– Дело, конечно, не в формальном удочерении, – шептала она, сияя от гордости и счастья, – а в том, что этот достойный человек по-настоящему решил взять на себя отцовские обязательства!

При этом ничего не было известно о том, что Владимир Николаевич сделал какие-то «формально-неформальные» предложения самой Кире.

Однако и это было истолковано ей в чрезвычайно благоприятном свете. То есть «неформальные обязательства» можно было считать еще более «неформальными».

Уж не надсмехался ли он над бедной Кирой?

Наши гости отлично пригрелись-притерлись. Можно сказать, компактно разместились. Дедушка с бабушкой спали в нашей комнате (Кира раскладывала им на ночь матрасы), а днем большую часть времени проводили или на кухне, или в комнатах Цили, которая, может быть, больше всех наслаждалась подобравшейся компанией. Старики кормили ее дачным вареньем, поили полезными отварами, мыли, скребли, укрывали, а главное, в тесной компании можно было без конца чесать языком.

Я, конечно, недоумевал, до каких пор собирается гостить у нас весь этот табор. Сплетни выползали невероятные. Не знаю, кому это могло прийти в голову. Видимо, плод коллективного стариковского переливания из пустого в порожнее. Иногда хотелось лезть на стену от идиотских разговоров, расспросов и родственных советов. Но что я мог поделать?

Например, со всей серьезностью обсуждался так называемый «квартирный вопрос». Высказывалось мнение, что было бы «нерационально», вообще «несправедливо», если, случись что с Цилей, ее комнаты достались бы каким-то чужим людям. Насколько известно, у нее не было ни родных, ни близких. А вот как было бы славно, чтобы устроить как-нибудь так, чтобы они достались своим. В конце концов и был выработан этот удивительный план. Причем старуха принимала в обсуждении самое деятельное участие. Словно речь шла не о чем-то, связанном с ее ожидаемой кончиной, а о том, что и ей может перепасть в этой комбинации что-нибудь лакомое. Решили, что самое мудрое в этой ситуации было бы устроить фиктивный брак между Цилей и Никитой. Последний, являясь отцом Натальи, мог бы, конечно, в свою очередь старухины комнаты отписать дочери, а то и просто оформить в качестве дара.

Забавно, что мало-помалу, позабыв, ради чего конструировалась вся эта схема, обсуждение переключилось на сватовство двух стариков. Тут была своя занимательная интрига. По общему мнению, потенциальный «жених» отличался изрядной строптивостью и разборчивостью. Владимир Николаевич предлагал соединить эту парочку общими интересами: к примеру, кормлением голубей. А еще они могли бы заняться благотворительностью: взять себе на попечение какого-нибудь неизлечимо больного ребенка и наблюдать, как тот медленно угасает. Он говорил об этом совершенно серьезно. Для стариков, мол, нет большего наслаждения и энергетической подзарядки, как наблюдать, как умирают молодые. Полная иллюзия, что сами они – вечные. Получше всяких голубей.

Над Цилей добродушно подтрунивали, а та кокетничала, как настоящая девушка-невеста. Требовала, чтобы ей непременно в качестве коллективного свадебного подарка преподнесли новую перину. Ей же со смехом (а по сути весьма серьезно) указывали на то, что она у нас – и сама невеста с богатым приданым. Также требовала, чтобы Кира и ее прихорашивала, умащала и сдабривала лосьонами и кремами, красила губы, брови, румянила щеки. Как «модно». Запасы пудры у нее имелись собственные. Так и ползала по квартире, чихая от пудры, которая обильно оседала под ее висячим носом-бородавкой на густых усах.

Слава Богу еще, что в этих квартирных комбинациях они не добрались до меня. Сюда бредовые фантазии пока не простирались.

В принципе, я мог в любое время сбежать, отправиться на 12-й. К тому же Луиза уже не раз передавала, что будет ужасно рада меня видеть. «Несмотря на все». Что я вообще напрасно дуюсь. Между прочим, жаловалась, что мой лучший друг Павлуша, продолжавший отсиживаться у нее, опускается все ниже, что неплохо бы мне с ним повидаться, как-то повлиять. Самому Павлуше, однако, ни разу не пришло в голову позвонить.

Странно, несмотря на наши вполне домашние и приятельские отношения с Владимиром Николаевичем, я чувствовал, что не прочь отказаться от всего – от работы, от покровительства. С одной стороны, как будто не было никаких причин испытывать к Владимиру Николаевичу какую бы то ни было неприязнь, а с другой…

Я подозревал, что ему, возможно, известно о нас с Натальей. И уж, конечно, наверняка, как позабавилась со мной Луиза. А то, что он ни словом, ни намеком не выдавал этого, как ни странно, усиливало мое раздражение против него. Ужасно хотелось плюнуть на все, вообще все бросить.

Когда я заикнулся об этом Наталье, она до смерти перепугалась:

– Ну что ты, Сереженька! Теперь, когда все более или менее устроилось! Да и какая работа! Разве тебе в тягость? Да ты еще и двух недель не работаешь. Погоди немножко. Привыкнешь. Сначала всегда скучно работать.

– Да работа пока что еще и не начиналась, – хмыкнул я, – Понятия не имею, что вообще от меня требуется. С компьютером давно освоился. Теперь просто живу в свое удовольствие.

– Вот видишь!

– Тем более, – покачал головой я. – А может, попросить Аркадия Ильича, чтобы он перевел меня к какому-нибудь другому начальнику?

– Аркадия Ильича? – пробормотала Наталья.

– Ну да.

– Прошу тебя, потерпи! – взмолилась она. – Привыкнешь! Пожалуйста!

Она умоляла меня с таким отчаянием, что, удивленный, я поспешил забрать свои слова назад:

– Хорошо, хорошо! Я только так сказал. Мне совсем не в тягость!

Уже несколько раз анонимные организаторы интернет-шоу сообщали, что да, деньги перечислены, однако через самое короткое время извещали, что нет, опять задержка: какие-то организационные проблемы, нужно подождать еще немного. Собственный установленный срок они и так уже давно просрочили. Правда, объявили, что о пересмотре списка счастливчиков нет и речи. Затем снова стали требовать участия в каких-то опросах, заполнять анкеты. Лишь только я заходил на сайт, как меня уже поджидала парочка новых идиотских вопросов. Например, теперь их интересовало, как я собираюсь распорядиться деньгами, уверен ли в том, что они внесут в мою жизнь глобальные перемены.

Садясь за компьютер, я начинал с того, что интересовался, не высланы ли мне мои призовые деньги. Я понимал, что это глупо, но уже давно мечтал, что, если бы у меня были эти деньги, можно было бы все устроить, как нельзя лучше. Договориться с добряком-майором, откупиться от армии не только самому, но и «выкупить» Павлушу…

Все это до того действовало на нервы, что, не выдержав, я позвонил Луизе: может быть, ей что-нибудь известно о соответствующих процедурах. Кажется, она имеет к этому некоторое отношение.

– Странно, – сказала она, – свои-то деньги я давно получила. Могу, в случае чего и тебе подбросить. Но больше ничего не знаю… А что, – удивилась она, – разве и ты что-то выиграл?

– А разве ты не знала? – еще больше удивился я.

А я-то думал, что она в курсе всего.

– И что – много выиграл?

– Да так… – почему-то смутился я. – Кое-что.

– Ну-ну, – ответила она. – Может, еще получишь. Знаешь, у них там всякие фокусы проделывают. Ты же не ребенок – всему верить.

– Но ты-то – получила! – вырвалось у меня.

– Я – да… Вообще-то, – добавила она, – в настоящий момент я целиком погружена в новый проект «абсолютного искусства». И была бы рада, Сереженька, если бы и ты опять присоединился.

Я не понимал почему, но в этот момент я почувствовал себя ужасно глупо. И я поступил еще глупее. Я спросил:

– Но прошлый сеанс был проектом филиала. Разве ты не в курсе всего?

– О, я могла бы об этом только мечтать! Может, тебе посоветоваться с Владимиром Николаевичем?

– Кстати, он еще не говорил с тобой о машине? – вдруг спросила она. – Ты все-таки приобрел этот коллекционный экземпляр? Ты бы мог и сам заговорить с ним о нем.

– Причем тут автомобиль? – пожал плечами я. – Разве его интересует автомобиль? Он, что, большой любитель, коллекционер?

– Разве ты не знаешь – его вообще все интересует!

– Об этом-то я слышал, – пробормотал я.

Когда я узнал, что Владимир Николаевич, оказывается, интересуется автомобилем, это наполнило меня еще большими подозрениями. Неужели все так просто? Может, именно этим объяснялись все его маневры около меня?.. Но он и не намекал!

Луиза снова напомнила, что я могу выгодно перепродать автомобиль. Я же, в свою очередь, повторил, что это не входит в мои планы.

– Если он обхаживает меня ради автомобиля, – пробормотал я, – то совершенно напрасно. Жаль будет его разочаровывать. Это забавное «авто» мне и самому понадобится! Записывайся в очередь. Покатаю!

На самом деле большую часть суток я проводил теперь за компьютером.

Кроме обычных развлечений – компьютерных игр, музыкальных и эротических сайтов, и тому подобных штук, я обнаружил немало любопытных вещей, которые освежили прежние мысли «входе». Сама структура, технологии, правила работы в интернете наталкивали на новые идеи. Я завел отдельный архив, куда складывал все, что могло пригодиться в дальнейшем.

С Сильвестром я частенько соединялся по сети. Если у меня возникали вопросы, он тут же объяснял что к чему. Теперь, когда компьютер был подключен к интернету, я, естественно, не возобновлял на нем никаких личных записей. Даже о своих исследованиях. Мне не хотелось, чтобы в мои странные мысли кто-нибудь случайно сунул нос. Другое дело, если бы я научился соответствующим образом защищать свой компьютер – надежными паролями и так далее. Столько ходило разговоров о компьютерных вирусах, червях и подобной дряни. Я провентилировал этот вопрос с Сильвестром: не растолкует ли он мне, какую и как выставлять защиту и так далее. Я надеялся, что он научит меня всем эти уловкам.

Сильвестр объяснил, что существуют некие суперпродвинутые средства кодировки и защиты информации, а также обнаружения и пресечения несанкционированных проникновений в секретные базы данных.

– Вот-вот, – кивнул я, – это мне и надо!

Но тут он принялся перечислять, какие еще более изощренные и супер-супер-супер-продвинутые существуют средства взлома. Не говоря про вирусы нового поколения, способные индуцироваться уже при включении компьютера в сеть в виде электромагнитного излучения или радиосигнала, или изначально хранятся в компьютере, фактически являясь «кирпичиками» -фрагментами стандартных базовых программ. Они как бы «бестелесны», обладая способностью материализоваться из «ничего», самоконструироваться из элементарных диссоциированных цепочек. «Духи-разведчики». Сигналом для их материализации служит сама информационная среда, которая представляет интерес для их «хозяина». Так в перенасыщенном солевом растворе возникает и растет кристалл. Опознав необходимую информацию, «духи» так же бесследно растворяются, утекают прочь в виде тех же диссоциированных цепочек или электромагнитного излучения, – чтобы материализоваться на компьютере «хозяина»…

Словом, из объяснений Сильвестра я сделал вывод, что для современных компьютерных технологий нет ничего невозможного.

Между прочим несколько раз я отправлял Луизе записки с просьбой, чтобы Павлуша связался со мной по интернету из ее студии. Я упорно не хотел появляться на 12-м. Зачем? В нашем распоряжении были даже видеокамеры.

Нужно было срочно поговорить с Павлушей насчет Владимира Николаевича. Добрый майор предупреждал, что начался новый сезон охоты на рекрутов. На этот раз с небывалой жесткостью. Приказано доставать их, рекрутов и дезертиров, хоть из-под земли. Но в ответ Луиза сообщала, что мой лучший друг находится вне пределов видимости видеокамеры. Вообще с некоторых пор взбунтовался против интернета и компьютеров как таковых. На том основании, что это мешает ему «постигать тайну материального мира посредством музыкально-алкогольной медитации». Самое большее, что было в ее силах, продемонстрировать виртуальные копии моего лучшего друга, которые она смонтировала для какого-то нового проекта. «А вообще, – со смехом снова напоминала она, – ты бы, Сереженька, попросту поднялся к нам на 12-й, и попытался поговорить с ним лично…» Я отговаривался нехваткой времени.

Уже через неделю-другую я отлично освоил внутреннюю сеть филиала. Для простоты я вообразил ее себе пространственно – в виде нашего дома, только виртуального или сновидческого, – со многими квартирами, дверьми, переходами, подвалами и крышами. Большая часть этого пространства была мне, конечно, непонятна и недоступна. То и дело я натыкался на блоки, требования специальных кодов доступа и паролей. Зато я отлично сориентировался, как соединяться с проектами, которыми занимались ребята.

Самые обширные виртуальные «владения» были у Макса и Луизы. Из любопытства я первым делом полез взглянуть, что из себя представляют прикладные компьютерные программы Макса, о которых столько говорилось. У него имелся изрядный набор демонстрационных и учебных версий программ. Насколько я понял, загружая в них задачи самого разного характера, можно было по своему усмотрению организовывать и проводить виртуальные конференции и «мозговые атаки». Не скажу, что это меня особенно увлекло.

Гораздо любопытнее было полистать материалы Луизы. Но тут был чисто женский беспорядок, как в дамской сумочке. Сюда сваливались фрагменты, дубли интернет-шоу, какие-то репродукции и видео– и фотоматериалы, поэтические тексты, протоколы и описания перформансов, идеи новых экзотических проектов «абсолютного искусства», подборки и выдержки из текущих обсуждений, адреса каких-то фэн-клубов, сайтов, организаций и отдельных лиц, имеющих какое-то отношение к «абсолютному искусству».

Не менее обширным был раздел «собраний сочинений» Всеволода. Он действительно так и был монументально озаглавлен – «Супер-Библия». У меня не было времени хорошенько вчитаться в эти удивительные тексты, частью грубо натуралистические и откровенные, частью туманные и затейливо абстрактные. Известная история о мученической смерти бродячего кошачка там уже присутствовала.

Полностью засекреченными оказались многие разделы, которые разрабатывал Евгений. За исключением одного-двух обзорных разделов, содержавших ссылки, списки литературы и источников, из которых любой желающий мог почерпнуть теоретические познания из всех областей аналитической психологии. Общаться по интернету Евгений не любил. Зато постоянно бомбардировал всех, и меня в том числе, разнообразными запросами и напоминаниями, чтобы мы немедленно сообщали ему обо всех загадочных фактах, происшествиях и так далее. Я также просматривал общие тематические сводки, новости и объявления по филиалу. Но и они мне мало о чем говорили.

Идеально аккуратно, идеально логично был организован сайт Сильвестра. Сплошь специальные разделы, справочные энциклопедии.

Меня постоянно преследовала странная идея. Вернее, желание проверить одно странное подозрение. Но я никак не решался. Говорил себе, что это, конечно, заведомый вздор… Попахивало мистикой. Если только с интернетом вообще может быть связана какая-то мистика. Откуда взялась эта идея? Нелепость! Однако она саднила, как заноза… В конце концов я решился.

Воспользовавшись самой прогрессивной поисковой системой, я ввел ключевое слово «XXXXXX». Запустил программу. Не успел я представить в своем воображении, как моя команда в виде электромагнитной волны, мчится по всемирной «паутине», как на экране уже появилась ссылка.

«XXXXXX».

Архив с таким именем действительно существовал в интернете!.. Был обозначен адрес. Но система сообщала, что архив недоступен. Невозможно было узнать, являлись ли они моим личным архивом, или просто совпало имя файла. Никакой дополнительной информации также извлечь не удавалось. Ни даты, ни размера файла, ни каких-либо ссылок. То ли поврежден, то ли заблокирован. Я пытался прочесть его или скопировать. Безрезультатно. Одно несомненно: материалы с таким названием действительно существовали… Волей-неволей припомнились фантастические «духи-шпионы», о которых рассказывал Сильвестр.

В тот же день я связался с ним и поинтересовался, известно ли ему о подобных штуках. Неужели в самом деле не существует никакой защиты, если кому-нибудь вдруг придет в голову напустить на тебя вирусов-шпионов?

– На меня? – не понял Сильвестр.

– На тебя, на меня, на кого угодно.

– Зачем?

– Мало ли за чем…

Сильвестр авторитетно заявил, что все это глупости. Опасаться вирусов-шпионов имеет смысл разве что какому-нибудь военному ведомству, крупной коммерческой структуре, – но никак не частному лицу. Кому нужно возиться с изощренными компьютерными технологиями, чтобы похищать какие-то сведения из компьютера, если достаточно просто дать человеку по башке и унести под мышкой компьютер со всей секретной начинкой. Для этого никакие духи-шпионы не нужны.

Я подумал о том, что, действительно, надежнее всего держать секретную информацию в голове. С другой стороны, если уж какая-то идея возникла у одного человека, почему бы ей не возникнуть у кого-нибудь еще?

У меня на столике, как чудесный сувенир, лежали ключи от моей машины. Я неоднократно договаривался с Никитой, чтобы отправиться в подземный гараж, посмотреть автомобиль «в маслице». Но всякий раз что-то мешало. То старик впадал в «депрессию», стонал, что не в силах подняться с постели. То на него нападала подозрительность, и он запирался за железной дверью в своем обрубке-квартирке №18. В такие моменты он не отзывался на звонки, не отпирал даже Наталье. Наконец сам позвонил.

– Встретимся завтра, – пообещал он, – Заодно передам тебе все бумаги. Чтобы ты, как положено, оформил свою собственность…

Накануне я только и только делал, что разыскивал в интернете справочники по истории автомобилестроения, каталоги, просматривал все, что касалось моего коллекционного экземпляра, модификаций, серий. Развлекался тем, что вращал трехмерное изображение и так и сяк, перекрашивал автомобиль, подбирал аксессуары, менял внешний и внутренний дизайн, изучал технические характеристики, конструкцию.