Читать книгу "Последний русский. Роман"

Вот и я произношу вслух: «Хочу, хочу жить по заповедям!» Я, например, никогда не предавал друзей. Меня предавали. Но я не винил тех, кто меня предавал. Скорее уж, во всем винил самого себя. Возлюби ближнего, как самого себя. Именно, как самого себя. Не как друга, не как мать, не как собственное дитя. Именно такая любовь дает парадоксальный ответ в ситуации мучительного выбора, когда встает вопрос «или-или», чью жизнь спаси – жизнь ребенка или свою собственную. Беззащитный невинный крошечка-младенчик, тянущий ручки за помощью. Причем не «мой ребенок», а «вообще ребенок». Конечно, я должен спасти жизнь ребенка!.. Ответ парадоксален лишь с первого взгляда, но предельно прагматичен при более внимательном рассмотрении. Именно потому, что я люблю себя, мне придется отдать свою жизнь за жизнь ребенка. Я и секунды не смогу потом жить, если куплю себе жизнь такой ценой. То есть, в конечном счете, делаю это для себя! Это правильный ответ… Но это предельно заостренная ситуация. В реальной жизни миллионы других ситуаций куда менее определенных. А если на другой чаше весов не жизнь ребенка, а нечто более «легковесное». Возлюбить ближнего? Но кто «ближний»? Я оглядываюсь и не нахожу никого близкого, достойного моей любви: тот грешник, тот иноверец, третий копает мне яму, четвертый сам себе ее выкопал. Не говоря уж о тех, кого я не вижу вовсе, кто страдает безмолвно, невидимо. Выходит, у меня нет ближнего? Отдам ли я свою жизнь, чтобы спасти жизнь негодяя, убийцы, дебила, шизофреника, бродяги, прокаженного, старухи, незнакомца, которого никогда в глаза не видел?..

Отдам ли я свою жизнь за тебя, Сереженька? Отдашь ли ты свою жизнь за меня?.. Давай посмотрим друг на друга – готовы ли мы к этому, отмечены ли, обладаем ли мы этой божественной любовью? А если обладаем, станем ли мы ее выставлять на общее обозрение, как все те, кто благодетельствует мир, творит всякие чудеса, в том числе и именем Христа? Или все-таки постараемся скрыть и себя и свою любовь? Мы необыкновенные люди.

А вдруг ты и, правда – Бог-сын? А я тогда – Бог-отец?..

Он действительно ничего от меня не скрывал. В его планах и собственные похороны (то есть похороны нашего великого покровителя) нужно было превратить в нечто неподражаемое – между иррациональной мистерией и кощунственным фарсом. С этой целью «мавзолей» на крыша дома из лаборатории «абсолютного искусства» был трансформирован в настоящий мавзолей-склеп. Теперь изнутри на стенах красовались его собственные изображения. А посреди помещения – утопающий в цветах гроб. В гроб, естественно, он собирался лечь сам, собственной персоной, особенным образом загримированный специалисткой своего дела. Для контраста со сверкающей чистотой помещения и обилием цветов, нарочно будет пущен неназойливо-тонкий, но тошнотворно-внятный смрад свежего разложения. Хорошо бы еще подсыпать в гроб горстку живых личинок-опарышей. Это опять-таки должно буквально соответствовать евангельскому выражению о гробах – красивых снаружи и смердящих внутри.

С полудня до полуночи, непрерывно циркулируя со двора на крышу, а затем через мавзолей потечет одна и та же специально собранная толпа сотрудников со всего ведомства, филиала, с членами семей, родственниками и знакомыми. Словом, впечатляющее «массовое мероприятие». И, конечно, чтобы все это происходило не уныло формально, а с общенационально-карнавальным размахом. Нарочно в разрез со всеми ритуальными традициями. Чтобы в свете прожекторов в небо хлынули золотые, серебряные и рубиновые шары, бодро трещали флаги с эмблемами различных дружественных организаций, с разноцветными и траурными лентами. Побольше нарядной цинично-веселой молодежи, несмотря на зиму, марширующей в специально розданных огромного размера бейсболках и футболках, напяленных прямо поверх зимних шуб, курток и шапок. Плюс огромные разноцветные искусственные носы, уши, марсианские антенны и что-то вроде флюгеров. Чтобы выглядело хоть и по-дурацки, но ярко и для молодежи прикольно. Не то в поддержку чего-то, не то в знак протеста, не то просто чтобы похохмить. Хватающие за душу траурные марши и песнопения, наподобие псалмов, должны чередоваться с самой задорной музыкой, – чтобы ноги сами пускались в пляс. На больших экранах череда-демонстрация мрачно-торжественного гроба и каких-нибудь скабрезных мультфильмов. К чему лицемерие – если молодежь всегда потешается и издевается над смертью. Плюс легкое паскудство. Это нормально. На крыше выставят щедрое угощение, вроде горячих сосисок и всяческих чипсов, море горячего кофе с минимальным процентом алкоголя. Разгоряченная толпа начнет кругами дефилировать вокруг мавзолея и дома. Весьма символично, специфично, характерно… А ровно в полночь будет устроен – неподражаемо чудесный сюрприз…

Какой именно?.. Секундочку!.. До большого общего сюрприза приготовлена парочка маленьких специально для меня. Не хотелось бы, чтобы они пропали.

Он от всей души рассчитывал, что я не пренебрегу этим мероприятием – хотя бы ради любопытства. Не стану же сидеть дома, слушать нытье стариков и теток, когда снаружи подобное коловращение. Я, естественно, отправлюсь туда.

Конечно, примусь высматривать в этом сумасшедшем столпотворении знакомых. Почему-то никто не будет попадаться. Но вот удастся углядеть среди пляшущей молодежи какую-нибудь симпатичную девушку. Единственную, когда я вдруг встречу из наших – эту милую, серьезную и умненькую девочку Стасю, сестру Всеволода. В эту ночь она будет не просто милой, но замечательно красивой девушкой, похожая лишь на саму себя, и будет, как самая обычная девчонка, вместе с другими, в нелепой футболке, кепке с марсианскими пружинками-антеннами прыгать, хлопать в ладоши, размахивать руками. Так она будет прыгать и крутиться, пока не увидит меня. А увидев, переменится в лице, веселье в момент слетит. Будет выглядеть странно изумленной, почти испуганной. Я возьму ее под руку, и в колонне танцующих мы будем двигаться дальше вперед и вместе. Разве это не один из интригующих вариантов моего возможного будущего? Допустим. Я, пожалуй, не очень удивлюсь той соблазнительной мысли, которая, понятно, придет в голову. «А не плохо бы с ней…» При этом мелькнет еще: странно, почему, собственно, раньше не приходило в голову?.. Другое дело – возможно ли это?.. «Сереженька!» – вырвется у нее. Нет, в отличие от меня, у нее в голове не возникнет подобной, точно сформулированной мысли. Но она ощутит то же самое – в форме безотчетного импульса-ощущения-предчувствия. Как неизбежность. Как намерение. И ей это будет понятно, может быть, очевиднее, чем мне моя точно сформулированная мысль. В следующий момент она словно забудет обо всем, просто обрадовавшись встрече. До полуночи мы будем вместе двигаться в толпе, почти не разговаривая.

А ровно в полночь по толпе как будто пронесется ветер. Обещанное чудо! Огромные демонстрационные экраны размножат происходящее в соответствующем блистательном оформлении. Сначала изумленная толпа ахнет, потом отхлынет от мавзолея, потом разом устремится внутрь, раздираемая любопытством. Стася и я удачно окажемся в первых рядах… И тут покойник, как и было задумано, торжественно восстанет из гроба, небрежно стряхнув с себя личинок и брезгливо морщась от еще исходящей от него вони. Но он будет сиять и сверкать, заблаговременно натертый специальным флуоресцирующей кремом-пудрой, которая в свете направленных на него прожекторов засветится так, словно он только что приобрел реально преображенную новую плоть. Специально подсаженные люди по команде заорут «Осанна!» и «Аллилуйя!». Публика, конечно, весьма скоро распознает лажу, в результате все будет выглядеть дешево-опереточно, но важен хотя бы этот первый краткий момент ощущения чуда – реально произошедшего. Что ж, он готов раскланяться, как актер-любитель, осчастливленный возможностью сыграть свою заветную роль – хотя бы под жидкие хлопки, свит и улюлюканье. Ему будет приятно наблюдать себя на экранах. Еще мгновенье-другое – и толпа, окончательно придя в себя, поймет, что произошло, сдержанно поприветствует восставшего из мертвых великого человека, и, соскучившись, будет готова вот-вот повалить по домам.

Однако, напоследок, будет разыграна заранее заготовленная «импровизация». На экранах это должно отлично быть всем видно. Перед гробом вдруг возникнет мой абсолютный двойник. Симпатичный молодой человек. В руке у меня (то есть у моего двойника) появится пистолет, из которого я начну целиться в только что воскресшего человека. Но он нисколько не испугается. «Ты действительно хочешь меня убить, Сереженька?» – вызывающе усмехнется, явно провоцируя меня. Нарочно раскинет руки, демонстрируя свою сияющую плоть. Толпа замрет в ожидании. Воскресший герой на экране в полный рост. К сожалению, несмотря на нескрываемую фальшь ситуации, я не проявлю достаточной решимости. Многозначительная пауза и тишина. Расставленные повсюду бдительные охранники не проявят особой прыти, чтобы предотвратить несчастье. Я опущу руку с пистолетом. Конечно, я ни за что не стану в него стрелять. Не смогу… Еще мгновенье – и брошу пистолет на пол… Но вдруг один, другой, третий прогремят настоящие выстрелы – и сияющая плоть разорвется, лопнет во многих местах и кровь плеснет в стороны. Он упадет в тот же самый гроб, из которого пару минут назад чудесно восстал. Причем упадет совсем не эффектно, и оттого чрезвычайно убедительно, – не как смертельно раненый, а как пьяный, у которого заплелись ноги. И неловко заворочается там, как пьяный, в муках, в агонии. Стася испуганно прижмется ко мне. Мы взглянем вниз и увидим, что пистолет, из которого я так и не решился выстрелить, валяется под ногами. Охранники, пришедшие в себя, сразу с нескольких сторон, выдернув свои скорострельные чушки, начнут садить прямо в нас практически в упор. Все мимо. Толпа нервной волной дернется то в одну, то в другую сторону, и мы вместе с ней. Сержанты-«облавщики» в тех же самых дурацких карнавальных прибамбасах будут проламываться к нам с противоположной стороны. По всей крыше воцарится дикая паника. Может быть, десяток-другой несчастных попадает вниз. Я увижу, что охранники пытаются пробиться к нам, но из-за давки это совершенно невозможно. Нас несколько раз швырнет с толпой по крыше из конца в конец, пока не удастся счастливо попасть на лестницу, ведущую вниз. Несмотря на сумасшедшую сутолоку, мы умудримся не потерять друг друга. Люди вокруг будут нырять во все возможные двери и щели. Мы чуть не кубарем покатимся вниз аж до первого этажа. Я увижу, что во дворе уже плотным кольцом выставлено оцепление, которое сжимает толпу было выхлестнувшуюся на улицу. В отличие от других, я отлично знаю расположение внутренние помещения дома, поэтому, схватив Стасю за руку, устремлюсь по коридору, ведущему в подвал, а оттуда в темные туннели подземных гаражей. Это будет чрезвычайно похоже на какое-то темное стандартно-сумбурное сновидение с бестолковым бегством. Только погоня будет самая настоящая. Мы достигнем самого дальнего, темного угла подземного гаража. Я открою дверь знакомого бокса, где уютно тлеет желтая лампочка, и через пару мгновений мы со Стасей окажемся внутри антикварной развалюхи на заднем сиденье, крепко-накрепко вцепившись друг в друга. Вероятно, нам обоим покажется, что это сон…

Пройдет довольно много времени. Мы напряженно прислушиваемся – но в подвалах не раздается ни звука. Мы шепчемся, не выпуская друг друга из объятий. Я чувствую ее щеку, волосы, шею. Я все чувствую. Проходит еще немного времени, а мы только крепче обнимаем друг друга, как будто спим и не хотим просыпаться. Я провожу губами по ее подбородку и губам. Она поворачивает ко мне голову, и мы долго пробуем губами губы друг друга, прежде чем начать целоваться по-настоящему. Мы ворочаемся, возимся на заднем сиденье, то так устраиваясь, то эдак, как будто сами не понимая, чего хотим. Потом она говорит: «Я разденусь…» Я не то что не боюсь, но меня всего колотит. Это не имеет значения, потому что и ее колотит. «Когда-нибудь это все равно произойдет, верно?» – шепчет она. А еще через минуту, перегнувшись животом через переднее сиденье и вцепившись руками в антикварный руль, она выгибает спину, трясет волосами, извивается и кричит так, словно мы находимся где-то в глухом лесу. Я бы и сам закричал, только у меня перехватило дыхание, и я лишь делаю то, что делаю. Кажется, мы и в самом деле куда-то мчимся.

Когда мы заснем в объятиях друг друга, я еще попытаюсь запомнить те первые картинки сна, которые начнут мерещиться до того, как я закрою глаза. Кажется, мне привидится знакомая огромная гора, с которой нам предстоит лететь как по ледяному желобу, чтобы внизу увидеть самый необыкновенный мир.

Правый его глаз, черный, смотрел прямо, а левый, еще более черный, под слегка приспущенным веком чуть косил вверх. Если смотреть отдельно в этот его левый глаз, как бы состоящий из одного сплошного зрачка и неподвижный, как у восковой фигуры, то казалось, что он направлен мне прямо в лоб немного повыше переносицы.

Только теперь понял, что должен сделать специально для меня! Еще лучше! Какая идея! Он сделает то, о чем я и мечтать не мог, так как я, пожалуй, все-таки не в состоянии представить себе бесконечных возможностей, которыми он располагает.

Пространство и Время – целиком в его власти. Во всяком случае, для меня это и будет означать абсолютную власть. Ему под силу моделировать любые уровни иллюзий, тончайшие индивидуальные ощущения. В конце концов не так уж сложно реконструировать ситуацию реально и предметно (а не виртуально), поместить меня в атмосферу моего недавнего прошлого, когда меня еще не постигли несчастья, утраты и разочарования. Дело не в показаниях каких-то там физических приборов. Эйнштейн с его непознаваемыми парадоксами времени и пространства отдыхает. С технической точки зрения, это будет всего лишь элементарный этюд из области абсолютного искусства, ролевая игра. Однако для меня это будет божественным, ошеломляющим чудом. Он не боится, что эффект пропадет, если я узнаю об этом заранее. Совсем наоборот! Эффект будет еще сильнее! Все происходящее покажется еще более невероятным и непредсказуемым – именно потому, что он теперь объяснит мне все, что произойдет.

Проснувшись и не обнаружив рядом девушки, я отправлюсь домой. Дома я обнаружу, что прежняя стена в дальней старухиной комнате аккуратно восстановлена, проход в филиал наглухо заделан, а служебные помещения исчезли, словно мираж. Это можно сделать и у меня на глазах. Кирпич за кирпичом. Так будет эффектнее. Все переделки и усовершенствования последнего времени также будут удалены, вообще все восстановлено, чтобы квартира совершенно приобрела свой прежний вид. Все посторонние, ненужные люди – все эти тетки, родственники, друзья, знакомые, не знакомые – будут эвакуированы из квартиры в мгновение ока. Затем, едва осядет пыль и восстановится тишина, в квартиру возвратится Наталья и, как обычно, заботливая и хозяйственная начнет прибираться, наводить уют. Затем в квартиру доставят еще двух недостающих обитательниц – старуху и… да, да – мою маму. Подобрать внешне похожих актрис-исполнительниц будет несложно. Что касается старухи, загримируют как-нибудь. Полусумасшедшая, до того отвратительная, на нее все равно смотреть не захочется. Что касается мамы, то, вместо нее, специально подыщут настоящую агонизирующую раковую больную с таким внешним сходством, что через пять минут и родной сын начнет сомневаться, – даже если при первом взгляде будет вынужден в ужасе отвернуться. Искаженные, изможденные черты. Вдобавок, будет тонко использован психологический эффект «мнимоумершей». Как будто и в самом деле ее, бедную, побывавшую в морге, в «охладильнике», разыскали, привезли из какой-то захолустной больнички, вытащили из реанимации. В таком жутком виде, что ничего удивительного, что и родной сын сначала не узнал. Это все можно. Да я и сам, несмотря на то, что мне прекрасно известно обо всех подменах, неизбежно отыщу нечто щемяще знакомое, – и вся моя психика, вся физиология рефлекторно отреагируют соответствующими состояниями. В результате я испытаю своего рода шок и катарсис. Время реально возвратится к тому моменту, пусть чрезвычайно тягостному и мучительному, но наполненному ощущением, что самая близкая женщина все еще жива, находится со мной, а Наталья, к которой я испытываю то, что испытываю, тоже рядом. Таким образом, скорее уж вся моя будущая жизнь будет представляться мне каким-то странным воспоминанием-иллюзией. Я начну реально день за днем, час за часом снова проживать, переживать уже прожитое, пережитое… А затем, когда приблизится неизбежная трагическая развязка, посредством тех же самых нехитрых приемов ситуация будет снова возвращена в исходное положение. И так далее… В дальнейшем можно будет внести некоторое разнообразие – пикантную деталь, которая еще более усилит общие переживания, романтизм, драматизм ситуации. Наталья будет пребывать в особом трогательном состоянии души – предполагается, что она окажется беременной. Это оригинальное добавление, исподволь подготовленный эффект, придаст ситуации еще более непредсказуемое развитие и перспективу. Более того, я в любой момент буду сознавать рядом с собой присутствие своего рода параллельных пространств, которые при желании попытаюсь исследовать. Во-первых, виртуальная реальность на экране компьютера. Во-вторых, реальный мир за восстановленной стеной. Так, собственно, может продолжаться сколь угодно долго. Мое внутреннее «я», по существу оставаясь прежним, будет подвержено замечательной закалке, ювелирной огранке. А главное, раз за разом переживая перерождение-реинкарнацию, я смогу сохранять память обо всех прежних жизнях, опыте, идеях. И уж, конечно, ощущение жизни будет во всех смыслах таким настоящим, что из снега, зажатого в кулаке, непременно потечет вода, холодная, мокрая.

* * *

День был слепяще-солнечным и морозным. Я ехал к отцу, сунув в карман адрес. Единственное, что мне было о нем известно, что он живет-поживает где-то под Можайском.

В неотапливаемом вагоне электрички было дико холодно. Окна покрывали толстые, матово-ледяные узоры. От яркого бело-золотого солнца они искрились, переливались, пронзительно сверкая, и в вагоне, как и на улице, было по-праздничному светло. С потолка сеялась поблескивая морозная пыль. Заняв местечко у окна и натянув на голову капюшон, я поплотнее скукожился на лавке, поглубже заложил руки в перчатках в карманы куртки и вполне угрелся… Я ощущал себя, как нельзя сфокусировано. Я сам – вот она, моя надежная и уютная бочка-корабль, в которой я путешествовал через море-океан, выглядывая наружу в иллюминаторы.

По пассажирам, битком набившимся в вагон, можно бы было изучать реальную русскую жизнь и народ в целом. Мужики, бабы, бесцветный люд, неопределенного возраста и занятий, «челноки» с клеенчатыми сумками, пенсионеры в обносках, особо рьяные дачники, спортивная публика с лыжами и санками, молодежь с чипсами и бутылками, продрогшая солдатня, кавказцы, работяги-нелегалы азиаты, беспризорники. Разносчики, друг за другом продираясь сквозь толпу, ненормально громкими голосами предлагали товар, вслед за ними проталкивались мороженщицы, бродячие музыканты, попрошайки-калеки, монашенки с бронзовыми копилками на замочках, цыгане в цветных тряпках, контролеры-ревизоры, милиционеры. Словом, все одно и то же. И среди них я…

Я поскреб ключом оконную наледь и в образовавшийся «глазок» выглянул наружу. Мимо, сколько достигал взгляд, проплывали необъятные пригородные пространства – какое-то цивилизационное убожество, безнадежно унылое даже под пронзительно-веселым солнцем и небесной синевой. Бесконечные промышленные постройки, грязные бетонные заборы, рекламные щиты, оптовые рынки, склады, груды мусора, ядовитые болота, не замерзающие и в сильный мороз, мастерские, трубы, блочные дома, заброшенные стройки, гаражи, жалкие огородики, сараи, латаные-перелатаные домишки, избы, терема, садово-дачные поселки, – и все это в кромешной тесноте и беспорядке, совершенно без всякого плана, в каком-то нарочитом хаосе, который невозможно было облагородить, – разве что снести какой-нибудь фантастической армадой гигантских бульдозеров.

Существует ли она вообще – особенная русская жизнь? Что за жизнь, где? Я попытался вообразить ее там – под крышами бесчисленных строений и жилищ. Да и можно ли было назвать ее русской жизнью, вообще жизнью? Маразм крепче, чем мороз. Люди давно не называли себя ни варягами, ни русскими. Хоть и рождались с нормальным человеческим стремлением получать как можно больше, а работать, как можно меньше, но хлеб насущный зарабатывали в поте лица. Плодились, размножались. Страдали и заставляли страдать других. Их мучили и они мучили себя, – и не только в бане. Были уверены, что это отцы и деды не соблюли русскую землю, а потому безвозвратно ее погубили. Веселья не было не только без того, чтобы «пити», но и без «курити» и «колити». Болели страшными болезнями, старились и умирали. Судя по всему, уже совсем не верили, что лишь на этой земле Бог пребывает с людьми…

Поднимались дымы, виднелись далекие фигурки. Что если бы я отстал от поезда и оказался там? Единственный бесспорный признак прогресса – бесчисленные телевизионные антенны, по несколько штук на крыше каждой хибары. Что вливалось в эти антенны из космического эфира, а затем так жадно поглощалось у экранов телевизоров? Телевизионные шоу, в которых практиковались всевозможные извращения, а все естественное подвергалось осмеянию. Сериалы, в которых убивали, чтобы разбогатеть, и богатели, чтобы совокупляться… Впрочем, для подавляющего большинства населения конечная цель и мечта заключались не в том, чтобы иметь возможность богатеть, уничтожать врагов, совокупляться. Даже не в том, чтобы практиковать извращения. А, как ни парадоксально, лишь в том, чтобы приобрести самый современный телевизор и погрузиться в созерцание того, что не имело к их жизни ни малейшего отношения… В остальном жизнь шла, как и сотни лет назад. Кормились с огорода, воду носили в ведрах из колонки или колодца, пищу жарили на огне, а белье полоскали в проруби. Невозможно и вообразить, чтобы в их мозги когда-нибудь удалось имплантировать микрочипы, погрузить их в какую-то новую виртуальную реальность.

Спустя минут сорок за окном наконец открылись виды на природу. Потом я задремал.

В Можайске пересел на местный автобус. До пункта назначения пришлось трястись не меньше часа. Это дивное слово «провинция», это волшебное слово «уезд». С автобуса сошел уже в совершенной глухомани, – и автобус уехал. Солнце и небо сияли еще пуще. Словно я действительно отстал от поезда, оказавшись посреди неизвестной местности. Невдалеке, прямо по шоссе виднелась растянувшаяся оконечность поселка и, кажется, нужный мне дом.

Шагая по изъявленной, в колдобинах дороге, я рассмотрел, что чуть наискосок под горкой наметилась сильно заснеженная речка, а вернее, большой ручей, все изгибы которого можно было проследить по острой кромке оврага, заснеженным прибрежным кустарникам и коричневым камышам. Я с удивлением увидел, что в наиболее широком месте на ручье пробита небольшая аккуратная прорубь, и в нее, крестясь, по очереди прыгают голые мужики. Воды как раз по пояс. Вокруг небольшая толпа зевак. Рядом с прорубью я заметил также большой деревянный крест, в человеческий рост, из свежеструганных брусьев, вмороженный в лунку во льду… Ну конечно, Крещение! Только сейчас я сообразил, что сегодня православный праздник Крещения Господня. Выходя из дома, я слышал об этом и по ТиВи.

Я подошел к дому, указанному в адресе, и остановился у калитки, чтобы собраться с мыслями. Дом был обыкновенный деревенский. Старый, низкий, обширный, сильно почернелый, но с виду крепкий, на два входа и с двумя палисадниками. У дальнего крыльца старуха выбивала палкой половик, перекинув его через перильце. На ближнем крыльце стояла крупная черноглазая женщина, вроде казачки, и, прихлебывая из дымящейся кружки, смотрела прямо на меня. Около сарая бегали какие-то дети. Я подумал, что нужно поздороваться и прямо спросить, дома ли отец.

Вдруг женщина (как оказалось, моя формальная мачеха) громко, решительно, но без особой приветливости, окликнула меня:

– Ты – Сергей?

– Я, – кивнул я.

– А отец на источнике.

– Где? – не понял я.

– Чудит… Отправился окунаться!

– Туда? – Я растерянно показал рукой под горку.

Она кивнула. Я развернулся и, пройдя немного по шоссе, стал спускаться к ручью по протоптанной в снегу тропинке. Еще издалека, среди голых мужиков, я разглядел пожилого человека в тяжелых роговых очках, который как раз лез в прорубь. Сняв очки и держа их в руке над седой головой, три раза присел, окунаясь в воду с головой и ухая, а другой рукой крестясь. Потом надел очки, выбрался из проруби и принялся быстро растирать тут же сильно покрасневшее тело то ли простыней, то ли большим полотенцем. Это был мой отец.

Когда я подходил, он уже успел не только вытереться, но и полностью одеться, и, отделившись от толпы, совершенно по-деревенски в овчинном полушубке и валенках, спешил мне навстречу.

– При-и-вет, Сереженька! – пробормотал он с рефлекторной усмешкой. – А я тебя еще на дороге увидел! Подумал, что вот это, может быть, ты…

Отец был явно перепуган моим нежданным приездом (тем, что, может быть, он не предупредил, не посоветовался с супругой), но и обрадован одновременно.

– Привет, – сказал я.

Мы обнялись и, поцеловавшись, вместе пошли к дому. От мороза у меня уже схватило уши. Он официально познакомил меня со всем своим нынешним семейством – с моей мачехой, двумя маленькими сводными братьями и совсем маленькой сестренкой. Я смотрел на эту малышню с некоторым удивлением. Вот уж никогда не предстал себя человеком, у которого могут обнаружиться братья и сестры, хотя бы и сводные. Я улыбнулся, подмигнув им, но старший мальчик, лет семи, глядел на меня, чужака, с той же неприветливостью, что и мать. А когда отец приказал ему показать, где можно умыться и так далее, и мы вышли с ним в сени, он тут же фыркнул мне нарочито пренебрежительно, видимо, заранее заготовленное, «пошел на хуй». И убежал, не успел я глазом моргнуть. Что ж, ему, моему младшему, пожалуй, достались все отцовские затрещины, подзатыльтики и оплеухи, предназначенные для меня… На другой половине дома проживали родители мачехи, а также какие-то родственники, все преклонного возраста. Дом купили на деньги, кое-как отложенные им еще в армии, в складчину с этими родственниками, которые были из местных. Сам отец, уединенно, со склонностью к сибаритству, обитал наверху, на чердаке, переделанном под мансарду, где было врезано огромное окно, – эдаким уездным философом-анохоретом. Там было «бедно, но чисто». Стены и потолок обшиты чистенькой вагонкой. Под потолком громадный тряпичный абажур, похожий на натянутый на проволочный каркас наляписто-цветастый сарафан. За окном между рамами вата и желтые антоновские яблоки, «русские лимоны». Множество старых книг, целые кипы разных популярных журналов. Все-таки академическое образование. Радиола, телевизор. Отец чрезвычайно внимательно следил за всеми научными, технологическими и прочими мировыми достижениями.

Пообедали всем семейством. Но все мне казалось как-то странно, невкусно. Отец, словно в оправдание, шепнул, что сегодня готовила супруга, а у нее, увы, кулинарные таланты напрочь отсутствуют, – зато ужином сам займется. За столом мачеха сдержанно, весьма церемонно расспрашивала меня о моих жизненных планах, собираюсь ли я учиться, идти служить в армию, о моем теперешнем материальном положении, положении с жильем и так далее. Я отвечал по возможности обстоятельно (и не менее церемонно). Не думаю, что по моим ответам она составила обо мне благоприятное впечатление – как о серьезном и положительном молодом человеке. Она называла отца «отец», – что в моих ушах звучало довольно резко. Отец же как мог старался придать беседе непринужденный вид, а после обеда сразу потащил меня показывать «усадьбу». За домом раскинулся преогромный фруктовый сад. Отец увлеченно рассказывал, что здесь особенно чудесно весной, когда цветут яблони, вишни, сливы, когда пчелы гудят целыми роями и солнышко припекает. Тогда тут рай и благодать неописуемая.

В первую очередь, я не мог не поинтересоваться у него насчет того «отказного документа-письма», о котором говорила Кира, якобы добытого у него нашим Евгением. Отец долго не мог взять в толк, о чем я, а, взяв, так изумился и растерялся, что заметался туда-сюда по дорожке между высокими сугробами. «Да ты что, Сереженька, как ты мог подумать, как я мог отказаться от родного сына?!» Огорчился совершенно по-детски. Я и сам ужасно смутился, поняв, что сморозил глупость, заговорив об этом. Рассказать отцу обо всем произошедшем со мной за последнее время, объяснить, кто такие Евгений, Луиза, Владимир Николаевич (Аркадий Ильич), было, конечно, невозможно, да я и не пытался. Поэтому я постарался поскорее снова перевести разговор на достопримечательности его сада, но отец еще долго косился на меня с недоумением и смущением.

Я поймал себя на мысли, что до сих пор не только почти ничего не знал о нем, но никак себе его по-настоящему не представлял. Ему всего-то было около пятидесяти. Хотя и практиковал круглый год окунание в «источнике», как-то преждевременно и быстро начал стариться, и состарился. Какой-то старик Обломов. Печально вздыхал: «Кажется, еще вчера был молодым, Сереженька, причем не фигурально, а именно буквально вчера…» Спортом, гимнастикой бросил заниматься давным-давно. По дому ходил в обрезанных валенках. Теперь, скорее, напоминал мне старика Никиту, чем Аркадия Ильича или Владимира Николаевича. Наверное, и я когда-нибудь буду похож на него, теперешнего. Постарею, буду окунаться… Как, когда случились все эти превращения? Лет пять, как отец уволился из армии – вчистую, в отставку. Подполковником. Чего еще было ждать – дослужиться до маршала? Так и не устроился на постоянную работу. Недолго поучительствовал, попреподавал математику в сельской школе, но школьники его, кандидата наук, скоро утомили, скучно, да и таскаться нужно было в соседний поселок. Опять-таки подумывал, может, пасеку завести. Можно неплохо заработать. В конце концов, кроме пчел, все фигня. Но на это требовался начальный капитал. Жили скудно, исключительно на его военную пенсию, которую он отдавал жене, а сам и копейки личной не имел. Он нисколько не огорчался. Теперь почти сожалел, что на деньги оставшиеся от покупки дома, мебели и обустройства, зачем-то купил подержанный автомобиль. Конечно, с автомобилем красота – летом, за грибами, на рыбалку. В Москву крайне редко, – старинные московские приятели или совершенно деградировали, или были день и ночь одержимы какими-то своими делами и проблемами, до такой степени, что и минуты свободной не имели. К несчастью, в прошлом году полетел задний мост, и автомобиль стоял в сарае… Лучше уж было бы отложить денежки да купить компьютер! Вот была бы жизнь! В мансарде – с этим чудом техники. Да еще к глобальной паутине интернета подключиться. В армии он успел изучить первые компьютеры «от и до», поскольку его научно-исследовательская работа, не хухры-мухры, касалась систем управления стратегическими ракетными комплексами. Конечно, армия есть армия. То есть своя специфика в смысле интеллекта. А настоящим штатским ему уж никогда не стать. Но и считаться солдафоном не хотелось. Он и теперь не оставлял мечты когда-нибудь заиметь компьютер. Хоть мечты эти и были весьма призрачны… Первое время жена ужасно злилась – почему не сумел вытребовать жилплощадь в Москве. Под горячую руку непременно припоминала об этом, попрекала, грозилась отправить на «ферму» (вероятно, местную свиноферму), отбывать трудовую повинность не то электриком, не то простым рабочим. Он отшучивался. Конечно, никогда не воспринимал всерьез. Все финансы и хозяйство лежали главным образом на ней. Его пенсия плюс – она заправляла с родичами делами местной продуктовой лавочки. По сравнению с соседями они считались чуть ли не кулаками-богачами.