Читать книгу "Последний русский. Роман"

– Одно могу сказать, – сдержанно заметил он, – я тоже считаю, что все это очень и очень странно. Тут вообще намешано много неясного… Каждая смерть, самая простая и очевидная, или подобие ее, обнаруживает вокруг себя массу таинственных обстоятельств.

– Что значит, «или подобие ее»? – пробормотал я.

– Если бы я знал. Поэтому я и поручил Евгению попытаться в этом разобраться, проанализировать, расследовать всю ситуацию.

– Евгения-то сюда еще зачем? – в отчаянии всплеснул руками я. – Я, что ли, вас об этом просил?

(Удивительно, что в свое время я сам чуть было ему не проговорился, когда тот приставал, чтобы я подбросил ему что-нибудь «таинственное»…)

– Все нормально, – снова успокоил Владимир Николаевич. – Фантазия у него работает. Тут за ним не угнаться. Пусть покопает. Добросовестный, старательный юноша.

– «Старательный»! – воскликнул я. – Да вы знаете, какую он сочиняет белиберду? Если бы только слышали! Нет уж, вы, пожалуйста, остановите этого дурака, – попросил я, как можно тверже, но голос мой дрожал. – Пусть не сует нос в чужие дела.

– Ничего страшного, Сереженька, – добродушно рассмеялся он. – Белиберду мы отсеем, а настоящее и ценное оставим… Ты и сам видишь, что тут что-то не стыкуется….

– Что не стыкуется?

– Ты вот, например, говоришь, что это была не твоя мама…

– Вы с ума сошли! Как это могла быть мама?

– Ну хорошо, – терпеливо закивал он, – не настаиваю… А что если, – вдруг сказал он, – это была Наталья Никитична? Могла она переодеться в одежду твоей мамы?

– Да зачем же?!

Я слушал и ушам своим не верил.

– Значит, думаешь, не могла?

– Если бы только сошла с ума…

– У тебя, я замечаю, все, кого ты не понимаешь, сумасшедшие, – усмехнулся он. – Впрочем, в данном случае все действительно выглядит «того». Согласен. Ты, Сереженька, конечно, обратил внимание, что я присматриваюсь к Наталье Никитишне.

– То есть?

– Вот и Кира, подтверждает, что за ней водятся кое-какие странности. Например, как-то раз она заглянула к ней в комнату. И что, ты думаешь, увидела? Та – молилась!

– Молилась… Что же тут ненормального?

– На первый взгляд ничего. Если бы не одно обстоятельство. Молилась-то она не иконе, а фотографии. Но молилась так, словно это была икона. Сложив ладони, со слезами на глазах.

– Фотографии? – опешил я. – Как иконе? Какой еще фотографии?

– Да твоей, твоей, Сереженька!

Я чувствовал, что у меня по коже бегут мурашки. Мне показалось, что и он должен был заметить у меня «гусиную кожу» – такими крупными были мурашки.

– Сложив ладони и со слезами на глазах… Чепуха какая-то! – сделав над собой немалое усилие, насмешливо повторил я. – Кира, конечно, врет!

– Зачем ей врать?.. А мы с тобой, Сереженька, знаем, как это объяснить.

– Как?.. Что объяснить? – спросил я, совершенно измученный этим разговором.

– Тебе же известно обо всем. Что было в мамином письме, – заметил он бархатным голосом. – Известно, что Наталья Никитична относится к тебе с такой же страстью, как когда-то мальчиком относился к ней ты. Вот ты хотел при помощи своих «архивов» и «досье» как-то приблизиться к ней, почувствовать ее. Раздразнить свое воображение. Это понятно. Этим любой юноша грешит… Только у нее теперь, конечно, гораздо сложнее. Ты понимаешь? Она на тебя – буквально молится. Я думаю, ее душа рвется на части, не зная, как к тебе относиться: как к мальчишке, сыночку или возлюбленному. Может быть, она и мамой твоей решила переодеться, чтобы по-своему это прочувствовать… А в глубине души, подсознательно искала способа, как бы тебя получше соблазнить. Или, суеверная, как все женщины, чудила, прибегала к своего рода магии, переодевалась, чтобы таким образом сблизиться, объединиться с душой твоей мамы, лучше тебя почувствовать?.. Что ты на это скажешь?

– Простите, – только и нашелся сказать я, – вас это, кажется, абсолютно не касается. Ни вас, ни Евгения. Ни кого бы то ни было!

– Ты извини, если я немножко вмешиваюсь, – сказал он и похлопал меня по плечу.

Он снял очки, без которых его квадратное лицо показалось мне каким-то пустым, словно вообще отсутствовало. Провел ладонью по этому пустому пространству, снова надел очки.

– Мне нужно подумать… – пробормотал я.

В тесном пространстве «мансарды» было душно и жарко. К тому же мокрая одежда, противно липнущая к телу, источала сильный специфический запах, какой обычно и источает влажная ткань.

«Зачем сидит? Почему не уходит?» – думал я, чувствуя какую-то мучительную зависимость от него. Попросить убраться, не поворачивался язык.

Впрочем, он и сам ерзал, словно собирался поднять и уйти… Однако, вместо того, чтобы уйти, наклонился очень близко ко мне и тихо сказал:

– Есть кое-что очень важное. Мне кажется, мы понимаем друг друга…

Я уже замечал у некоторых людей эту скверную привычку во время разговора приближать лицо к лицу собеседника, да еще малознакомого, на такое близкое расстояние, что чувствовалось дыхание и становилось нестерпимо тягостно. Я отворачивался, как мог, но места было слишком мало. А у него изо рта, почему-то, явственно, сладко пахло спермой.

– Ты знаешь, я считаю тебя очень умным человеком, – говорил он, не замечая того, как мне это неприятно. – Это лишь формальности, условности – возраст, положение, внешность. Тебе, конечно, приходило в голову, что внутри все люди одинаковы – и всю жизнь как будто остаются одного и того же возраста, мировосприятия. Так оно и есть. С самого рождения в нас сидит один и тот же человечек. Абстрактный человек. А точнее – некое внимательное, созерцающее существо без возраста и пола.

– Только почему-то одни подонки, а другие праведники, – буркнул я.

– Приятно говорить с тобой, – кивнул он. – Понимаешь с полуслова. Вообще приятно болтать с человеком, с которым чувствуешь столько общего. Ни к чему не обязывающий разговор, так сказать, человеческое общение. Но как много это все-таки значит! Можно обсудить самые различные предметы, которые, может быть, кроме нас двоих, никому не интересны и не понятны.

Я молчал. Я-то ничего особенно общего с ним не чувствовал. Ему уже было известно обо мне столько, что рядом с ним я мог ощущать лишь неловкость и напряжение, как будто он мог как-то неожиданно воспользоваться этим своим знанием.

– Как все это пугающе двусмысленно! – вздохнул он. – В один прекрасный момент вдруг понимаешь, что твои блестящие умственные способности могут завести тебя совсем не туда, куда ты хотел попасть. Прослеживается какая-то прискорбная закономерность. Человек с отменной логикой, абстрактным мышлением, когда-нибудь обязательно сподличает… И тогда ты готов восстать против самого себя. Против всех законов логики и природы. Решаешь бороться с этой своей внутренней слабостью самым отчаянным образом, не на жизнь, а на смерть… Говоришь: я могу быть чутким, добрым, благородным, только не трогайте меня, не топчите того, что мне так дорого!.. Что ж, конечно, ты прав. Именно молодой человек – самый прекрасный человек! Молодой человек философствует, изобретает теории, способен чувствовать и подмечать необыкновенные вещи, потрясать основы. Не то что эти взрослые – полупаралитики, биологические автоматы, эти карикатуры на людей… Но в то же время молодой человек – самый несвободный человек. Оттого и ощущает себя самой мелкой тварью, насекомым… Вы, все мои ребятки, это чувствуете, и ропщете на молодость, на эту пакостную пору. Вы уязвимы изнутри. Вот в чем проблема. Вас одолевают тысячи совершенно неясных, безумных желаний, а что с ними делать вы не знаете… С одной стороны, ты еще ребенок, и, как ребенок, любишь тех, в ком нуждаешься. А нуждаешься, конечно, в друге, в женщине. И ошибочно хочешь это совместить любовь и дружбу. Любовь – всегда несвобода двух. Дружба – другое дело… Ах, как бы мне хотелось научить тебя кое-чему!.. Я вижу, ты внимательный человек. Ты способен учиться…

Я упорно молчал.

– Честное слово, – продолжал он, – ты вот, наверное, смущаешься, стесняешься того, что я прочел в твоих тетрадках. А я действительно увидел в тебе – себя самого… Скажу больше, если и ты повнимательнее ко мне присмотришься, то увидишь во мне себя. В нас сидит одно и то же – внимательное созерцающее существо!

Делая паузу, он словно предлагал мне так или иначе продолжить или ждал, чтобы я начну возражать. Но я молчал. А паузы лишь усугубляли чувство неловкости. Иногда мне казалось, что он вот-вот договорит свою мысль, и этот разговор наконец закончится.

– Я вижу, – настаивал он, – ты со мной не совсем согласен.

– Да нет, мне действительно это приходило в голову, – кивнул я, чтобы только он не подумал, что я собираюсь с ним спорить. К тому же он не говорил ничего особенно спорного. Хотя довольно в странной форме.

– Люди словно думают одними и теми же мыслями, – задумчиво прибавил я, – переживают одни и те же чувства. Может быть, вообще живут в каком-то общем для всех пространстве. Я имею в виду – кроме обычного материального мира. Но только не догадываются об этом…

– Замечательно! Какая идея! Отличная мысль! – подхватил он с необычайным энтузиазмом, как будто только и ждал, чтобы я наконец начал высказываться в этом духе. – Ну, так что же?

Но больше мне нечего было добавить. Если я решил порассуждать, то лишь для того, чтобы замаскировать неловкость ситуации.

Видя, что я молчу, он принялся рассуждать единолично. Но так, словно мы вели беседу.

– Нет, я склонен рассматривать «XXXXXX» совсем не как детскую чепуху, – заметил он. – То есть, конечно, с одной стороны, можно назвать и так, но, с другой, – именно в таких вещах проявляются черты того самого «общечеловеческого пространства», в котором возраст и все остальные индивидуальные черты уже не имеют, так сказать, особого значения… А что, Сереженька, может быть, тебе и впрямь нужно было поступить на философский и сделаться философом? – Кажется, он говорил вполне серьезно. – Я-то, признаюсь, мало понимаю в философиях. То есть понимаю ровно столько, чтобы не морочить себе ими голову. На мой взгляд, все это в основном шарлатанство. Мыслеизнурение, так сказать. Мы-то понимаем, что в наших головах слишком мало мыслей, которые могут быть как-то полезны, вообще способны что-то реально изменить…

Я не мог не отметить про себя, что в таком духе со мной еще никто не говорил. Разве что я сам с собой. То есть мама, а потом Наталья – они, конечно, слушали, пытались вникнуть, но просто «как близкие люди». Ни с кем другим, пожалуй, я бы таких разговоров и заводить не стал. Во-первых, просто не поняли бы, а во-вторых, скорее всего, и слушать бы не стали, не то, что вникать. А он вникал. Хотя странно: кто я ему такой, чтобы в таком духе со мной рассуждать? Я бы еще мог понять, если бы на его месте были Евгений или Всеволод. Эти как говорится «по-своему с ума сходили», умничали, просто чесали языками. Даже если он действительно «старший товарищ», и так далее, – опять-таки выглядело странно.

К тому же, надо признать, хоть он и заводил разговор о вещах самых невозможных, но вел его в такой корректной, «абстрактной» манере, таким тоном, что я и сам начал думать, что, может быть, и правда нет ничего катастрофического в том, что он сунул нос в мой злосчастный интимный «архив».

А он все нахваливал меня, говоря, что находит во мне чрезвычайно ценные качества и способности. Например, соединять абсолютно, вопиюще различные вещи. Это, якобы, и есть широта взгляда. Это и есть стремление к тому, чтобы воспитать сохранить себя, как цельную личность.

Например, в своих записках самое бесстыдное сексуальное фантазирование, анатомические подробности объяснялись не столько стремлением к физическому наслаждению, сколько желанием приблизиться к любимому человеку, уничтожить разделяющие нас условности, соединиться с ним в каком-то высшем и таинственном смысле. Именно по этой причине таинственные миры соседствуют с сексуальными извращениями. Вперемешку с «Богом», то есть с размышлениями о Боге, шли записи о каких-нибудь использованных гигиенических прокладках или спринцовках.

– В самом деле, – сочувственно возмущался он, – до каких пор эти ханжи будут пытаться разорвать человеческую душу на «чистые» и «нечистые» части, – при этом превращая самого человека в задерганного неврастеника?! Разве «чистое» и «нечистое» не соединено в нас неразрывно?.. Но ты, Сереженька, не боишься, как настоящий исследователь, пускаться в самые смелые и рискованные путешествия. Безоглядное, безрассудное стремление шагнуть за грань реальности – вот что отличает исключительного человека! Одна такая мечта – это уже невероятно много. Нет ничего увлекательнее, как попытаться расширить наше убогое сознание, полностью освободить фантазию от жалких предрассудков, посмотреть, что из этого выйдет, в какие мы унесемся дали! С какой стати мы должны ограничивать свои собственные мысли! Это верх мракобесия. Да, к счастью, такое и невозможно. Разве что как-нибудь мозги прооперировать…

Он говорил, что «XXXXXX» – свидетельство нормального юношеского стремления все максимально систематизировать, разложить по полкам. В то же время – стремление распахнуть душу навстречу всем горизонтам, без каких либо систематизаций…

– Ведь это из больших заблуждений, что нам известны наши желания, – говорил он, – а ты как по-настоящему умный молодой человек, поставил перед собой это важнейший вопрос: а чего, собственно, я действительно хочу? То есть докопаться до некой настоящей цели, к которой влечет человека. Ничего удивительного, что для этого необходимо недюжинное интеллектуальное усилие. И, конечно, особый дар само-осознания!.. На этом пути в голову приходят весьма странные, сложные, смущающие мысли. Само собой, сексуального характера.

– Само собой, – небрежно пошутил я.

Он с готовностью засмеялся.

– Ты понимаешь! – кивнул он. – Эта наша цель до того примитивная, что как-то обидно и нелепо это признавать. И не нужно никакой философии с психоанализом. Достаточно быть честным перед самим собой. Даже ребенок, каким еще недавно ты был, когда записывал свои сексуальные фантазии о Наталье, сообразил, что что-то тут не так… То есть ты уже тогда догадался, что ради истины, в стремлении быть свободным, может быть, придется пожертвовать самой Натальей. То есть не Натальей, конечно, а тем, что ты ждешь от нее, как от женщины. Грубо говоря, женщина – лишь сексуальная машина. Ее назначение – довести тебя до оргазма. Поэтому ты, в принципе, готов вообще отказаться от сексуального, если ваша телесная близость будет той единственной истиной, на которой держится твой мир. Опровергни ее – и все обрушится?.. Если так, то причем тут женщина, причем тут Наталья?

– Я отлично понимаю ход твоей мысли. Ты, конечно, должен недоумевать, почему это, при всей твоей исключительности (а может быть, именно по этой причине?) ты зациклен на сексуальном? Как какой-нибудь сексуальный маньяк. Если это и так, то возникает другой вопрос – «причем тут Наталья?». Причем тут вообще женщина. Оттого, что ты скажешь себе, что стремишься к наслаждению ради наслаждения, к сексу ради секса, ты не перестанешь искать смысла этого стремления. Разве у тебя не возникало ощущение, что все твои сексуальные фантазии что-то вроде направляющего русла, по которому ты опять-таки стремишься добраться до какой-то другой, несравненно более ценной истины… Многообразие, богатство «любовных техник» – лишь иллюзия. Тот, кто говорит о занятиях любовью, как о сложнейшей науке, шарлатан. Только шарлатаны морочат людям головы, объясняя про всякие там энергетические поля, взаимопритягивающиеся ауры, космические устремления и так далее. Все эти «Кама сутры» – балаган для простаков. Также как и извилистые «философские учения», которыми манипуляторы дурачат публику, обещая безграничные прозрения. Разнообразие, конечно, не в позах и способах. Можно перепробовать миллион комбинаций, потратив на это всю жизнь, так ничего не поняв… Допустим, ты признаешься себе: я хочу того или иного человека. Допустим, Наталью. Разве это будет ответом на все вопросы? О, не так-то просто продвинуться дальше, четко уяснить себе, чего именно ты «желаешь» от этого человека получить. Хотя бы с технической точки зрения. Желание близости – слишком неопределенное желание. Неуловимая, ускользающая материя… А понять это – было бы очень и очень полезно. Можно было бы миновать массу второстепенных искушений, которые не принесут настоящего удовлетворения, тем более, успокоения, и сразу – перейти к главному!..

Мне казалось, что я вполне его понимаю. Я действительно не раз задумывался над подобными вопросами. Удивительная вещь: в наиболее ярких сексуальных фантазиях образ Натальи, конкретной женщины, как бы размывался. Словно не так уж было важно, она ли в этот момент со мной или, может, кто-то другой. Я бы, пожалуй, не сумел более или менее внятно описать, что это были за фантазии. Никаких конкретных деталей. Поразительная бессодержательность и неопределенность. В такие моменты, непосредственно предшествующие оргазму, я не помнил ни о ней, ни о себе самом… Что, в таком случае, я искал в нашей близости, чего хотел от партнера? Одним словом можно было бы сказать: «всего». Но что такое это «все»? То, что возникало в моем воспаленном воображении, было в лучшем случае похоже на примитивную схему или абстрактные математические символы. Семью девять – шестьдесят четыре. «Я бы взял ее вот так, а она взяла бы меня вот так» – что-то наподобие этого.

Владимир Николаевич рассказал, что Свирнин и Кукарин провели на эту тему некоторые специальные изыскания. Полушутя полусерьезно. Переработав громадное количество статистического материала, попытались вычислить собирательный образ фундаментальных сексуальных пристрастий нашего времени.

– Тебе известно, к чему пришли наши исследователи? – поинтересовался у меня Владимир Николаевич.

Я недоуменно помотал головой.

– Оральный секс, – бесстрастно сообщил он. – Насчет других цивилизаций и исторических эпох неизвестно, – продолжал он. – Но, оказывается, в наше высокотехнологичное время абсолютная популярность за сексуальным сношением в рот. Это, как говорится, научный факт. Я, между прочим, целиком поддерживаю этот вывод… Наверное, – продолжал он, – можно было бы создать массу теорий, объясняющих такое положение вещей с социальной, культурной, политической, экологической, эволюционной и прочих точек зрения… Ты знаешь, – вдруг рассмеялся он, – а ведь, кроме исследования Свирнина и Кукарина, также и Всеволод сочинил на эту тему пространное эссе, да еще поместил в интернет. Один из его первых опытов физиологического письма. Под псевдонимом, разумеется. Но все наши, естественно, знали. И название подходящее: «Апология минета». Но, увы, вместо славы, хлебнул горя со своим произведением, так как с самого начала ужасно опозорился, допустив в ключевом слове досаднейшую грамматическую ошибку. Еще бы ничего, если бы написал витиевато, на старинный куртуазный манер – через мягкий знак. Луиза, например, удивительно проникновенно выговаривает именно таким образом. Но по неопытности нашего Федора Михалыча угораздило написать вместо «и» – «е». Ребята задразнили до слез. «Ха! Менет! Где ты такой экзотики попробовал – аж через два „е“? Уж не сам ли себе сделал?» Особенно, конечно, изгалялся Евгений, предлагал сочинителю взять это звучное слово в качестве псевдонима. Всеволод, не глупый парень, так переживал, что я боялся, как бы он и в самом деле не зарезал Евгения, или над собой чего не сделал. Пришлось вмешаться… А произведение-то довольно оригинальное, остроумное. Минет для современной цивилизации – нечто сокровенное, культовое. Воплощенная мечта. Символ. Если бы мы жили несколько столетий назад, пожалуй, построили храмы для поклонения, изваяли памятники. Разве не удивительно, что в наше циничное, бесстыдное время, когда не существует ничего интимного, о чем бы тут же не кричали на каждом углу, все связанное с оральным сексом корректно, бережно вуалируется и маскируется? В то же время в более или менее замаскированном виде это присутствует на каждом шагу. Особенно это бросается в глаза в рекламе, самых невинных, далеких от секса товаров, будь то мороженое или шоколад, или косметика или телефоны, когда зрительные образы буквально кричат об одном и то же… Кстати, Сереженька, – усмехнулся Владимир Николаевич, – эта замечательная «Апология» и теперь где-то в интернете болтается. В приложениях к известной «Супер-Библии». Можешь отыскать, полюбопытствовать на досуге.

– Зачем же, – пожал плечами я. – Вы все очень хорошо пересказали.

– А может, ты не согласен, и у тебя на этот счет другое мнение?

– Почему. Это вполне возможно.

– Не «возможно», а именно так и есть! – воскликнул он. На этот раз загорячился. – И в практическом отношении это чрезвычайно полезное исследование!

– Чем же оно так полезно?

– Ну как же! Теперь любой молодой человек может принять его к сведению, и тем самым избавит себя от напрасной траты времени на поиски истины.

– Вообще-то, – сухо заметил я, чтобы только прекратить этот странный разговор, – мне это не слишком интересно.

– Не слишком интересно? Да ну? – недоверчиво покачал головой Владимир Николаевич. – Может быть, ты имеешь в виду, что по форме это звучит чересчур грубо, вульгарно?.. Что поделаешь, Сереженька! А как иначе? Разве ты не об этом мечтаешь? Не мне – себе признайся. Не слишком ли ты скромен для современного молодого человека? Я тебя понимаю. Между прочим, примитивные личности относятся к этому именно так. То есть предельно просто, – но, увы, не способны извлечь из этого никакой пользы. Для Ванды, к примеру, ничего не стоит обслужить, отсосать, минутное дело, верно? А для тебя это – все еще огромное событие. Но, в отличие от тебя, она-то никогда не поймет, что у нее в руках ключ к великой тайне. То, до чего никогда не додумается примитивный ум, тебе наверняка, приходило в голову. Страшно подумать, и наши собственные святые матери вполне могли «нас» отсосать и выплюнуть. Ужасно, грубо? Но такова реальность! У кого когда-нибудь, кроме извращенцев и сексуально озабоченных болванов, хватит духу серьезно об этом рассуждать? Может быть, в том, что элементарное, животное совокупление ради продолжения рода, вытесняется, а интимная жизнь должна свестись к этой извращенной форме секса, – в этом скрыт какой-то особый смысл? А что если это единственный способ перешагнуть через нашу рабскую зависимость от сексуального, вообще от чувственного? Погружаясь в бесстыдные мечты, – к примеру, о Наталье, как мы с тобой уже установили, ты не раз ловил себя на ощущении, что что-то не сходится. То есть, с одной стороны, это, безусловно, твое сокровенное желание, чтобы остаться с ней вдвоем, а она бы с самой патологической ненасытностью занималась этим с тобой дни и ночи напролет, а с другой, в этих фантазиях ее образ размывается, ты вдруг вообще перестаешь думать о ней, а концентрируешься лишь на себе. Как же так: та, о которой ты столько мечтал, может быть, вовсе тебе и не нужна? Как же так: ты с ней вдвоем, и в то же время словно один? Чем в таком случае совокупление отличается от обыкновенного онанизма? Даже предположить такое болезненно… Кстати, – вдруг спросил он, – ты, наверное, все еще борешься с онанизмом? И все безуспешно? Или успешно? – Он не ждал ответа. – Признаюсь, я и теперь иногда грешным делом… Но это, Сереженька, неважно… Другое важно! – продолжал он. – Что нужно человеку? Может быть, совсем другое. Какая странная, будоражащая мысль: может быть, и пол партнера не так уж важен? Действительно, причем тут женщина? Допускаю, даже уверен, что Наталья так добра, самоотверженна, что с одинаковой беззаветностью и самоотдачей ублажала бы и мальчика, и мужчину, и старика, и… женщину. Доставить радость другому человеку для нее – высшая добродетель. Но, когда ты думаешь о любви, разве мечтаешь о добродетели? Ты мечтаешь совсем о другом. Понимание, преданность, дружба – все это, конечно, хорошо, но главное – общие идеи, интеллектуальные поиски. Вот, к чему стремится исключительный человек, вроде тебя. К совместному интеллектуальному рывку, к прорыву, к прозрению! Что же касается сексуального удовольствия, оно – лишь своеобразный пароль, знак абсолютного доверия между интеллектуальными партнерами. Тут требуются совершенно иные сексуальные стандарты, уровни, приемы. Сексуальные отношения между такими партнерами – ни с чем не сравнимое наслаждение. Вот, что нужно испытать! Удовольствие оттого, что ты доставляешь удовольствие другому, – может быть, больше, чем того, когда другой доставляет его тебе. То, что кажется самым немыслимым, как раз и является самым притягательным. Любое проявление чувственности – не только не постыдно, но прекрасно!.. Ты меня понимаешь, Сереженька?

– Нет.

– Тогда приведу забавный пример. Один молодой человек, между прочим наш общий знакомый. Когда он был мальчиком, у нас с ним был интимный эпизод. Каюсь, я его соблазнил. Назову вещи своими именами. В маленькой душевой или банной ячейке, вроде купе, где мальчик лежал на облицованной кафелем скамейке. Это удивительное сочетание: ощущение твердого, жесткого, почти опасного, но теплого и приятного кафеля, обильной, то густой, то жидкой мыльной пены, да еще длинной волокнистой мочалки, скользящей, щекочущей каждый изгиб тела. Я имел его сзади, да еще придерживал рукой спереди. Ему об этом ни в каких фантазиях не грезилось. Адски понравилось. Этого ни в какой фантазии не вообразишь, ни в каких «Апологиях» не опишешь, ни в каких песнях не пропоешь. Правда, потом он стал меня избегать. А я и не думал его преследовать. Мальчиков сотни. Потом мы с ним несколько лет не виделись. А когда встретились, он, знаешь ли, на меня сначала все косо смотрел, дулся, как будто я ему враг. Он никому и никогда об этом не рассказывал. Пытался выбросить из памяти, как что-то позорное. Я, естественно, не собирался напоминать ни о чем, вел себя как ни в чем не бывало. Постепенно он расслабился, перестал коситься. Мало-помалу стали общаться, обсуждать разные серьезные вещи… А недавно он вдруг сделал одно замечательное честное признание. Рассказал, что тот наш интимный эпизод ему постоянно снится во сне. И что характерно, не с тяжелым чувством, а с ощущением острейшего физического наслаждения, высшего счастья. Хотя сейчас у него абсолютно никаких гомосексуальных наклонностей или новых эпизодов. Более того, сейчас помыслить об этом неприятно, омерзительно. Не говоря о том, чтобы снова испытать в реальности… Но приснилось же – вот, что удивительно!.. Конечно, он ждал от меня объяснения этому странному явлению. Однако, знаешь ли, я не стал ничего объяснять. Потому что он изменился. Теперь он мне не кажется исключительным… Но тебе я это объясню! Ему это снится, потому что тогда у него появился шанс использовать эти необыкновенные отношения, чтобы узнать необыкновенные вещи о себе и о мире, а он этот шанс бездарно упустил…

В какой-то момент я отвлекся, погрузившись в некие параллельные размышления. Я где-то слышал, что врачи (может быть, при военном комиссариате) исследуют психику рекрута, на предмет гомосексуальных наклонностей, раскладывают фотографии, изображающие соответствующие ситуации, наблюдая, наступает у него ли при этом эрекция. Может быть, для самих эти дурацких врачей подобный метод и сгодился, но для нормального молодого человека, которого распирает сексуальная энергия, он полная чушь…

Я хотел резко подняться, чтобы оттолкнуть Владимира Николаевича, нависшего надо мной уже почти вплотную. Но, вопреки всем моим склонностям, у меня как раз наступила такая вопиющая эрекция, что, если бы я встал, мой вид был бы, по меньшей мере, неуместным. Мне, конечно тут же пришел на память тот старый противный гомосек, который когда-то полез ко мне в переполненном троллейбусе. Неужели, если бы мы с Павлушей его поймали, избили? Не было бы противно?..

Как бы там ни было, пока Владимир Николаевич рассуждал о действительном, неведомом наслаждении от особой физической и интеллектуальной близости между «двумя людьми», уверяя, что я наверняка понимаю это разумом и хочу испытать, – я вполне хладнокровно решил, что теперь непременно должен его ударить. Это будет просто и правильно. И отобьет у него всякую охоту заводить со мной такие разговоры. Не собирался же я дожидаться, пока он и меня, как Павлушу, полезет лапать.

– Гм, в сущности, – вдруг переключился он на что-то другое, – это совершенно абстрактные рассуждения. Типа: вот если бы слоны вылуплялись из яиц, то какая, должно быть, у этих яиц была бы толстая скорлупа, каким ядром из какой пушки ее можно было бы прошибить…

Но я, словно запрограммированный робот, воскликнул, чувствуя, что после его последней фразы мой возглас выглядит, мягко говоря, нелогичным, неуместным, означающим совсем не то, что я хотел.

– Слушайте вы, бедный извращенец! Я все понимаю. Я вот только не понимаю, как это некоторым людям мало одного раза получить по очкам, чтобы понять…

Больше я ничего не успел изречь. Потому что, не вставая, он так размашисто и больно хлестнул меня в ответ по щеке, что у меня перехватило дыхание. Он же, откинувшись к спинке кресла, взглянул на свою ладонь, а затем презрительно провел по ней другой ладонью, словно сметал невидимый песок.

Я вскочил. Мне показалось, что я действительно могу его убить. Я замахнулся кулаком, чувствуя, что могу буквально «срубить» его. Он спокойно поправил свои массивные очки. В эту секунду в свете настольной лампочки его лицо показалось мне мертвецки серым, подернутым сплошной сеткой морщин, как старая молочная пенка, как кусок обветрившегося теста. Но смотрел твердо, с ледяной ненавистью. И, пожалуй, вот-вот мог ударить еще раз… Нет, я не мог ударить по этой мертвецки серому обветренному тесту, морщинам. Рука не поднималась! Самое неприятное, что если бы он залепил мне еще одну пощечину, то и тогда я бы не смог его ударить. Странно, что он не ударил еще раз. Мы молчали. Наконец, он, прищурившись, процедил:

– Что, сопляк, дурак, подумал, я к тебе пристаю, да?

Причем произнес это с таким неподдельным негодованием и отвращением, что я почувствовал смущение. Как будто и правда понял что-то не так. Я растерянно молчал.

– Кстати, Сереженька, – вдруг абсолютно будничным тоном поинтересовался он, – неужели ты думал, что Наталья не догадывалась про твое волшебное окошко?

– Какое еще окошко? – глупо пробормотал я, содрогнувшись.

– А может быть, – продолжал он, не реагируя на мое бормотание, – ей нравилось, когда ты на нее смотрел?

– Я не понимаю…

– Слушай, – предложил он, – а давай сейчас вместе в него посмотрим, на нее, а?