Читать книгу "Последний русский. Роман"

В черно-белом полумраке контрастно выделялось «волшебное окошко». Словно еще один экран компьютера. «Окошко» внутри «окошка». Но тепло освещенное, цветное! Не виртуальное, а настоящее.

Наталья уже была полураздета. Я не успел рассмотреть ее. Все, что происходило между ними, выглядело совершенно обыденно и привычно. Мужчина посадил, а затем уложил ее на кровать, а сам лег сверху между ее ног и заработал задом… Неужели предполагалось, что происходящее должно меня возбуждать?.. Я подумал, что все это задумано не так уж и примитивно. Совсем не примитивно! Если именно в этом и заключалась моя «виртуальная казнь»… А может быть, это был так называемый ад? Я усмехнулся и услышал свой собственный смех. Последнее, что я увидел, – когда он кончил и потный, отдуваясь, отвалился в сторону, – это то, что рядом с ним была не она, а то уродливое, раскрашенное помадой и румянами существо, ощерившееся, словно чучело хорька, которое я уже однажды где-то видел…

Словно выйдя из столбняка, я протянул руку и просто рванул провод из розетки. Экран вспыхнул и погас.

Я по-прежнему сидел один в полной тишине. В ярко освещенной, совершенно пустой казенной комнате. Пустые, погасшие экраны компьютеров. Я представил себе другие, как две капли воды похожие одно на другое помещения филиала, ярко освещенные и пустые, замкнутые друг на друга парадоксальные измерения. Я представил себе нашу квартиру, погруженную во мрак и пустую.

Я добросовестно попытался представить реальный внешний мир, который начинался сразу за порогом квартиры. Это было, конечно, уже предельно глупое, но в то же время предельно жуткое ощущение. Как будто оттого, насколько отчетливо и детально я смогу вообразить себе весь внешний мир, зависело, каким этот мир останется, будет ли вообще существовать… Тем не менее я добросовестно пытался это сделать. Но получалось плохо. Вульгарно. Темный, голый, ледяной и какой-то ущербно-контрастно-утрированный мир. И в самых мутных снах он выглядел не таким безнадежно бездушным. За порогом квартиры – бегущие вверх и вниз лестничные марши. Весь наш громадный дом, с редкими светящимися в ночи окнами, за которыми, словно за фальшивыми декорациями не было ровным счетом ничего; с темным «мавзолеем» посреди крыши, за глухими стенами которого невозможно было представить ничего, кроме этого глухого «ничего». Дом стоял над абстрактной ночной рекой посреди абстрактного ночного города, затерявшегося на черной планете. А планета, в свою очередь, если опираться на научные представления о мире, летела сквозь абстрактно-бесконечный космос, где любая звезда находилась на таком непомерном, бессмысленно-громадном расстоянии от другой, что и ту и другую можно было считать несуществующей…

Я подумал, что если бы описать эту картину чувствительной Наталье, она, пожалуй, ужаснулась. Затем, придя в себя, стала бы убеждать, что ничего страшного – даже где-нибудь на самой химически-голой, невообразимо удаленной, заледенело каменной, ослепительно мертвенно или мертвенно-темной планете, наверняка, найдется уютный и теплый уголок-оазис. Там сидит чудесно живой, человеческий Христос, распространяя вокруг себя радостный смысл и свет.

Чувство страха, боли, ужаса и пустоты мира. Сначала встречая отчаянное сопротивление души, оно кажется противоестественным, а затем почти без всякого усилия срывает человеческую душу в пропасть, в падение, которое, однако, оказывается вовсе не бездонным. Душа-то, конечно, разбивается в дребезги – о дно пропасти. Но в самом этом факте содержится идея о том, что страх, боль и ужас – всего лишь чувства. Они имеют крайний предел – смерть… А счастливое ощущение жизни и света – подобно преодолению силы тяжести, рывку в небеса, в радостную красоту. Сначала подъем кажется легким и естественным, но затем требует все большего напряжения. Зато еще немного погодя полное освобождение. Открывающиеся горизонты больше ничем не ограничены. Они вмещают бесконечность. И никогда не пресекутся – никакими пределами.

* * *

К полудню Москва-река освещалась прозрачным ледяным солнцем, но за окном так морозило, что волей-неволей приходилось сидеть дома. Едва поблистав, солнце опускалось в розоватые дымы, окоченело громоздившиеся на горизонте. Сгущался вечер, наступала долгая и подавно ледяная ночь.

Я не собирался никуда бежать.

Находясь в здравом уме и твердой памяти, я, конечно, должен был с самого начала догадаться о таинственном анонимном «судье». Об Аркадии Ильиче. Стоило ему распорядиться – и «разбирательство-расследование» было, в самом деле, решительно и полностью прекращено.

Вот отличная иллюстрация феномена «щелчка». Неуловимый, мгновенный поворот. А ведь ни один фундаментальный закон природы не был нарушен! И формально ничего в материальном мире не прибавилось и не убавилось… Но все совершенно преобразилось

Мне пришло в голову, что, может быть, вся жизнь сплошь состоит из таких вот чудесных «щелчков», а мы просто не хотим этого замечать. Или по каким-то причинам не способны.

Как бы там ни было, в данном случае, никто, кроме меня, «щелчка», похоже, действительно не заметил. Все расценили произошедшее как само собой разумевшееся. Ни грамма удивления. А Кира высказалась в том духе, что: ну конечно, еще бы, что тут необыкновенного, за тебя отец заступился.

Евгений интимно полюбопытствовал у меня, правда ли, что я – сын?

– Ну, если уж ты не знаешь… – хмыкнул я, имея в виду его аналитически-дознавательские способности.

Но напрасно я иронизировал. К тому же, Евгений не понимал шуток. Он горячо убеждал меня, чтобы в случае чего я не отказывался о такого счастья, непременно соглашался «усыновляться».

На меня вообще стали поглядывать со своего рода почтением. Как будто были убеждены, что если подтвердится, что я сын такого большого человека, это равноценно тому, как если бы вдруг открылось мое божественно-монаршеское происхождение.

Меня же ничуть не впечатляло и не смущало, что Аркадий Ильич такой большой человек. Если вдуматься, ничего странного. То есть то, что меня не впечатляло его высокое положение. С одной стороны, я прекрасно помнил, что про него вдруг стали говорить, будто он превратился в одного тех, из самых-самых, – которым положено носиться в бронированных лимузинах и по собственному ведомству передвигаться в кольце охраны. Я ведь не видел ни этих его лимузинов, ни охраны.

Конечно, я давненько не встречался с ним, фактически с пятнадцатилетнего дня рождения (встреча на маминых похоронах, пару слов по телефону не в счет), но теперь, повидавшись, тут же убедился, что он и есть – тот самый человек, наш старый знакомый, которого сто лет знаю. Он навестил нас, как самый обыкновенный знакомый. Но ведь именно так и бывает: человек, которого знаешь с детства, которого давно не видел, представляется каким-то чужим. Но вот появляется – и через секунду опять свой, обыкновенный. Да еще такой человек, как Аркадий Ильич. Спокойный-преспокойный. Вот уж действительно, кому нет никакой надобности кого-то напрягать или воспитывать!

Наталья в квартире вообще не появлялась. Вроде как отпущена в вынужденный отпуск. Хлопоты с Никитой? Но и на половине филиала не появлялась. Кира уверяла, что теперь она, пожалуй, вообще вряд ли пожелает вернуться в филиал. Дескать, Аркадий Ильич похлопотал, чтобы ее перевели куда-то в центральные структуры, и скоро, возможно, обеспечат прекрасной служебной жилплощадью. Все Аркадий Ильич, да Аркадий Ильич!.. Поговорить, увидеться с Натальей, или хотя бы просто взглянуть на нее я не пытался. Мне это и в голову не приходило. Она, должно быть, меня ненавидела. Но имело ли это какое-то значение?

Когда я чувствовал себя отвратительнее? Когда избитый, беспомощный был заперт «облавщиками» в той душной комнатке с вонючими тюками в ожидании бог весть какого ужаса пыток и надругательства? Или когда лежал у себя на «мансарде», скорчившись в гриппозном чаду в позе эмбриона? Или теперь, когда нигде не был заперт, мог делать, что пожелаю, но чувствовал себя именно так – словно заперт в той комнатке, как в склепе?

Нет, я никуда не шел и ничего не делал… Удивительно, что я вообще мог анализировать свои чувства. Вероятно, большого ума для этого не требовалось.

Я находился в странном состоянии. Ходил туда-сюда. Сидел, лежал. Но чувствовал ли что-нибудь? Миры реальный и внутренний были в равной степени опустошены, предельно сужены, мучительно непригодны для существования. Иногда самому себе казался примитивным роботом, способным функционировать лишь в рамках элементарной программы. А может быть, это к лучшему?

При этом умом отлично понимал, что достаточно опять какого-нибудь мизерного толчка, чтобы все это снова фантастически повернулось, преобразилось. Неужели мое внутреннее «я» когда-то уносилось в бесконечные пространства, а новые миры по обе стороны этой тончайшей мембраны, которым и было мое «я», стремительно менялись, росли в обе стороны, приобретая глубину, перспективу, привлекательность, надежду и смысл?.. Какая разница, если сейчас это все равно не имело никакого значения!

Там, где еще вчера восседал Владимир Николаевич, теперь сидел он – Аркадий Ильич. Странно?

В том-то и дело, что это было совершенно естественно. Как будто не Владимир Николаевич, а он, Аркадий Ильич, всегда вот так запросто приходил, навещал нас, по-родственному попивал чаек, кофе, благодушно выслушивал женскую болтовню. Чему я удивляюсь? Он и был нашим давнишним знакомым. А не Владимир Николаевич. Значит, все нормально. В чем же дело? Это довольно трудно объяснить. Просто один заменил другого. Первый без единого звука отодвинулся куда-то на задний план, старался не показываться. Это произошло неуловимо и мгновенно. То же «щелчок». Жизнь состоит из щелчков. Это я уже понял.

Единственное, что показалось не то чтобы странным, но обратило на себя внимание, это как Аркадий Ильич появился в квартире. То есть не обычным путем, не через входную дверь, а именно оттуда – из самых недр филиала. Как из другого мира.

Прошел между столами довольно скромно, как будто не имел к окружающим никакого отношения, – но уверенно и быстро, отлично зная дорогу. При этом успел доброжелательно, весело бросить слово-другое. Без всякого сопровождения. Глядя на него, и в голову не могло прийти, что он какой-то там большой человек.

Хотя что странного? Филиал-то фактически принадлежал его ведомству, был частью его владений.

Вдобавок выяснилось, что он поселился (а, может быть, и всегда жил?!) в нашем доме. Филиал филиалом, но и для него лично здесь были прикуплены изрядные апартаменты. Кажется, где-то по соседству с теми голыми, вечно ремонтировавшимися помещениями.

И теперь Кира, еще недавно так боготворившая Владимира Николаевича, точно так же суетилась около Аркадия Ильича. А с Максом и Нусратом он просто был давным-давно знаком. Последние двое появлялись у нас довольно редко, загруженные работой в филиале. С Луизой Аркадий Ильич раскланивался весьма ласково, явно отдавая дань ее женским прелестям. Но в то же время весьма сдержанно. Луиза же, судя по всему, чувствуя себя в его присутствии не так свободно, как с Владимиром Николаевичем, держалась более, чем скромно.

Наша прежняя многочисленная компания как-то раздробилась, распалась. Ребята явно смущались Аркадия Ильича, стараясь лишний раз у меня не появляться. Даже прямолинейный, как танк, Евгений, всегда похвалявшийся, что представлен Аркадию Ильичу, который использовал его, такого способного, для каких-то особых поручений, – и тот на деле робел, держался на почтительном расстоянии. Только после его ухода пытался подлизаться ко мне, выведать, о чем говорили.

Теперь я сам удивлялся и досадовал, что меня когда-то преследовала эта нелепая мысль об их внешнем сходстве. Что они чуть не братья. Такое, конечно, случается: путаешь людей, а потом смотришь – хотя костюм похожий, лицо как бы похоже, черты, очки те же, но весь облик, повадки, черты – совершенно другие. Кому-то эти двое, может быть, и могли показаться похожими, но что касается меня, теперь мне это было смешно. Конечно, ничего общего.

Во-первых, отличии от Владимира Николаевича, Аркадий Ильич и не помышлял вести со мной какую бы то ни было воспитательную работу. Хотя в его случае это было бы вполне логично. На правах нашего давнего доброго знакомого, просто по-дружески просветить, попытаться увлечь собственной сферой деятельности, внушить мне чисто профессиональную гордость, наконец, объяснить выгоды и перспективы карьерного роста в столь мощном ведомстве? А заодно чтобы я по достоинству оценил значительность его собственной персоны. Нет, ничего подобного!.. Причем, в отличие от Владимира Николаевича, он вообще ни к кому не вязался, якобы, по долгу службы, не лез в душу под видом товарищеских или родственных отношений, не подлавливал. Не плел интриг, наслаждаясь властью над всеми нами.

Может быть, он действительно был каким-то особенным человеком?.. Допустим, занимался сверхважными проблемами, проводил ответственные совещания, отдавал сверхважные приказы, распоряжался баснословными суммами и ресурсами… Но у меня почему-то было твердое ощущение (может быть, совершенно необоснованное), что подобная «сверхважная» деятельность была бы ему по большому счету глубоко безразлична и просто скучна. Может быть, я ошибался, но мне казалось, что такой человек ограничится лишь самым общим руководством, предоставив всю рутинную практическую работу таким, как Владимир Николаевич… Кто его знает! Я совершенно не представлял себе его жизни.

Вот если бы поставить их рядом и сличить. Просто ради любопытства. Строго говоря, я бы, наверное, не смог четко сформулировать, что в них было разного или общего. Но поставить их рядом было бы затруднительно. Когда приходил Аркадий Ильич, Владимир Николаевич, словно предчувствуя, бесследно растворялся среди прочих сотрудников, словно дожидаясь особого приглашения. А Аркадий Ильич его не приглашал. У меня появилась мысль, что, как начальник, Аркадий Ильич, может быть, здорово взгрел его за излишнее рвение, проявленное в «разбирательстве-расследовании». Впрочем, вряд ли. По иерархии, с высоты своего положения, скорее, считал его за насекомое, просто не замечая.

Да и сам Владимир Николаевич уже не казался мне теперь таким уж инфернальным злодеем, преследовавшим, вцепившимся в меня, как маньяк. Я лишь немного морщился, когда случайно замечал, как он мелькает в дальних помещениях на половине филиала. Если и говорить о сходстве между ними, то в лучшем случае Владимир Николаевич мог сойти за какую-то неудачную копию или дубль. Совершенно чужой, безликий человек. Тень человека.

После всего произошедшего меня, пожалуй, могла взорвать любая мелочь. Но с Аркадием Ильичом было стопроцентно комфортно. Я не мог не оценить, что он не позволял себе даже упоминания о проклятом расследовании. Ничего двусмысленного. Хотя ему и пришлось выступать «анонимным судьей», ему, вероятно, и самому было и неприятно, неловко, что пришлось коснуться чего-то слишком личного.

– Знаешь, Сереженька, – с самого начала сказал он, – хочу сказать тебе пару слов. О твоей маме… Тут должна быть полная ясность. Милая, приятная была женщина. Мы с ней всегда были… просто настоящими друзьями. И только. То есть я хочу, чтобы ты знал, что между нами ничего не было. Это важно, чтобы ты знал и не думал об этом!

– Я и не думал, – пробормотал я.

– Ничего, что я сказал? – деликатно спросил он со своим неподражаемым спокойствием.

– Ничего, – покачал головой я.

Может быть, мгновенная неловкость и возникла, но тут же испарилась. Но мне, конечно, неудобно рассказывать, что последнее время подобные разговоры у нас как раз ведутся. Об «отцовстве» и так далее. Хорош бы я был, если бы передал ему эти сплетни!

– Знаю, знаю! – понимающе кивнул он. – Женщинам частенько лезет в голову всякая чепуха. Будем относиться к этому снисходительно. Поболтают и перестанут. Мы-то с тобой знаем, как на самом деле.

И мы вместе искренне посмеялись беспочвенными женскими домыслами.

Потом я специально передал этот разговор Кире, надеясь, что после этого она угомонится. Но ей как горохом об стену! Поджала губы, многозначительно покачала головой:

– Э, нет, это, совсем не то, что ты думаешь, мальчик!

Она намекала на то, что тот факт, что Аркадий Ильич так однозначно и твердо (с виду абсолютно спокойно) отрицал свое «отцовство» как раз лучше всего и доказывало противоположное. То есть если бы он повел себя как-то двусмысленно, наподобие заходов Владимира Николаевича, который напрямую отрицал, а иносказательно подтверждал, что, мол, да, конечно, так оно и есть, – да потом еще и принимался хвалить, лез в душу, – тогда другое дело…

Такая трактовка меня удивила. Неужели сдержанная категоричность Аркадия Ильича только прикрытие?.. А что если и правда отец?.. Я усмехнулся про себя: что ж, пожалуй, это было бы и не так уж плохо!

Между прочим я случайно услышал, как Кира по своему обыкновению стала приставать к Аркадию Ильичу, как до него к Владимиру Николаевичу, чтобы тот «повлиял» на меня, взял под «опеку» и поучил «уму разуму». Однако тот беспечно заметил, что я и сам с усам.

– Для такого особенного мальчика, – сказал он, – есть вещи поважнее, чем счастье.

Он вполне серьезно объяснял это – и кому – Кире! Но именно это мне как раз очень понравилось. Я даже пропустил мимо ушей «особенного мальчика».

Как бы там ни было, выскочив из этого дьявольского «разбирательства-расследования», когда все вокруг представлялось испоганенным, я не знал, чем заняться и куда деваться. Я почувствовал огромное облегчение, обнаружив возможность взвешенного, и в то же время совершенно открытого общения с исключительно нормальным человеком, который взирал на все окружающее со спокойной улыбкой, далекий от сплетен и слухов.

Следовательно, я получил то единственно необходимое, что мне в этот момент требовалось, – такого рода общение. Разговоры завязывались совершенно случайно. Часто не за столом, а кое-как, на ходу, «на пороге». Но почему-то оказывались очень важны для нас обоих. Присев как бы ненароком на кухне или у меня в комнате, мы могли проговорить и час, и два. Кира, видя, что мы завели беседу, тут же удалялась, чтобы не мешать, и других удаляла.

Вполне дружелюбное и очень спокойное общение… Но как, почему, с какой стати оно началось, вообще стало возможным?.. Лучшее объяснение в рассуждениях самого же Аркадия Ильича. Это, впрочем, говорилось по другому поводу, но удивительно подходило как раз к нашему случаю.

Как-то Аркадий Ильич подметил необыкновенную черту русского характера – как русские начинают общение. Ничего подобного у других не найдешь.

Только у нас человек способен сходу заговорить о самых серьезных предметах с человеком совершенно незнакомым. При этом воспринимает незнакомца как родного. Человек с русским складом души – вот, что главное. Тут ни возраст, ни положение, ни что другое не играет никакой роли. Как будто на Земле уже настал рай, и мы все общаемся, как идеальные ангелы с крыльями. Любые другие нации прежде настороженно присматриваются, долго щурятся. Подозрительно пробуют на зуб, оценивают, взвешивают выгоду, и только потом со скрипом, по чуть-чуть открывают душу. Да и то – с вечной недоверчивостью, чтобы в случае чего тут же захлопнуть. Это логично и умно: сначала хорошенько узнать человека, а уж потом открыться и полюбить. И только у нас, русских, совершенно незнакомые, причем не только в пьяном виде, сходятся так вседоверчиво и всеоткрыто, как будто и в правду самые близкие родственники. Гораздо больше. С подобной открытостью и доверчивостью обращается разве что маленький ребенок к матери. Эта черта тем более странна, поскольку русская душа отнюдь не так наивна. Напротив, опыт печален и велик. Достаточно вспомнить всю фантастически длинную, жутко-трагическую умудренность народных судеб, неизгладимую память о бесчисленных ошибках, страданиях, вероломных предательствах… С практической точки зрения такая открытость должна быть оценена, как крайне вредное и губительное уродство национального характера. Так наивны могут быть лишь какие-нибудь дикари. О нет, дикари, может быть, и наивны, их легче задобрить, обмануть, но вначале-то они как раз весьма подозрительны и враждебны, в каждом чужаке видят злоумышленника!

А как часто случается, что тут же после душевной встречи-братания возникают осложнения-размолвки, разгораются самые жестокие распри! Причем, характерно, и эти выяснения отношений не менее странны – до неприличия «свойские», как бы родственные или семейные. И Бог знает с какими претензиями. Поднимается самое мутное, грязное. Немыслимые страсти переходят все границы. А потом словно нападает какой-то спазм. Прикусываются языки, страшатся лишнего слова!.. Но еще немного погодя, с Божьей помощью, опять замирение и любовь. Эти изумительные перехлестывания выглядят каким-то психическим отклонением или извращением… Но именно такого рода общения-встречи между русскими самое обычное дело! Не то чтобы наивные, – душевные!

Несмотря на все издержки, часто с самыми печальными последствиями, именно такие разговоры озаряют русские души этим несравненным светом, приносят драгоценный дар интимнейшего единения. Весь мир изумляется. Но нам-то это не странно. Может быть, только мы реально и осознаем, что через Адама и Еву все люди братья. Это действительно чудесный дар. При всех условностях, нагроможденных между людьми, мы еще способны так запросто вдруг взять и заговорить друг с другом. Не только о какой-нибудь чепухе, вроде, как какие-нибудь два обывателя о политике, автолюбители об автомобилях, компьютерщики о компьютерах. О чем угодно!

Аркадий Ильич рассуждал вполне отвлеченно, но это звучало в том духе, что вот, дескать, Сереженька, какие мы с тобой уникальные! Лет сто не виделись, опять-таки разница в возрасте, положении, взглядах, – а вот сразу заговорили невесть о каких необыкновенных предметах!

(Опять-таки своего рода «щелчок» – такого рода открытое и спонтанное общение.)

Мы словно продолжали обсуждение предметов по известному «списку» – то, что в свое время обсуждали с Владимиром Николаевичем, который обладал весьма специфическим свойством – сначала рассуждать о самых серьезных человеческих предметах, а затем как-то так все подводил и выворачивал, что все превращалось в сплошную мерзость. Но разговоры с Аркадием Ильичом никакого неприятного, «иезуитского» осадка не оставляли. Достаточно было и одного единственного раза, чтобы мгновенно это почувствовать!

Вот опять-таки: я, конечно, не мог не осознавать, что и тут прослеживался элемент явного «дублирования» порочной ситуации со «старшим другом». Казалось бы, это странное «дублирование» должно было настораживать… Но нет, ничуть не настораживало. Не казалось странным.

В первую очередь мне, конечно же, захотелось объяснить свои последние мысли – предположения и сомнения относительно идеи «входа». Начал было, да бросил. Я бы с удовольствием рассказал, но обнаружил, что именно сейчас не способен толком ничего сформулировать.

На это Аркадий Ильич весьма мудро заметил, что сие есть чрезвычайно показательный момент. То есть, если пытаешься что-то объяснить, а сталкиваешься с трудностями формулирования, это как раз признак того, что набрел на что-то по-настоящему ценное – оригинальное и существенное. И совершенно новое!.. Иначе все выговаривалось бы по накатанной дорожке, тривиально-гладко. А новые истины требуют новых образов. Достижение новых знаний не столько вопрос времени, средств и всяких там передовых технологий, сколько проблема формулирования явления. Некоторые вещи, может быть, вообще никогда не удастся сформулировать. А как часто бывает, если и удается что-то кое-как объяснить, это выглядит коряво, туманно… Словом, не стоит смущаться этого благородного косноязычия.

Я не смущался. Но сформулировать о входе все-таки не смог. Хотя бы коряво-туманно.

Вместо этого рассказал недавние мысли о внутреннем «я».

Вот вопрос, который меня всегда интересовал, но на который так и не нашел сколько-нибудь вразумительного ответа. Что такое внутреннее «я», вообще «я-сущность»?

Бог с ними с научными теориями, философскими формулировками, гипотезами о структуре души! Исследователи и философы жонглируют такими понятиями, как память, воображение, интеллект, воля, чувства, ощущения, сознание, сверхсознание, подсознание. Пытаются объяснить, сконструировать из них человеческую душу. Это все равно что, вытащив из воды, показывать водоросли, песок, рыб – и объяснять: вот, это – река.

Мои рассуждения заключаются в следующем. Если наше «я» способно управлять памятью, чувствами, даже волей, или, по крайней мере, как бы созерцать их со стороны, стало быть, по отношению к нему они есть что-то внешнее, и их никак нельзя считать его элементами. Можно, скажем, ничего не помнить, и все равно оставаться самим собой. Следовательно, память – это не «я». Можно ничего не чувствовать или ощущать нечто необыкновенное, и при этом оставаться собой. Значит и чувство – не «я». Можно обдумывать ту или иную мысль, подавлять волю, и – оставаться прежним… Весь огромный «внутренний» мир – не «я»! Все, что во мне, все, что я считаю своим, – не может считаться «я». Если что-то можно назвать «мое», из этого автоматически следует, что оно не «я». Подобно тому, как опьянение и алкоголь, его вызывающий, растворенный в крови, омывающий мозг, вступающий в какие-то химические реакции, – никак не одно и то же… Неспроста в нашем языке заложено особое положение «я». Когда, к примеру, мы говорим «я вижу», «я слышу» или «я чувствую», это указывает на обособленность «я» от всего остального. Это звучит как: «я» слышит, «я» видит, «я» чувствует. «Я ощущаю нечто» – уже само по себе значит, что «я» и «нечто» – совершенно разные вещи.

Если я ощупываю ладонью камень (а мое «я» получает ощущение камня), ни ощущение камня, ни тем более камень, не может считаться моим «я». Точно так же любая часть тела, любая его клеточка, будучи ощущаемой, не может считаться «я», которое лишь ощущает эти ощущения… (Вот образчик корявых формулировок, не правда ли?)

«Я» нельзя считать чем-то «анатомическим», коренящимся где-либо в «анатомическом теле». Да и связано ли оно с ним вообще?!

Вот почему мне совершенно неинтересны, безразличны любые, самые смелые и завернутые гипотезы об эволюции человеческого тела, о экспериментах по скрещиванию генов, выведению небывалых существ, составленных из фрагментов бактерий, растений, насекомых, зверей, человека, конструировании комбинированных особей-киборгов, сращении живого и неживого, изобретении технологий с матричными аналогами гомосапиенса и т. д. и т. п. Все эти манипуляции с материей – только частности. Главный и исключительный вопрос – о сущности «я-сущности». Вопрос Вопросов.

Что же такое «я»?

Как выясняется, ответ нельзя получить даже прямым обращением в себя самого. Просто «по внутреннему ощущению». Хотя бы приблизительно. Как-нибудь. Нельзя, даже если махнуть рукой и не пытаться что-либо сформулировать. Никак…

Но почему нельзя – понятно. Какой-то негодяй-математик вывел соответствующую теорему-подтверждение. Ничто не способно познать самое себя. Как невозможно самого себя вытащить за волосы из болота. «Я» не может познать «я»…

Но если не собственное «я», почему бы не попытаться исследовать «я» другого человека?.. Но и тут мы натыкаемся на непреодолимое препятствие. Другое «я» невозможно познать извне. Для этого его необходимо воспринять, в качестве собственного опыта. Нельзя же отведать вина, не откупорив бутылку и не отпив самого вина. Иначе говоря, ничто нельзя познать, не усвоив его, не сделав частью себя самого. Об этом говорит притча-метафора о святом Иоанне Богослове, который, чтобы познать истину, должен был буквально съесть посланные ему книги.

С другой стороны, разве не удивительно, что, не имея никакой возможности ни познать собственное «я», ни «я» постороннего человека, мы все-таки не только осведомлены, но и убеждены в существовании того и другого! Простая логика подсказывает, что если бы мы ничего не знали о предмете, то, следовательно, не могли бы о нем догадываться. Может быть, и вся наша логика – иллюзия?

Если угодно, это все тот же «выглядывающий абстрактный человек».

Что же такое «я»?

– Не знаю, – вздохнул Аркадий Ильич. – Но где-то читал о моменте прозрения. Это когда человек просыпается посреди ночи и вдруг ощущает себя абсолютно чистым листом – вне тела и мыслей…

Странная штука человеческое «я»! Нечто независимо витающее между или над ощущениями, памятью, волей, сознанием. Едва выскажешь о нем какие-то соображения, вообразишь его себе, как в голове уже брезжит нечто совершенно противоположное…

Даже если человек находится в каком-нибудь ужасно мучительном положении, его «я» способно осознавать самое себя и свое положение. В отсутствии мыслей, тонких ощущений, внутреннего и внешнего мира оно все-таки пытается осмотреться, выглянуть из своего непостижимого метафизического пространства-колодца.

Скажем, какой-нибудь несчастный мученик, приговоренный к растерзанию, к смерти, не только в последние минуты перед казнью, но уже распятый, брошенный в огонь или посаженный на кол, почти обезумевший, едва ли способный молиться, пожалуй, все-таки способен анализировать, исследовать свои ощущения. При этом его внутреннее «я» выглядывает, пытается недоуменно осмотреться, осознать себя как бы со стороны, в другой реальности – то есть отдельно от происходящего, свободным от телесных страданий. Точно так же, как чуть раньше я выводил, что «я» – это не ощущения. Так же как боль и страдания… Увы, это лишь проблески. Последнее, что может испытывать человек, – безраздельное отчаяние и ужас. И не способен отделить «я» от страданий. «Я» бьется в конвульсиях вместе с телом, не имея возможности спрятаться ни в памяти, ни в мыслях. Тут не помогут ни мобилизация воли, ни самовнушение. Если истину и возможно постичь, то не в моменты взлета вдохновения, не в состоянии счастья, а именно на дне самой черной воронки обреченности и ужаса. Вот тогда-то человек и понимает, что нет ни «входа», ни «выхода». Это и есть окончательная истина!

Мне казалось, что я могу объяснить ему многие важные вещи. И буду правильно понят… В то же время наши беседы, какими бы глубокими они ни были, как бы оставались для нас обоих ни к чему не обязывающими разговорами… (Кажется, я только что утверждал противоположное, говорил об их исключительной важности?) … Но именно такие разговоры с изрядной долей пренебрежительности частенько называют пустыми. «Умствования», «философствования».