Читать книгу "Последний русский. Роман"

О Всеволоде все еще не было никаких известий. Соня, приходя к нам после работы каждый день, все рыдала, по-бабьи обильно и слезно, отчего ее густая косметика расплывалась и лицо превращалось в месиво. Девочка Стася не плакала. Вообще не проявляла эмоций. Как всегда аккуратная и серьезная, иногда с забавной сдержанностью взрослой девушки, заходила к нам очень редко, варила на кухне кофе, мимолетно прислушивалась к разговорам. Густые черные бровки сосредоточенно сдвинуты. Она всегда казалась в компании случайно пролетающей звездочкой. Чисто автоматически я обратился к ней, чтобы приободрить:

– Не переживай! Отец вытащит Всеволода из армии.

– Какой отец? – Черные бровки подскочили вверх.

– Владимир Николаевич… – Стася взглянула на меня почти с изумлением. – Извини, если я влез, куда не надо, – поспешно оговорился я. – Но Всеволод сам мне об этом рассказывал…

Серьезная девочка покачала головой.

– Конечно, никакой он нам не отец. У этого Владимира Николаевича весьма своеобразное чувство юмора. В свое время запустил эту дичь. Договорился до того, что якобы Луиза его дочка, и, следовательно, наша сводная сестра. Еще и Евгений подключился. Все фундаментально обосновал. Как дважды два. Сначала Всеволод не верил, а потом поверил. Даже много чего присочинил…

– Неужели, – пробормотал я.

– У него очень богатое воображение, – кивнула Стася. – Это огромное достоинство. Он чувствительная, увлекающаяся натура. Творческая энергия через край. Вот и бросается в крайности… Он и обо мне все время пытается что-то нафатазировать. То воображает, что я непременно должна сделаться звездой-манекенщицей, топ-моделью, какой-то неземной феей. То видит во мне какой-то особенный, как у него, ум. Уверяет, что я должна познать мир во всех проявлениях. И для начала отправиться работать с Соней в морг. А когда я возражаю, обзывает глупой куклой…

Я невольно усмехнулся.

– Что касается отца, – серьезно продолжала она, – он действительно оставил нас давным-давно. Живьем мы его никогда не видели. И мама ничего не рассказывала. Какой-то большой человек, при власти. Но, видимо, большой мерзавец. Хотя деньги от него получали. Сохранилась всего одна его фотография. Нормальное, хорошее лицо. Очки такие роговые, тяжелые, как у Владимира Николаевича…

– И мой отец носил точь-в-точь такие! – кивнул я.

Она лишь молча посмотрела на меня и ничего не сказала.

Собственно, больше нам не о чем было говорить. Вдруг без всякой связи я сообразил: а и она, Стася, наверняка была в курсе сплетен, этих «морально-нравственных» разборок и расследования поведения Натальи. Пожалуй, имела бог невесть какое свое мнение. Могла обсуждать с братом «материалы». Наверное, с такой же серьезностью, с какой говорила со мной. И мне почему-то сделалось довольно неловко.

Что-то не давало мне покоя. Последнее время я все приставал к Кире, а также к дедушке с бабушкой, пытаясь вытрясти из них хоть какую-нибудь информацию об отце. Но, похоже, они действительно ничего о нем не знали. Только кляли на чем свет стоит. Договорились до того, что он – пустое место, и отцом-то считаться не может, никчемный, потому как пальцем не пошевелил, чтобы позаботиться обо мне и маме, что порядочный отец своего ребенка не бросит и т. д. Может, он и не отец вовсе, а просто – никто…

– Тот же Владимир Николаевич, опять-таки, – воскликнула как-то Кира, – столько делает и для тебя, и для всех нас, что, может быть, он и есть самый настоящий и правильный отец!

Ладно бы это были известные разглагольствования «если бы, да кабы», но, похоже, увлекшись, они и сами начали верить, что, может быть, и правда как-то так случилось, что у мамы был другой любимый человек.

Последнее уже было несусветной чепухой. Мне, а уж им и подавно было отлично известно, что до замужества мама была обыкновенной, бесконечно наивной, чистой девушкой. Искренне и без оглядки полюбила отца, своего единственного мужчину. Верной и чистой любовью. Мечтая об одном – прожить с ним, с единственным, всю жизнь.

Но Кира и дедушка с бабушкой без конца мололи эту чепуху. Кажется, как будто мне назло. Стали припоминать, что за мамой, конечно, многие ухаживали, предлагали замуж. Чрезвычайно достойные молодые люди.

– Говорите, что хотите, – выйдя из себя, заявил я. – Я взрослый человек и мне эти родственные склоки в некотором смысле совершенно безразличны!

– Вот именно, что в некотором смысле! – крикнула мне Кира. – А в некотором смысле известно нечто такое, что могло бы в некотором смысле заставить меня прислушаться к мнению умных людей и особо не петушиться.

Я досадливо махнул рукой: мол, и слушать не хочу вашу чепуху!

– От тебя скрывали, – ядовито усмехаясь, объявила она, – чтобы лишний раз не травмировать. А вот Евгений, которому мы благонамеренно и добросовестно сообщили о тебе все биографические факты, которые потребовались для составления твоего психологического портрета для известного тебе общественного расследования, – так вот Евгений все проверил, перепроверил и сопоставил. И добыл еще кое-какие факты. Тот, кого считали твоим отцом, не достойный называться отцом, таковым и не является!

– Какие еще факты? – вырвалось у меня.

– Ей-Богу, – перекрестилась Кира.

Я расхохотался ей в лицо. Генеалогические исследования Евгения. Взять хоть беднягу Эдика с его мамашей-генеральшей, или вот недавние загибы с Всеволодом и Стасей…

И все-таки не так уж это было весело. Что-то в этом духе я ожидал. К этому и шло. Теперь моя очередь… Но не мог поверить, что у Киру до такой степени помутилось в голове. Хотя, если учесть, под каким стрессом она находилась из-за Ванды… Готова была плести в своей бедной голове любую чепуху, в том числе о родной сестре, лишь бы отвлечься от ужасных мыслей, что могло произойти с ее собственной дочерью.

«А как насчет того, чтобы исследовать возможность и Ванде подыскать соответствующего родителя?» – хотел съязвить я, но, посмотрев на ее черную, траурную косынку, засовестился и промолчал.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь, Кира, – примирительно сказал я. – Просто не представляешь себе, что это за фрукт – Евгений, на что способен.

Но она не хотела ничего слушать.

– А вот ты сам поговори с ним. Очень способный молодой человек!

– Я поговорю! – пообещал я. – Я с ним давно хочу поговорить!

– Поговори, поговори, – закивала она. – Он, между прочим, расскажет, что установил местонахождения твоего так называемого формального отца. Даже посетил для подтверждения выводов… Возьми адресок. Живет-поживает под Можайском. Больше скажу: Евгений привез расписку.

– Что? Какую расписку? – изумился я.

– Ага! – ехидно протянула Кира. – Свидетельство. Реальный документ. В котором твой так называемый папаша собственноручно, письменно и засвидетельствовал, что не уверен, что ты его сын, то есть совершенно не его сын. Хоть на это смелости хватило!

Я был так обескуражен этим известием, что Кира рассматривала на меня с искренним удовольствием.

– А как же алименты? – спохватился я. – Мы же получали от него алименты, по суду!

– Чушь! Мама тебе, дурачку, так говорила. И то, что «растолстел», «учительствовал» тоже. Какие там у него могли быть доходы! Нарочно выдумала. Вроде того, как матери детям объясняют, что папа герой полярный летчиком, затерялся во льдах и так далее… А деньги высылал совсем другой. И не по суду. А абсолютно добровольно. Как истинно благородный мужчина.

Теперь, кажется, осталось одно: объявить этого моего загадочного – настоящего отца. Но Кира молчала.

– И кто же он? – через силу усмехнулся я, снова позабыв, что хотел обойтись без иронического тона.

– Фуй! А вот этого я тебе не могу сказать, – заявила Кира.

– Это почему?

– А потому! – уперлась она. – Это очень приличный человек. Не знаю, достоин ли ты вообще называться его сыном! Сначала еще нужно разобраться в истории с твоей блаженной Натальей. Так-то, Сереженька!

Ну вот, еще и Наталью приплела!

– Ну и ладно! – махнул рукой я, чтобы только закончить этот невозможный разговор.

И так можно было прекрасно догадаться, о ком речь.

Стало быть, он действительно претендовал на то, чтобы в конце концов объявить себя отцом всей нашей компании. А у меня, стало быть, окажется масса братьев и сестер. (Сразу вспомнились странные вопросы мамы, когда, разведясь с отцом, она теребила меня, маленького, нервно, но якобы в шутку, интересуясь, а как бы я отнесся к тому, если вдруг окажется, что я «не один», если вдруг узнаю у меня есть еще братик или сестричка?..)

– Погоди, еще не то откроется! – крикнула мне вдогонку Кира.

А через несколько дней раздался телефонный звонок. Я снял трубку.

– Алло?

Некоторая пауза. Потом мягкий, но явно взволнованный мужской голос неуверенно, как бы заикнувшись, произнес:

– Сереженька… При-вет!

Я вздрогнул, не зная, что сказать. Как странно: после многих лет я мгновенно узнал этот голос.

– Это папа, – все-таки прибавил отец.

– Привет, – четко произнес я.

Да, это был он – мой настоящий отец.

– Мне сказали… – смущенно продолжал он, – мама умерла…

– Еще летом, – подтвердил я.

– А ты как? Как вообще дела?

– Нормально.

Я отвечал односложно. А затем и вовсе замолчал.

– Нормально… – скованно повторил он. – У тебя есть подруга?

Я упорно молчал. Дулся, что ли?

– Говорят, ты уж жениться собрался?

Все это было так ужасно глупо и неловко! Я не отвечал. И он тоже умолк. У меня в голове проносилось то, о чем рассказывала Кира – как Евгений нарочно ездил к отцу, разыскал его в какой-то глухомани-провинции, все выяснил, сообщил адрес, и, якобы, взял с него «официальную» расписку, что я не сын.

– Надо бы повидаться, что ли, – наконец предложил он. – А?..

– А ты… – с горечью вырвалось у меня, – отец?

То есть я имел в виду – настоящий ли?

Кажется, он сначала не понял, растерялся. Потом с горячностью бросился убеждать: «Я, я отец, Сереженька!..»

Но я опять замолчал. Видя, что разговор никак не клеится, отцу не оставалось ничего, как попрощаться.

– До свидания, – со вздохом сказал он.

– До свидания, – сказал я и поскорее положил трубку.

Между прочим, появилось мнение, что общественное разбирательство-расследование следует провести без моего участия. Может быть, вообще не ставить меня в известность. Опять-таки, чтобы лишний раз не травмировать «мальчика», не надрывать и без того надорванную, подвергнутую растлению душу. Кира была другого мнения. По ее мнению, это было бы для меня (а главное, для нее, для соблазнительницы) хорошим уроком. Я по-прежнему не понимал тайного содержания происходящего. В какой-то момент я с надеждой подумал, что неожиданно вклинившийся эпизод с исчезновением Всеволода потеснит историю с «расследованием», и все забудется, как дурной сон…

Поздно ночью я ворочался без сна у себя в «мансарде»… И вдруг мне показалось, что я все понял. Ничего сверхсложного!

Я бросился к заветному «волшебному окошку» и, раздвинув железные шторки, стал шепотом звать Наталью. Мне было важно, чтобы она хотя бы отозвалась. Но она не отзывалась. В темноте я ничего не видел, но был уверен, что она там.

– Хорошо, – решительно сказал я, – не отвечай, не разговаривай… Только я тебе сейчас скажу, что все это значит! Хотя уверен, ты сама отлично знаешь… Ты знала, но ничего не говорила. А я, дурак, не сразу понял. Но я знаю, что ты давным-давно договорились с ним. И о твоем переходе к нему на работу и обо всем прочем. Может быть, тебе, бедной, пришлось взять кое-какие обязательства. А теперь… Ты, наверное, станешь уверять меня, что ничего подобного. Ты всех людей считаешь добрыми, порядочными… А я должен был сразу понять!.. Но теперь-то понял!

Я вслушивался в темноту за «окошком», но Наталья по-прежнему молчала.

– Он нарочно все подстроил, – продолжал я. – И он, конечно, добивается тебя. Натуральное домогательство. Только ты ему и нужна. Вот почему интриги. Он, я думаю, на них отличный мастер! Ловко скрывал. Как будто все шло само собой. Чтобы ты сама поняла и сама предложила ему себя… Неужели, ты этого не понимала?.. Нет, ты-то, наверное, давно все поняла!..

– О ком ты говоришь? – вдруг послышался едва слышный и безмерно несчастный шепот.

– Да, конечно, о нем – о Владимире Николаевиче! – воскликнул я, радуясь всем сердцем, что наконец-то она отозвалась. – Я все хотел тебя еще спросить. Насчет этих дурацких предположений Киры. Насчет того, что он еще и мой отец…

– Не знаю.

– Не знаешь? Как? Не понимаю! Что это значит?!

Я прислушался. Пауза длилась очень долго. И тут мне показалось, что я расслышал через окошко насмешливый фырк.

У меня отнялся язык. Я словно в параличе рухнул на подушку… Владимир Николаевич?!.. Безумные мысли. Невозможно сформулировать. Как вспышки света.

Кажется, я почти сразу же вскочил. Сам не зная зачем, поспешил к Наталье. Может быть, именно в такие моменты случаются всякие аномалии с пространством и временем.

Я распахнул дверь и вошел. Но комната была совершенно пуста. Я лишь тупо хлопал глазами. За окном в абсолютно черном и пустом ночном пространстве, подсвеченные электрическим светом, объемно роились мириады фосфорицирующих снежинок. Вот вам – распахнутая бесконечность. И в то же время – глухая, безнадежная ограниченность. Теперь можно было гадать до Второго пришествия, все равно никогда не узнаешь: действительно ли я слышал смех Владимира Николаевича или почудилось?

* * *

Я прошелся по квартире. Взглянул в мистически темное зеркало и усмехнулся, представив, что оттуда могла выглянуть старуха или кто-нибудь еще. Было очень тихо, и освещение было очень странным. Часть квартиры погружена во тьму, особенно густую по закоулкам, но в глубине коридора, где была разобрана стена и начинались владения филиала, горел ровный, яркий свет, почти не проникавший в коридор, пресекаясь, словно на границе между двумя измерениями. Рубикон.

Я спокойно шагнул через черту – на половину филиала в безлюдное офисное помещение. Прошелся вдоль столов с компьютерами. На экранах мониторов мерцали стандартные заставки в виде мириад снежинок, объемно роящихся в абсолютно черном пространстве.

Я оглянулся. Отсюда, из комнаты филиала, наша квартира и подавно казалась утопленной в непроглядном мраке. Я снова осмотрелся. Боковая дверь в дальнем конце комнаты приоткрыта, и небольшая лестница вела в следующую комнату. Я привык, что там всегда мелькали какие-то незнакомые личности, но теперь и там не было ни души. Полная тишина.

Я уселся за свой рабочий, придвинул клавиатуру и, уставившись в экран, напряженно потер лоб ладонью.

В конце концов мне было совершенно наплевать, откуда взялась эта мысль, от кого исходила. Личные симпатии или антипатии не при чем. Главное, я проясню ситуацию, и все дальнейшее «общественное расследование» станет бессмысленным. В этот момент я ни секунды не сомневался, что так и будет.

Конечно, на первый взгляд предложение Евгения было предельно идиотским. Самому сообщить общественности известные мне факты!.. Но это можно было повернуть неожиданным образом. Поскольку я был главным персонажем – участником и свидетелем – и меня даже считали «потерпевшей стороной», мое «заявление» должно было перевесить любые «факты» и домыслы.

Я не заботился ни о красоте слога, ни о логике с психологией. Я также не находился ни в излишнем возбуждении, ни в радостной горячке. Наоборот, к моему собственному удивлению, был вполне хладнокровен. Я решил стилизовать «заявление» в духе опусов Всеволода.

Прежде всего, написал о том, что с интересом изучил материалы о том, как некая молодая женщина занималась (якобы, длительно и целенаправленно) развращением и растлением некоего мальчика, и теперь намерен выступить по этому поводу с искренним и важным признанием.

В самом деле, несколько лет подряд мальчик Икс горячо и тайно мечтал вступить в интимную связь с некой молодой женщиной. Однако никакого растления и развращения не было. Другое дело, что с первого взгляда на эту восхитительную женщину, он именно мечтал, чтобы она его всячески развращала и растлевала. Возможно, был довольно странным от рождения, весьма испорченным ребенком. Возможно, не больше других. В любом случае, понятия не имел о том, что по своей природе само это чувство – любовь – запретное влечение, отвратительное извращение.

Он повел за женщиной слежку, погружался в самые иступленные фантазии, изобретал фантастические способы сближения. Выведал, вызнал о ней все, что только можно было узнать. Но это не приблизило его к цели. К сожалению (а может быть, к счастью), женщина была высоконравственной и духовной натурой. Все эти годы, к его невыразимому отчаянию, между ними ничего не было и быть не могло. В поступках и поведении не только не давала ему ни малейшего повода для поганенького, скользкого истолкования, но и самого мальчика искренне считала необычайно чистой и высоконравственной личностью.

Так или иначе он рос и превратился в довольно симпатичного, совершеннолетнего, то есть вполне созревшего молодого человека. У него умерла мать. После ее смерти женщина стала для него единственно близкой, по-настоящему родной душой. Только тогда он понял и по достоинству оценил ее исключительные душевные качества. И только тогда между ними стали завязываться настоящие отношения. Медленно-медленно. У них было сколько угодно времени, чтобы все обговорить и обдумать. Да и разница в возрасте казалась теперь не такой значительной.

И в конце концов это случилось. Но не в каком-то там пошлом, извращенном смысле, а самым естественным и возвышенным образом: близость между мужчиной и женщиной, которые заключали друг друга в объятия, не охваченные похотью, а потому что для них не было в мире ничего, чего бы они желали с такой силой и страстью.

Это произошло один-единственный раз. Но они сразу решили, что будут жить вместе. Несмотря ни на какие происки. Они счастливы… И вообще готовы принимать сердечные поздравления от всех, кто пожелает им их принести.

Перечитав это мое «заявление», я остался им очень доволен. Торжествующе рассмеялся, предвкушая, какой замечательный оно произведет эффект. Конечно, оно было не слишком гладким. Может быть, излишне искренним. Но, с другой стороны, может быть, как раз это в данный момент это и требовалось. Оно хранило тайну нашей сложной истории с Натальей. Это было послание к ней, и понятное только ей. А того, что должны были знать посторонние, – в самый раз.

Конечно, было немного странно читать и сознавать, что я написал: со времени нашей близости прошло несколько недель. Честно говоря, уже не верилось, что это действительно было.

Я отправил письмо Евгению, нашему общественному дознавателю. И что удивительно – мгновенно получил от него благодарность за содействие, уверения, что «мои объяснения» будут немедленно проанализированы и запущены в работу. Очень нужны были мне его благодарности и уверения!

Я продолжал перебирать материалы по пресловутому «расследованию-разбирательству» и в который раз удивлялся, до чего в нашем коллективе все запутано и непредсказуемо. То, что казалось бессмысленным, оказывается, имело своеобразную ценность и было давно запущено в работу. К примеру, теперешнее «расследование» оборачивалось прекрасной возможностью продолжить эксперименты с «абсолютным искусством». А заодно опробовать последние достижения из области компьютерных технологий и программ, которые разрабатывались в нашем филиале, на членах своего же коллектива.

Я обнаружил, что разбирательство, с одной стороны, узкосемейное и узкокелейное мероприятие, а с другой, материал для научных экспериментов, было превращено в очередной компьютерный проект, еще один виртуальный полигон, подобный сеансам «Виртуальной Свадьба», «Супер-Героя», «Виртуальной Оргии». Конечно, не такое масштабное, как они. Наоборот, в моем случае, исключительно – для внутреннего употребления.

В принципе, это можно было рассматривать в качестве еще одной компьютерной игры. Это и было игрой. И как игре не придавать большого значения.

Между тем эта новая «игра» была вполне отлажена. Я никак не ожидал, что была не только проведена изрядная подготовительная работа по накоплению и упорядочению материалов, но разработаны структура, персонажи и интерфейс игры. Созидалось виртуальное пространство, фигуры двигались, условия варьировались. При желании уже теперь можно было моделировать тот или другой сценарий мероприятия. Не хватало лишь какой-то малости, чтобы открылось то, что прежде не поддавалось разгадке. Ни о чем этом я и понятия не имел! Очевидно, меня намеренно не ставили в известность. Вероятно, с той же благородной целью – чтобы лишний раз «не травмировать мальчика», – решили подготовить и провести основное рассмотрение дела без меня.

Я снова рассмеялся, довольный. Мне показалось, что я поймал их в самый подходящий момент. Мое «заявление» пришлось как нельзя кстати… Более того, вся система была запрограммирована таким образом, как будто только и ждала моего «заявления»! Как будто, отправив его, сообщил программе специальный ключ или надавил специальную кнопку, которая тут же запускала игру в полном объеме… Именно этого я и добился!

Но, когда я увидел, что все пришло в движение, мне вдруг сделалось немного не по себе. Как если бы, вместо того, чтобы немного подождать, проявить выдержку и осторожность, поторопился, и совершил какую-то нечаянную глупость, которая еще неизвестно к чему могла привести…

Я нетерпеливо защелкал по клавишам, приспосабливаясь к управлению компьютерной программой.

Я мог перемещаться в разных направлениях, рыться в архивах, так или иначе контактировать с персонажами, просматривать и прослушивать текущие и прошлые показания и мнения свидетелей и экспертов, забираться в будущее. Досрочно оказаться на самом будущем заседании-разбирательстве, проведение которого запланировано в «мавзолее», и наблюдать за тем, что именно будет происходить там через некоторое время. Собравшиеся наперебой высказывали разнообразные, весьма неожиданные «свидетельства», «мнения», которые сопровождались не менее неожиданными слайд-шоу и видеороликами. Были они подобраны, изготовлены заранее, или при помощи специальных компьютерных технологий продуцировались прямо по ходу трансляции – этого я понять не мог.

Однако дальше еще страннее. Я поймал себя на том, что все происходящее, всего лишь виртуальный прогноз неких будущего события, все больше напоминает настоящее мероприятие в режиме реального времени. Да и само «мероприятие» погружало меня в специфическое состояние между сном и бодрствованием, когда мечешься в полусне, не в силах понять, где находишься, – в реальности или в сновидении.

О да, конечно, я отлично помнил все эти россказни! О странных глюках, которые возникают у людей, проводящих слишком много времени в интернете, начинающих путать реальность с кибер-реальностью. Чепуха, конечно… Но, пытаясь, осмыслить происходящее, повернуть его и так и эдак, я уже не мог понять, реальная ли компания собралась сейчас в реальном «мавзолее», пока я сидел здесь за компьютером, и благодаря интернету у меня возможность напрямую наблюдать происходящее там, – или все-таки это лишь виртуальная имитация с виртуальными персонажами?

В конце концов, оттолкнув клавиатуру, я порывисто вскочил из-за стола и снова огляделся.

Все та же приоткрытая боковая дверь. Несколько ступенек вели в следующую комнату. Я пробежал по ступенькам и оказался в той другой комнате. Те же офисные столы. На столах компьютеры. На экранах стандартные заставки в виде мириад снежинок, объемно роящихся в абсолютно черном пространстве.

До сих пор я не знал, как расположены помещения на половине филиала. Боковая дверь в противоположном конце комнаты была точно так же распахнута, и несколько ступенек вели в третью комнату. Там тоже виднелись столы, экраны мониторов. И там, похоже, тоже не было ни души. Жутковато. Но я уверенно отправился туда, вспомнив, что, может быть, найду лестницу на крышу, в «мавзолей». Собралась ли там сейчас вся наша компания или нет? Туда-то я и стремился!.. Я пробежал по ступенькам в следующую комнату… Но и там все было устроено совершенно идентично: столы, экраны мониторов, дверь, ступеньки, ведущие в следующее помещение.

Я переходил из комнаты в комнату. В том, что все они были устроены на один манер еще, конечно, не было ничего странного. Все казенные помещения похожи друг на друга, как две капли воды. Стены, столы, окна, двери, лестницы. Но в данном случае я оказался в своеобразном лабиринте, петле-ловушке. Переходил из комнаты в комнату по замкнутому кругу, из которого вообще не было выхода. Одни и те же ярко освещенные пустые комнаты. Если полагаться на свою пространственную ориентацию, я должен был давно выйти на крышу. Но – ничего подобного. Это чрезвычайно напоминало средневековые курьезно-парадоксальные рисунки-гравюры – оптическая иллюзия, когда будто поднимаешься по лестнице в верхнюю комнату, а на самом деле – спускаешься и оказываешься в нижней. И наоборот…

Потом вообще стало мерещиться, что я забрел куда-то в противоположное крыло дома, вот-вот окажусь где-нибудь в районе квартиры Никиты, наткнусь на ту комнатку, куда меня запирали «облавщики»… Сколько мне еще бродить по дому?

И только я это подумал, как увидел темный проем вместо стены, – тот самый Рубикон, где помещение филиала смыкалось с нашей квартирой. Самое время вернуться к себе в комнату и залечь бай-бай.

Но я снова уселся за свой рабочий стол. В конце концов, реальность или виртуальность – какая разница?

Я снова подключился к происходящему в «мавзолее».

Громадные изображения прекрасного родного лица по-прежнему развешаны по стенам, но сами стены, раньше бесцветно-серенькие, теперь задрапированы густо-малиновым бархатом.

Буквально в первый же момент промелькнула сама Наталья. Как я был рад ее видеть! Но мне тут же бросилась в глаза горящая нитка бриллиантов у нее на шее. «Откуда?!» – изумился я. А еще меня изумило прекрасное вечернее платье, в которое она была одета, а также чрезвычайно густой, вызывающе яркий макияж. Я придвинулся ближе, но, чем больше присматривался, тем меньше узнавал ее. Непостижимость любимого образа?.. Потом меня вдруг ударила мысль: а это и не Наталья вовсе, а Луиза! Я, конечно, попытался приблизить изображение, чтобы рассмотреть ее получше, но происходило что-то странное: лицо расплывалось, распадалось на цветные пятна и кубики, – так бывает, когда у телекамеры не хватает разрешения или изображение по каким-то причинам нарочно деформируют. И мне сделалось ужасно неприятно, что я мог спутать Луизу с Натальей…

Со времени прошлых сеансов у Луизы, интерьер, обстановка компьютерной студии-лаборатории совершенно переменились.

Посреди помещения широченный, в форме подковы стол, покрытый белой скатертью. Такие столы, кажется, ставили на банкетах, свадьбах и тому подобных мероприятиях. Но в данном случае этот стол выглядел весьма неуместно и странно. Вдобавок, на столе не было абсолютно никаких блюд, кушаний, тарелок, ваз с цветами и тому подобного. Только высокие тонкие бокалы и эдакие удивительные небольшие бутылочки с шипучими напитками, вроде шампанского, в форме различных рыб, птиц и пресмыкающихся. Присутствующие довольно часто подливали себе из этих бутылочек. Дедушка с бабушкой, а также тетки оживленно, почти до неприличия, совершенно, как дети, радовались, тянулись, хватали эти бутылочки друг у друга, чтобы получше рассмотреть. Освещение было неровным, приглушенно-золотистым. Только несколько настольных светильников.

Довольно трудно было разглядеть всех сидевших за столом. А собралась, надо сказать, целая куча народу! На первый взгляд обычная компания родственников и знакомых. Однако при более внимательном рассмотрении обнаружились лица, не столь уж и знакомые. То есть как бы знакомые, а как бы и нет. Возможно, те – из новых сотрудников. Я подгонял изображение поближе, увеличивал лица, чтобы разглядеть получше, но происходило то же самое: все расплывалось, распадалось на цветные пятна и кубики. Что-то нейтрально-пустое, наподобие шаблонов-полуфабрикатов. Как будто люди были вообще без лиц.

Просмотрев попутно повестку мероприятия, я опять-таки мог не сдержать улыбки. Разбирательство-расследование именовалось «общественным и товарищеским». В нем были педантично распределены все роли, обязанности, строго расписан регламент. Собрана целая комиссия. Не знаю, как насчет «общественного и товарищеского» по сути, но по виду это нелепое мероприятие напоминало нечто диковинное, уж не инквизиторское судилище.

Прежде всего были учреждены должности «защитника» и «обвинителя». Нелепость заключалась уже в том, что роль того и другого исполнял один и то же человек, а именно – Владимир Николаевич. Очевидно, сам себя и назначивший. Каким уж образом он собирался одновременно обвинять и защищать, и кого? – это было мудрено понять.

Евгений именовался теперь не только «дознавателем», но еще и «экспертом-психологом». Он исполнял обязанности секретаря. Кроме него, была назначена и куча других «экспертов». Среди них заявлены Сильвестр, Луиза, Нусрат, докторша Шубина. И зачем-то служительница тетя Анжелика. При этом все они, наряду с родственниками, значились в списке в качестве каких-то «свидетелей». Словом, все выглядело невероятно нелепо.

Особо был оговорен вопрос о «судье». И здесь, пожалуй, заключалась главная странность. Если речь зашла о судье, значит, они не только предполагали проведения «расследования», но еще и вынесения какого-то «приговора»?.. Кстати, с самого начала было заявлено, что «судья» пожелал сохранять в ходе разбирательства сугубую анонимность. И по этой причине намерен наблюдать за мероприятием, в основном, дистанционно. То есть намекали, что мог появиться среди присутствующих инкогнито?..

Слово взял Евгений.

– Только что мы получили чрезвычайно ценный документ, – многозначительно сообщил он. – Собственноручное заявление мальчика, где он излагает совершенно новые факты!

Он торжественно зачитал мое послание.

– Бедный мальчик! – раздались возгласы. – Он наговаривает на себя! У него разыгралось воображение! Он находится под стрессом!

– Независимо оттого, подтасованы факты или нет, – заметил обвинитель и защитник Владимир Николаевич, – они, конечно, представляют для нас определенный интерес… Очень хорошо, друзья, – продолжал он, – таким образом мы имеем все необходимые материалы. Есть предложение приступить к рассмотрению нашего дела.

– То есть что значит – подтасованы?! – растерянно пробормотал я.

Странно, они не поверили моему заявлению! Я должен был это предвидеть! Если оно и произвело эффект, то совсем не тот, на который я рассчитывал. Более того, они тут же принялись перетолковывать и так и эдак. Причем в таком смысле, который я никак не вкладывал. А, главное, не поверили, просто пропустили мимо ушей то, что мы любим друг друга, что мы взрослые люди и намерены жить вместе, – а, следовательно, вообще любые разбирательства абсурдны и должны быть прекращены…