Читать книгу "Последний русский. Роман"

– Будь спок, Сереженька! Просто меня эдак… колбасит. Мы с малышом немножко похимичим. У нас там свои эксперименты…

И они заперлись в ванной. Что-то зазвякало. Я пожал плечами и посмотрел на Стасю. Но она старалась смотреть в другую сторону. Должно быть, дожидалась пробуждения Всеволода.

Между тем и другие заворочались, потревоженные. Ребята потягивались, пытаясь избавиться от одури, протирали глаза.

А черный треугольник?.. Вдруг я обратил внимание, что среди ребят отсутствует Луиза. Когда она успела подняться и исчезнуть? Невероятно. Нагая. Как иллюзионист в цирке. Наверное, улизнула, пока мы возились с Павлушей. Бросила компанию приходить в себя как бог даст, а сама, должно быть, отправилась выгуливать овчарку или по особому ходу поднялась на крышу к себе в «мавзолей» – в компьютерную студию-лабораторию, чтобы при помощи Сильвестра обработать результаты ночных «экспериментов». Может быть, спланировать новые, в том же духе.

– Пойдем на кухню, – позвал я Стасю, – свадебный пир кончился. Смотреть вроде и не на что, верно?

На кухне мы распахнули окно и смотрели на город. Стася молчала. Мне казалось, что она уже жалела, что с такой детской горячностью и откровенностью пустилась объяснять мне эти интимные вещи. А может, засомневалась, не напрасно ли метала передо мной бисер. Я и не прочь был бы ее на этот счет успокоить, но мне и самому было как-то неловко. Лучше уж любоваться на Москва-реку.

После ночных экспериментов все чувствовали себя одинаково отвратительно. В огромных количествах поглощали кофе. От спиртного воздерживались. А скорее, оно вообще закончилось. Кто раньше, кто позже – более или менее пришли в себя. Делали вид, как будто ничего особенного не произошло. Или отпускали по этому поводу двусмысленные, хотя и довольно вымученные шутки. Девушкам эти шутки не нравились. С преувеличенным раздражением ворчали на ребят, как бы говоря всем своим видом: ну, допустили некоторые излишества и вольности. По слабости женской натуры. Потакая вашим же мужским капризам. Однако повторение баловства исключено категорически. Кристина – так та зверски щипала, пинала своего длинного Евгения. Варвара, тут же нацепив темные очки, присоединилась к кружку Свирнина, Кукарина и Черносвитова. Как ни в чем не бывало покуривала, обсуждала какие-то «политические конфигурации». Красивая толстая Соня, накрашенная, как картина Ренуара, как будто не было никаких ночных оргий, ласково и умело обхаживала Всеволода, который уже вносил в записную книжку ночные впечатления. Стася наблюдала за ними без всякой ревности. Наоборот, ей, кажется, было приятно, что за ее нервным творческим братом кто-то так терпеливо ухаживает, хлопочет вокруг него.

Ко мне подсела Ванда.

– Кузен!.. – По-родственному клюнула в щеку, поинтересовавшись, как там Кира. – Наверное, рвала и метала, что я не пришла ночевать?

– Нет, не очень, – успокоил я «кузину».

– Я ее приучаю к тому, что имею право делать, что хочу… – А жаль, что тебя не было, – прибавила она. – О-отлично погуляли!

Я промолчал. Наклонившись ко мне, Ванда многозначительно прошептала:

– А ты, наверное, здорово соскучился с тех пор. Хочешь отойдем? Пока Луизки нет. Я сниму напряжение. Это совсем не то, когда сам. А мне ничего не стоит. Я тоже проголодалась. Ам-м! Съем!.. Ну что, пошли?

Сухая волна снова подкатила к горлу.

– Пойдем, – кивнул я.

Я действительно этого хотел. Был рад, что все так просто. Выглядело бы просто глупо, если бы я еще о чем-то раздумывал. Ванда тут же поднялась и вышла из кухни. Я выждал немного (что было совершенно не обязательно) и направился следом. А выходя, на краткий миг столкнулся взглядом с девочкой Стасей. Не мог же я сослаться на то, что выхожу покурить. Она прекрасно понимала, что происходит. Хмурилась она, что ли?

Ванда поджидала меня за дверью.

– Чего так долго, молодой человек?

Отлично ориентируясь на 12-м, она затащила меня в какой-то угол. Все произошло действительно очень быстро и просто. Не считая того, что в глазах у меня слегка зарябило. Она отлично знала, где находится кнопка.

– Еще разок?

Я кивнул. Никаких комплексов. Одни рефлексы. Никаких мыслей.

– Еще?..

Кажется, так я себе это и представлял.

– В следующий раз сам попросишь. Когда захочешь, – сказала Ванда, глядя на меня снизу вверх, упираясь ладонями в мои колени. – Договорились?

– Какая разница? – вздохнул я.

– Так слаще.

У нее был мокрый подбородок, шея. В полумраке они блестели, словно облитые глазурью. Но мне было хорошо. Это, наверное, и называлось трансом. Она наклонилась и вытерла щеки о мое колено.

– Ладно, – кивнул я.

Но взгляд все-таки отвел.

– Может, поженимся, Сереженька? – Я готов был провалиться сквозь землю. – А что, – продолжала она, – мамочка была бы счастлива… С утра до вечера только бы этим и занимались!

Я помнил все ее рассуждения насчет того, что она может легко заполучить любого мужчину. Она усмехнулась.

Немного погодя мы вернулись в компанию. И снова меня смутил взгляд Стаси. Нормальному человеку и в голову не придет смущаться-комплексовать… Я неловко, эдак по-дружески, подмигнул ей, но Стася отвернулась. Потом и вовсе ушла в школу. Что ж, во всяком случае на моем примере могла проверить свою теорию и убедиться, что мужчина действительно остался самим собой. Теперь сидит себе на уроке, примерная ученица, и размышляет о различиях между мужчинами и женщинами и смысле девственности…

Посвежевший Павлуша появился из ванной. Глаза шально блестели. Видно, под нескончаемым кайфом. Весело подмигнул мне и Ванде. Последняя, едва его увидев, тут же забыла о моем существовании. Пичкала его какими-то лакомыми кусочками, массировала шею.

– Так кто тут у вас с кем поженился? – хмыкнул я.

Павлуша сделался чересчур весел. Как будто не пил, а пьянел на глазах.

– Вот видишь, Сереженька, я все-таки свое получил!

– Получил, получил! – успокоила его Ванда.

– Они все думают, что это так, шутка. Но у нас с Луизкой все официально! – не унимался он. – Теперь я женатый человек. Брачное свидетельство где-то валяется. Она меня любит. Говорит: если забеременеет, мне, как будущему отцу, положена законная отсрочка. А главное, хотел получить свое – и получил!

– Фуй, разошелся, миленький, – прошептала Ванда, прижимаясь к нему. – Ну покуражься, дурачок, покуражься!

Выяснилось, однако, что они с Луизой действительно официально зарегистрировали брак. Накануне Луиза носила в ЗАГС и паспорта. Оформила как положено.

Вдруг Павлуша схватил меня за руку и, притянув к себе, торопливо заговорил:

– Я теперь хочу слинять! Ее оставить. Разве ты не знаешь, она – ведьма. Самая настоящая, в десятом поколении. Всех околдовала. Сатанистка и все такое. Такая дрянь! Я здесь себя такой же дрянью чувствую… А я все-таки – православный человек! Ты не знал? А мне еще отец рассказывал, что меня бабушка младенцем отнесла, окрестила…

– Я знаю, Павлуша, все знаю, – успокоил его я.

– Думаешь, я спиваюсь, Сереженька? Не так все просто. Я всего хотел попробовать. Ты знаешь, я у тебя дома, когда вы были на похоронах, подтырил всю наркоту – все обезболивающие, которые после мамочки остались. Как чувствовал, что ты все на помойку выкинешь. Тебе и в голову не пришло. А я хотел поэкспериментировать. О! Я и Луизке на многое глаза открыл, научил. Ты думаешь, почему она в меня так вцепилась, только она меня развращала?.. Но и это пройденный этап! Все осточертело. Я бы с удовольствием там у Луизки наверху, в «храме абсолютного искусства», где она колдует, учинил бы какое-нибудь похабство. Ну, два пальца в рот, наблевать, или кучу наложить, по компьютерам размазать, и сбежать навсегда!.. Я хочу лежать где-нибудь на свежей травке, с бутылочкой пива, с сигареткой. И стихи сочинять. Кайф! Люди пьют, и не понимают, что такое кайф. А кайф это когда-то пьешь эдак, по глоточку, и к себе прислушиваешься. С алкоголем обращаться – о! это большая наука! Это нужно уметь…

– Ты меня понимаешь? – прошептал он.

– Очень даже, – заверил его я.

Павлуша определенно заговаривался. И в то же время в этой околесице был свой смысл. В конце концов, неважно, как он это высказал. Давно пора вырваться с 12-го. И такое его намерение я горячо одобрял.

Самое время было признаться другу, в том, о чем и подумать стыдно. Но какие тайны могут быть между друзьями. Я рассказал об этом позорном изнасиловании и о близости между его Луизой и мной. Еще и с Вандой вдобавок. Не то чтобы я был виноват перед ним, но совесть мучила.

– Не переживай! – махнул рукой Павлуша, но лицо его посерело. – Я бы тебе еще и не то мог рассказать.… Ну сделали из тебя мужчину – и радуйся… А может, ты думал, что ты – святой?

– О чем шепчетесь? – поинтересовалась Ванда.

Павлуша взглянул на нее мутными глазами. Потом возвел руки к небу и продекламировал:

Счастливы души

вне пространства и времени

в материнском чреве

и в отцовском семени…

Ванда ласкалась к нему, гладила, норовила улечься головой на колени. Эдик смотрел на него, как на живого бога. Дергал всех присутствующих: «Клево, да? Клево?..»

Громко гундосил Евгений. Похохатывал, отпускал небрежные шуточки, по поводу недавней оргии. Явно ощущал себя главным молодцом-гусаром, словно был в компании главным молодцом.

– Я вот чего не понимаю, Евгений, – обратился к нему Павлуша. – Ты у нас все можешь объяснить. Один загадочный психологический феномен. Объясни!

– Конечно, – радостно кивнул тот. – Ты только спроси!

– Почему это, – прищурился на него Павлуша, – ты вот такой большой… а хрен у тебя такой маленький?

Евгений ужасно обиделся. За него вступилась Кристина, авторитетно заявив, что в культуризме и бодибилдинге имеются специальные упражнения, при помощи которых любую мышцу можно увеличить практически до любых размеров. Но Евгений еще долго дулся.

Между прочим выяснилось, что со вчерашнего дня мужская часть компании предпочитала отсиживаться на 12-м. В связи с новыми облавами на рекрутов. Рассказывали всякие ужасы. Якобы, теперь устраивают засады в подъездах, прямо под дверьми квартир. И в квартиры вламываются. Хватают кого придется, – всех, кто только покажется им подходящим под соответствующую категорию. Эдик рассказал, что, когда шел в школу, набросились и на него. Хорошо еще, что следом шла мамаша-генеральша с портфелем. Принялась вопить на всю округу, чтобы бритые не трогали школьника. Что ему нужно двойки исправлять. Совала им под нос его дневник. Как ни странно, дневник – единственное, что их убедило. Отпустили.

– Эх, где же наши дневники с двойками? – вздохнул Всеволод. Хоть и «живой труп», а попадись «облавщикам», мигом обуют в сапоги и робу. А там, глядишь, из «живого трупа» превратишься в «вечно живого».

– Да уж, – согласился Кукарин, – сцапают, потом доказывай, что у тебя бронь!

Черносвитов снова заявлял, что ничего не боится и в армию хоть сейчас. Но и он не спешил выходить.

Дожидались прихода Владимира Николаевича. Тот обещал все уладить. Евгений уверял, что Владимир Николаевич снабдит их какими-то особыми пропусками, с которыми уж никто не посмеет никуда забрать.

– Новые замечательные удостоверения! – восклицал Евгений.

– Эк всполошились, братья-дезертиры! – усмехался Павлуша.

Он снова принялся веселить компанию рассказами о своих недавних похождениях в женской одежде.

– Нет ничего экстремальнее, как поиграть с «облавщиками» в кошки-мышки! – хвастал он. – Настоящая дикая жизнь в материальном мире! Притом без всяких компьютерных фокусов.

Оказывается, давеча, переодетый и в парике, явился прямо на сборный пункт, – явился внаглую, под видом невесты, которая, якобы, разыскивает жениха. Мол, забрали моего молодого человека Павлушу в армию – и не слуху, не духу. Изображая девушку, принялся заигрывать с караульными на посту. До того вошел в роль, что у бритоголовых сержантов (тех самых, что недавно отбивали ему почки) потекли слюнки. Позволили «красотке» потрогать автомат, уговаривали спуститься в коптерку, чтобы продолжить общение в более интимной обстановке. Желая угодить, провели к доброму майору.

– Может, он на каком-нибудь секретно спецзадании или в горячей точке? – стал допытываться Павлуша у майора. – Или, не дай Бог, раненый в госпитале?

– Увы, – покачал головой тот, – Павлуша твой, дочка, не на спецзадании и не в госпитале…

– Убили?! – всплеснула руками «невеста», готовая заголосить.

– Если бы так… – поморщился майор. – В розыске он. Как злостный, позорный дезертир!.. А ты, как невеста и сознательная гражданка, если имеешь о нем какие-либо сведения, обязана сообщить о его местонахождении! Ему же лучше будет. Не хочешь же ты, дочка, чтобы отцом твоих детей был дезертир. Пусть им будет герой-военнослужащий и защитник Отечества…

Павлуша притворился, что его проняла эта патриотическая галиматья. Слезу пустил. Пообещал, если только «жених-дезертир» объявится, немедленно сообщить.

Все хохотали, горячо соглашались, но никто, я думаю, не стал бы следовать его примеру. Я уже не мог понять, сочиняет ли Павлуша или действительно откалывает такие номера.

Я оттащил его в сторонку. Внимательно посмотрел в глаза. Мне показалось, что он находился во вполне удовлетворительном состоянии.

– Уверен, что и для тебя заготовлено охранное удостоверение. Я с Владимиром Николаевичем обо всем договорился. И он, конечно, тебе поможет. Домашний человек. Тебе и разговаривать с ним не придется.

– Ты кого имеешь в виду? – приподнял брови мой друг.

– Его, Владимира Николаевича…

– Ты ничего не путаешь? А не Аркадия Ильича?

Опять он, что ли, придуривался? Однако я вдруг и сам усомнился.

– Иногда мне действительно кажется, – смущенно признал я, – что это одно и то же лицо.

– Как в игре «Найди десять отличий!», – усмехнулся Павлуша, загадочно мне подмигнув.

– Что ты хочешь этим сказать? – пробормотал я, совершенно сбитый с толку.

– Если бы у меня и было это твое дурацкое охранное удостоверение, – продолжал он, – я бы его в унитаз спустил!

– Зачем? Пусть будет. Пусть полежит у меня. Кому мешает? Ты пойми, я обо всем договорился! Владимир Николаевич…

– Да пошел он!.. – фыркнул Павлуша.

Он поднялся и, покачиваясь, двинулся по комнате. При этом шутовски сложил пальцы в виде очков и, резко оборачиваясь, принялся рассматривать окружающих. Что он – изображал очки Владимира Николаевича или Аркадия Ильича? И вдруг, бросив кривляться, грустно продекламировал:

я черной птицей в небо вознесусь

под свод тяжелых туч

и крылья на ветру расправлю

и понесусь над миром

отчаяньем гонимый прочь

на свет луны

в разрывах пелены

сияющей

я устремлюсь

Вот когда мне сделалось не по себе. Я подумал, что Павлуша, похоже, действительно тронулся рассудком. Где-то глубоко внутри, но уже безнадежно. И самое ужасное, что никто, кроме меня, этого не замечал.

– Что за злость? – затряс его я. – Почему вы с Владимиром Николаевичем косо смотрите друг на друга? Неужели из-за какого-то спора об армии. Это просто глупо!

– Личные счеты…

Он явно страдал от внезапных перепадов настроения – от радостного благодушия к раздражительной подозрительности. Уж не злился ли, что я приятельствую с Владимиром Николаевичем?

– Какие еще личные счеты?

– А то, что получил от меня по очкам, – коротко заявил Павлуша, – вот такие счеты!.. Может, и еще дождется.

– Ты с ума сошел!

– Получил по очкам!.. От этих очков одна гадость расползается… Ты знаешь, это его идея – чтобы я переоделся женщиной. Я тебе, Сереженька, тоже кое в чем хочу признаться. Может, тоже виноват перед тобой. Не сделал ли и я гадость…

– Ты о чем? – удивился я.

– Ну как же, это тоже была его идея – с письмом!

– С письмом?! – выдохнул я, хватая его за руки.

Сбивчивый рассказ моего лучшего друга поверг меня еще в большее смятение.

Как известно, сбежав из армии перед самой посадкой в эшелон и появившись у меня дома в армейской робе и сапогах, Павлуша был поставлен перед необходимостью сидеть взаперти, не имея возможности высунуть и носа наружу, без риска быть тут же схваченным. Ни выйти из квартиры, ни подняться на 12-й. Такая перспектива никак не улыбалась его вольнолюбивой натуре. Наши домашние сочувствовали, но не слишком. По их мнению, если молодой человек не хочет учиться, для него самое милое дело послужить в армии. Советовали добровольно вернуться на сборный пункт, покаяться.

Между тем Владимир Николаевич не спешил предлагать-навязывать Павлуше покровительство. Видно, ждал, чтобы юноша сам его об этом слезно попросил. Но Павлуша просить не хотел. Вообще, не хотел под такое «крыло».

– Вот если бы у меня была шапка-неведимка, чтобы я мог свободно разгуливать, где хочу, как свободный человек! – в отчаянии, совершенно по-детски сетовал Павлуша, чувствуя себя голубем, попавшимся в западню.

– А ты попробуй изменить внешность, – усмехнувшись, посоветовал Владимир Николаевич. – Например, переоденься женщиной. Из тебя, однако, выйдет очень миловидная девушка… Вот и будешь разгуливать на свободе!

С одной стороны, он явно издевался, а с другой, – в его предложении действительно содержалась великолепная идея, от которой Павлуша сразу пришел в восторг, позабыв о своей неприязни к этому общему благодетелю.

– Где же я возьму женскую одежду? – спохватился Павлуша, снова впав в тоску. – Мать не даст. А если украсть что-нибудь из ее шмоток, взбесится и чего доброго заложит «облавщикам». Можно было бы, попросить Ванду, но та, скорее всего, хоть и влюблена, упрется, испугавшись за него, не захочет участвовать в авантюре.

– А Сереженька! – напомнил Владимир Николаевич. – У него после мамочки осталось полным-полно ненужных вещей.

– Точно! – восторженно воскликнул Павлуша. – Отличная идея! – повторил он. – Большое спасибо!

Владимир Николаевич снова усмехнулся. Он вообще любил «подбрасывать мальчикам идеи».

– Заодно Павлуша, – продолжал он уже серьезно, – сделаешь одно очень важное и доброе дело для Сереженьки…

Речь шла о некоем неизвестном письме моей мамы. Нужно передать его мне. Прочтя письмо, я как бы смогу «еще раз пообщаться с любимой мамочкой». К тому же, это будет чрезвычайно полезно в воспитательном отношении. До поры, до времени оно хранилось у одного человека. У кого? Имя Владимир Николаевич не мог раскрыть. Это могло нанести мне психологическую травму. Он предлагал простую комбинацию. Переодевшись в женское платье, под видом одной из маминых подруг, Павлуша передаст письмо кому-то из близких знакомых. Например, Никите. А старик передаст его Наталье, или непосредственно мне. Это, якобы, особенно важно – чтобы письмо попало ко мне именно через близкого, безусловно симпатичного человека.

Павлуше так понравилась идея с переодеванием, что эта просьба показалась ему хоть и странной, но вполне безобидной. И он отправился к Никите. Старик поглядел в дверной глазок, и ему вдруг сослепу померещилось, что явилась сама моя умершая мама. Перепугался до смерти, ни за что не хотел отпирать. Только кричал из-за двери: «Это ты? Это ты?..» Павлуше пришлось оставить письмо под дверью.

А тут еще, выйдя во двор, Павлуша он увидел, как я вышел из подъезда и направился прямо к Никите. (Это тогда, когда я увидел его из окна, забравшись в комнату к Наталье…) Что ему оставалось делать? Павлуша пустился удирать. Сначала вокруг дома, а затем через сквер. Он воспользовался одеждой моей мамы без моего разрешения и, зная мою ранимость в этих вопросах, испугался, что, если я его в ней застукаю, это меня, только что пережившего мамину смерть, ужасно расстроит. (А я-то как раз за ним и гнался, приняв его за мамин призрак!..) Ему удалось оторваться. У арки меня задержали «облавщики», а Павлуша, обогнув дом, успел домой раньше меня, кое-как поместил мамину одежду на место. (Вот почему, придя домой сразу после него и раскрыв шкаф, чтобы убедиться, на месте ли одежда, она показалась мне теплой на ощупь…) А потом я сам разрешил ему ею воспользоваться…

Я с изумлением взглянул на Павлушу. С одной стороны, полная чушь, а с другой… Одно было ясно: в конце концов «мистика» объяснилась самыми естественными причинами. Да иначе и быть не могло!

Раскисавшего на глазах, Павлушу явно утомил рассказ. Но я не отпускал его.

– Ты говорил, – спохватился я, обняв его за плечи, – что Владимир Николаевич получил по очкам! Ты еще об этом хотел рассказать!

Павлуша с трудом ворочал языком.

В тот же день явился на 12-й. Луиза отвела в «мавзолей» на крыше. Там они договорились первый раз заняться любовью. Но потом Луиза куда-то исчезла. Может, в душ? Конечно, и тогда Павлуша был «под мухой». Может быть, задремал. А когда пришел в себя глаза, обнаружил около себя не Луизу, а Аркадия Ильича собственной персоной…

– Погоди, – поправил его я, – может, ты хотел сказать, не Аркадия Ильича, а Владимира Николаевича?

– Да какая разница? – фыркнул Павлуша. Рывком поднялся и махнул Эдику: – Эй, сынок! Сереженька! Помогай папочке!.. Аркадий Ильич или Владимир Николаевич… – проговорил уже на ходу, обращаясь ко мне. – Неважно. Главное – роговые очки!.. Пристал ко мне, сволочь. Полез лапать, сволочь, прямо в самые трусы… Да еще нашептывал: «Ты ведь мечтал все попробовать!..» Ну я и смазал ему по очкам… Пусть скажет спасибо, что вообще не убил…

Я только головой покачал. Это было похоже на очередную импровизацию. А может быть, на одну из патологических историй, которые Всеволод записывал в свою «Супер-Библию», или одну из дурацких «версий», которые плел Евгений…

Заботливо поддерживаемый Эдиком, Павлуша снова заковылял по направлению к ванной. Ванда попыталась увязаться с ними, но он ее снова отодвинул.

– Что ты пристал к нему с этими проклятыми роговыми очками? – раздраженно одернула меня Ванда.

– Странная история, – пробормотал я. – Но это объясняет, почему они терпеть не могут друг друга.

– Ерунда! Конечно, не из-за того, что кто-то подержал его за член! Может, и подержал. А может, приснилось. Тоже мне причина!

– А из-за чего же?

– Ты что, маленький?

– Почему?

– Ты что, не знаешь?

То, что рассказала Ванда, действительно оказалось еще удивительнее того, что я только что услышал от Павлуши.

Несколько месяцев тому назад, когда Павлуша только-только стал захаживать на 12-й, Владимир Николаевич шепнул ему по секрету, что давным-давно он не только был лучшим другом его покойного отца, дяди Гены, но и дружил с тетей Эстер. И одно время у него с Павлушей были отличные, приятельские отношения. Затем Владимир Николаевич стал тонко намекать, что он, может быть, чуть ли не его настоящий родной отец. Что было вполне в его обыкновении – выражать таким свое покровительство и отеческую опеку. Словно все мы – его дети. В переносном смысле, конечно. Кира, например, тоже принимает это всерьез и радуется, как дура, когда Владимир Николаевич обещает «удочерить» и ее, Ванду… А еще раньше ходили слухи, что его настоящие дети – Всеволод и Стася. Только он их вместе с матерью давным-давно бросил…

– Ничего не слышал об этом, – удивился я.

– Естественно! – воскликнула Ванда. – Об этом никто не распространяется. Ты знаешь Всеволода, какой он нервный. А тут у них еще и мать померла…

– Допустим… – пожал плечами я. – Но это все-таки не объясняет, почему Павлуша и Владимир Николаевич не выносят друг друга.

– Еще как объясняет! – вздохнула Ванда.

Однажды Павлуша тоже имел неосторожность заговорить с Евгением насчет этих дурацких намеках – об отцовстве. Евгений, конечно, тут же принялся «копать». Как ни странно, кажется, ничего определенного в тот раз не нарыл. А если и нарыл, то почему-то решил помалкивать. Только посоветовал поговорить с самой тетей Эстер. При этом было видно, что ему, тем не менее, кое-что ему известно. Павлуша взял Евгения за грудки, и тот признался, что «копать» дальше ему запретила Луиза. Якобы, эта история как-то связана с тем давнишним жутким инцидентом – когда тете Эстер (из-за того, что она была чьей-то любовницей) плеснули кислотой в лицо. Более того, эта история может быть связана со смертью дяди Гены. Павлуша, естественно, тут же кинулся к Луизе. Та принялась успокаивать его и убеждать, что все это – сплетни и домыслы. Мол, нечего обсуждать. Но при этом как бы невзначай обронила: да мало ли, кто чьим был близким другом или подругой. В тот же день Павлуша напрямик поинтересовался у матери: что у нее было с «роговыми очками»? Однако с тетей Эстер вдруг приключилась дикая истерика. Грозясь самолично натравить на сына «облавщиков», стала осыпать его такими проклятиями, что Павлуша только махнул рукой и в очередной раз сбежал из дома. Больше ничего выяснить не удалось.

– Но и это еще не все, – многозначительно сказала Ванда.

– Неужели? – скептически заметил я.

– Хуже всего то, – с расстановкой сообщила она, – что они враждуют из-за женщины.

– Боже мой, – пробормотал я, вконец запутавшись, – какой еще женщины?

– Конечно, из-за нее, из-за Луизы.

– Павлуша мне никогда ничего не говорил…

– И ты помалкивай, Сереженька! – фыркнула Ванда, словно спохватившись, что и так наговорила больше, чем достаточно. – И уж, конечно, ни в коем случае не вздумай с ним этого обсуждать! Ты же видишь, в каком он состоянии. Задолбан, полубредит!.. Совершенно помешался на ней, – торопливо заговорила она. – У нее-то аппетиты адские! Музыка, поэзия! Скоро из ушей сперма потечет… А он на одних таблетках. Странно, что еще вообще на ногах держится. Того гляди или с ума сойдет, или в окошко бросится!

– Я и сам думал, как бы его, наконец, отсюда выдернуть, – вздохнул я.

– Не получится, – тихо сказала Ванда.

Я вдруг обнаружил, что она чуть не плачет.

– Почему? Мне показалось, что он и сам готов от нее сбежать.

– Пока верит, что она его любит, никуда не сбежит.

– Какая еще любовь?! – отмахнулся я.

– Ты дурак. Как все мужчины. Ничего не замечаешь. Вам бы только друг перед другом похвастаться! А что при этом другой человек чувствует – наплевать.

– Когда это я хвастался? – не понял я.

– А кто тебя тянул за язык рассказывать, как мы тогда с Луизой повеселились у тебя? – чуть ли не со злостью сказала Ванда. – Молчал бы себе! Так недолго, Сереженька, вместо лучшего друга заполучить врага на всю жизнь. Ты заметил, как он на тебя посмотрел?

– Да ты что! Мы с Павлушей – лучшие друзья! – воскликнул я. – А вот бежать отсюда ему действительно пора.

– Только если попробует сбежать, может будет еще хуже, – неожиданно возразила Ванда. – Стоит высунуть с 12-го нос, тут же сцапают облавщики. Только Луизка его и может защитить.

– Но ты же сама говоришь, что она…

– Она все может, – почти с суеверным ужасом выдохнула Ванда.

– Что же делать? – растерялся я. – Что ты предлагаешь?

Тут Ванда крепко схватила меня за руку.

– Сереженька!

– Что?

– Вот если бы она… переключилась на тебя!

– Что-что?! – изумился я.

– Ты ей всегда нравился, – поспешно и почти умоляюще продолжала она. – Тебе достаточно лишь поболтать с ней о ее новых проектах. Подкинуть парочку умных мыслей. Должны же быть у тебя какие-нибудь идеи! Ты всегда был умным мальчиком. Она готова переключится на тебя, поверь! Тогда ты попросишь ее. Она отпустит его. Ради тебя. Выхлопочет у Владимира Николаевича бронь…

Я вдруг подумал, что в ней клокочет животная женская ревность. Ей самой хотелось заполучить Павлушу. Вот и плела эти небылицы.

– Ты действительно в него влюбилась? – сочувственно сказал я.

– Слушай, Сереженька, – попросила Ванда, – ты хоть не будь скотом, ладно?

К этому моменту у меня совершенно вылетело из головы, для чего вообще я сюда пришел, что собирался выяснить. Но, увидев рядом ухмыляющуюся физиономию Евгения, сразу вспомнил, что именно он сообщил мне, что Эдика зовут вовсе не Эдиком, а именно Сереженькой. Так же как меня… Значит, Павлуша не придуривался, не бредил?

Поймав мой взгляд, Евгений тут же ухватил меня за локоть, воскликнув:

– Есть факты! Есть документы!.. Пришлось, конечно, покопать. Однако все наилучшим образом сошлось и подтвердилось.

– Что же сошлось? – пробормотал я, чувствуя, как от бубнящего голоса Евгения у меня противно засосало «под ложечкой».

Конечно, я отлично понял, что речь о Наталье и ее сыночке. Господи, и я еще собирался самолично рассказать об этом Наталье! Причем из самых лучших побуждений, желая как-то подготовить ее, пока до нее не дошли эти слухи. Интересно, как у меня хватило бы духу, как повернулся язык?

Мне показалось до невозможного странным, что на 12-м вообще могло прозвучать ее имя. Она была здесь всего раз. Да и то ради меня, чтобы поговорить с Владимиром Николаевичем. И подобная компания должна была ей быть совершенно чужда.

Кроме того, я совершенно не представлял, как она отреагирует на эту новость, ужаснется или обрадуется. А Евгений не только выдвинул смелую версию, но действительно все замечательно расследовал и задокументировал.

В сущности, событие необычайное, чудесное. Мать фактически вновь обретала свое дитя, словно воскресшее из мертвых. Умерший мальчик Сереженька был не сыном Натальи, а «подмененным». На самом деле он должен был зваться «Эдиком». Поскольку являлся сыном генеральши. Генеральша действительно рожала. В этом не было никаких сомнений. Но у нее родился больной, обреченный младенец. Сначала она хотела просто отказаться от него. Как ей и предложили в роддоме. Но затем акушерка принесла в палату ребенка Натальи, которая, тяжело перенесшая роды, крепко спала. Генеральша увидела, что Наталье посчастливилось произвести на свет настоящего богатыря. Это было что-то вопиющее, несправедливое: супруга генерала разродилась обреченным заморышем, а какая-то дебильная девочка великолепным, здоровеньким малышом. И как логичное продолжение мысль: конечно, это должен был быть ее, генеральшин ребенок! Где-то в божественных сферах произошла ошибка, которую нужно было устранить на земле. Это накрепко втемяшилась в голову генеральши. Она тут же заявила супругу, что, «если он мужчина, а не сапог», то обязан соответствующим образом «решить этот вопрос». Для этого у них было все: деньги, связи. Как известно, генералам труднее всего спорить с собственными женами. Он капитулировал. Может быть, генеральша намеренно накрутила мужа, заявив, что детей перепутали (как это «часто случается») акушерки. Может быть, и сама «немножко» в это поверила. В общем, когда совершалась подмена, некоторая подтасовка все-таки понадобилась. Чтобы сдвинуть сроки и даты, запутать концы…

Как бы там ни было, тот умерший ребенок был для Натальи все равно что свой родной. Но и наш малыш-великан Эдик (теперь, стало быть, не Эдик, а «Сереженька») никак не мог считаться для нее чужим.

Как можно удивляться тем завихрениям, которые происходили в голове беременных женщин, если в эту минуту мне и самом полезло в голову нечто невероятное!.. Первое, о чем я почему-то подумал, что если бы мы бы с Натальей (как я мечтал) действительно поженились, то Эдик-Сереженька (Сереженька-младший) мог бы стать моим приемным сыном. Это было что-то совершенно неудобоваримое. Мы бы отправляли его в школу, а он по своему обыкновению застревал во дворе. Наталья и я попеременно кричали бы ему из окна: «Эдик, иди в школу!..» Теперь я смотрел на потерянного, тоскующего Эдика совершенно другими глазами. Павлуша называл его своим «сыночком» шутя, а мне пришлось бы воспринимать его, как родного человека. Готов ли я был к такому?..