Читать книгу "Последний русский. Роман"

А каково все это было бы объяснить Наталье?

– Честно говоря, – слышал я над своим ухом гундеж Евгения, – определенные подозрения появились у меня сразу. Сам же себя опровергая, я догадался, что тут что-то не так: не могла же в самом деле женщина-мать, хоть и глупая генеральша, спать с собственным сыном!..

– Но вот, что особенно интересно, – сообщил он напоследок. – Имея на руках точные даты, я произвел кое-какие элементарные медицинские, гинекологические расчеты и определил, что Макс никак не может считаться отцом ребенка. Как тебе это?

– Да, – вынужден был признать я, – ходили и такие слухи…

– Ха, слухи! Да он не дотягивает до того, чтобы считаться отцом, как минимум на целых тринадцать недель. Не говоря уж о внешнем сходстве. Если хочешь, я могу копнуть еще глубже. Есть кое-какие зацепки…

– Нет уж, хватит! – в ужасе воскликнул я.

– Между прочим, – усмехнулся Евгений, – без самого Макса, то есть без его метода, без замечательной компьютерной программы я бы вряд ли сумел соединить все нити… Я вот думаю, должен ли я сообщить об этом самому Максу? Он-то не просил меня распутывать эту историю. Ему, чего доброго, не понравится. Может, ты сам поговоришь с ним?.. Столько еще вокруг лжи, вранья! – мечтательно прибавил он, – Сколько тайн еще предстоит расследовать!

Все с нетерпением дожидались, когда Луиза позовет в «мавзолей». Она обещала продемонстрировать обработанную запись «свадебной церемонии», сделанную ночью. Якобы было намечено некое виртуальное продолжение.

– Ты на крышу собираешься? – неожиданно шепнул мне Павлуша.

– Я? – удивился я. – Нет уж! Это ваши… семейные впечатления. Мне своих хватает.

– И я не собираюсь, – сказал он. – Тогда, может, исчезнем, развлечемся? – предложил он.

– Как?

– Подразним облавщиков.

– Луиза будет очень недовольна, если ты уйдешь, – встревожилась Ванда.

– А мне-то что, – пожал плечами Павлуша. – У меня другие планы.

– Куда же ты пойдешь, дурачок? – испугалась Ванда. – За тобой охотятся!

– Снова переоденусь в женское. А отсюда – сразу на вокзал, в поезд. Прямо к бабушке в Киев. А оттуда, может, и куда подальше. Пусть тогда ищут!

– Глупо, – повторяла Ванда. – У тебя начался бред.

– Бред у меня начнется, если еще хотя бы день проторчу здесь, – оборвал ее Павлуша. – А кстати, подруга, не хочешь ли, – вдруг щедро предложил он, – отправиться на пару?

Просиявшая Ванда взвизгнула от восторга.

– С тобой?! – преданно кивнула она, сразу забыв всякую осторожность. – Согласна!

– Тогда на этот раз я одолжу у Луизки ее одежду, – продолжал Павлуша. – И паспорт ее прихвачу. А что, я на нее похож! Мы с ней переодевались для развлечения… И деньжат у нее прихвачу… В общем, возьмем билеты в плацкарт, где народу погуще. Кто там в поездах будет эти девичьи фото особенно разглядывать! А потом и вовсе не паспорт понадобится…

Я очень живо вообразил себе, как мой друг мчится в далекий город Киев. Это настоящее приключение. Вдвоем с преданной девушкой. Сам переодетый девушкой. С чужим паспортом в кармане… Несмотря на определенное здравое зерно, которое присутствовало в его плане (этого я не мог отрицать), в целом план показался мне абсолютно провальным.

– Да ты посмотри на себя, чудо природы! – сказал я. – Не в том ты сейчас состоянии, чтобы разыгрывать роли. Вообще что-то изображать. А облавщики дежурят у подъезда, смотрят в оба. Да сейчас, среди бела дня они тебя в миг раскусят, весь твой маскарад.

– А вот тут, – усмехнулся Павлуша, – ты, Сереженька, нам и поможешь! Заодно и сам позабавишься. А то ты там за своим новым компьютером совсем подвижности лишился… Или не желаешь помочь?

Я с удивлением посмотрел на него.

– Я? Как?

– Тебе нужно лишь ненадолго отвлечь их внимание, – объяснил Павлуша. – Ты тоже переоденешься у себя дома в женскую одежду. И выйдешь из подъезда первым. На улице нарочно покрутишь перед ними задницей. Они, естественно, тут же за тобой погонятся. Тогда ты рванешь обратно в подъезд. В этот момент из подъезда выйдем мы с Вандой. Я – переодетый Луизой. В пылу погони облавщики ринуться за тобой, а на нас не обратят внимания… – Видя на моем лице сомнение, мой друг добавил: – Внизу тебя будет ждать лифт. Ты просто заскочишь в него и спокойно поднимешься к себе на этаж. А облавщики останутся с носом!

Я не выдержал и прыснул от смеха. Это так мило и трогательно! Вроде наших детских игры в салочки. Сколько раз мы использовали этот беспроигрышный трюк – оторваться от погони при помощи лифта. Пожалуй, единственный недостаток этого плана заключался в том, что я не сам его выдумал. Как это весело – унестись на нем вверх от всех опасностей!.. А сколько раз мне это снилось!..

– Ну что? – спросил Павлуша.

Он, кажется, думал, что я начну возражать.

– Согласен! – кивнул я.

Все вышло в точности так, как рассчитал Павлуша. Или почти так…

Спустившись к себе и кое-как нарядившись в мамину одежду – в красный костюм, который ужасно жал под мышками, повязав на голову оранжевую косынку, кое-как натянув ее босоножки, я выдвинулся на исходную позицию. Дверь лифта – нараспашку. «С Богом!» – услышал я голос Павлуши. Они с Вандой спускались вниз по лестнице пешком.

Я вышел во двор и стал прохаживаться взад-вперед перед подъездом. Такая наглость буквально подбросила облавщиков в воздух, как на пружине. Не вытащив из ртов сигареты, устремились ко мне. «Стой, стрелять будем!» – глупо гаркнул один из них. Я нагнулся и, сбросив, подхватил мамины босоножки, чтобы не потерять их при отступлении. Гонка обещала быть бескомпромиссной. До подъезда было всего несколько шагов. Из него как раз выходила парочка – Ванда и Павлуша. Причем Павлуша почему-то не переоделся, как договаривались, в женскую одежду, а вышел, как есть, – в своей заклепанной куртке, с обритой головой. Но раздумывать было некогда. Как и было условлено, они расступились в стороны, а я скакнул между ними.

И в этот момент произошло нечто совершенно нелепое. Запнувшись обо что-то, словно мне подставили ножку, и, пролетев вперед, я идиотски растянулся на животе. Да еще пребольно ударился коленом. Однако, тут же вскочив, бросился дальше.

Каков же был мой ужас, когда я обнаружил, что дверца лифта захлопнулась, а сама освещенная кабина уходит вверх!..

За моей спиной уже слышался хищный топот. Я бросился вверх по лестнице. Ушибленное колено адски болело, нога, словно онемев, плохо слушалась. Ступени замелькали у меня перед глазами, как сумасшедшие. А позади усиленный гулким эхом, раздавался один и тот же злобный окрик: «Стой, стрелять будем!..»

Я почти добежал, дополз до своей двери, когда меня все-таки настигли и сбили с ног. Посыпался град бестолковых ударов и пинков. «Здесь не бить!» – раздалась команда. Один, второй, третий стали прыгать на меня. Потом потащили вниз. Я не издавал ни звука. Кричать, отбиваться казалось нелепым. В окнах виднелось то же чудесно синее небо. Осеннее солнце было таким же теплым и красным. На ходу мне зачем-то замотали голову курткой, и больше я ничего не увидел. Ни Павлуши, ни Ванды во дворе, вероятно, уже не было.

Удивительно: я по-прежнему находился в нашем доме. Безусловно. На улицу меня не выволакивали, а на одном из этажей затащили в какое-то помещение, проволокли по каким-то лестницам, переходам, подняли на лифте, а затем втолкнули сюда. Сдернули мешок с головы.

Я лежал среди тюков с каким-то вонючим тряпьем, в душной серой комнатке. Без окна. С хилой лампочкой под потолком. Возможно, комнатка находилась в недрах нежилых помещений, используемых «облавщиками» для служебных нужд.

«Облавщики» расселись на тюках вокруг меня, курили. Эти были другие, не те, что в прошлый раз. Я открыл рот, чтобы разумно и спокойно, и с юмором объяснить, что взяли-то они не того. Что у меня «броня». Что вообще добрый майор – мой хороший знакомый. Но меня тут же размашисто и увесисто ударили сзади ладонью по голове.

– Эй, вы чего! Не бейте женщину, хулиганы! – сами же захохотали они.

Я порывисто обернулся, чтобы увидеть обидчика, хотел вскочить, но со всех сторон на меня посыпались такие размашистые удары, что, оглушенный, я сжался, повалился набок, лишь стараясь прикрыться локтями. Удары прекратились. Я почти ничего не чувствовал. Только в глазах все перевернулось, в голове гудело, а уши горячо пульсировали.

– Таких вот с бронью… особенно ненавижу, – сказал один из них. – Мне лично на их бронь наплевать. У нас тут вообще никакая бронь не катит, верно?

И, как ни в чем не бывало, принялись рассуждать, как поступить со мной дальше: то ли послать за майором, который, конечно, будет доволен, что изловили «засранца-дезертира», то ли отправить за старшими товарищами, прежними «облавщиками». Уж те-то как обрадуются встрече со старым знакомым! Да еще попавшимся в таком аппетитном наряде. Чуть-чуть поучат мальчика. Табуреткой будут бить. Или валенком с песком. Потом, конечно, развлекутся. Трахнут немножко. По очереди и все хором. И никаких синяков. А то еще «давилово» устоят: накроют матрасами, заберутся сверху вдесятером и будут жать-давить, как прессом, пока не обоссышься и кровавые сопли из ушей не полезут. Ну, может, не совсем придавят, не до смерти.

От нахлынувшего сознания своего абсолютного бессилия, меня охватило такое отчаяние (главное, обида), что из глаз вдруг сами собой потекли слезы. Я готов был убить себя за это. А «облавщики» обрадовались, с жадным любопытством и наслаждением заглядывая мне в лицо.

– Ого, гляди! Да он плачет, плачет! Слезки, сопельки! Такие вот сынки и перед майором кривляются, слюни пускают. Может, сжалится. Дебилами прикидываются. Припадки изображают. А то еще и обгадятся. А майор наш мужик слишком добрый. Посмотрит, посмотрит, противно станет, махнет гордо рукой: мол, нам в вооруженных силах говно тоже ни к чему… Нет уж! Пусть с мальчиком сначала наши пацаны поговорят…

И вышли, оставив меня в маленькой серой комнатке одного.

Ах, какой прекрасный случай воспользоваться «входом»! Как лазейкой, чтобы убежать в другие измерения-пространства… Но нет – не открывалось никакого «входа-выхода»!

Я пытался собраться с духом. Удивительно устроен человек. Когда на него обрушивается такое, сознание суживается, и он не способен сколько-нибудь спокойно рассуждать. Полностью теряет самоконтроль. Камня на камне не остается от прежнего порядка мыслей и смыслов, которые, казалось бы, еще недавно составляли несокрушимую сущность внутреннего «я». Однако само внутреннее «я» никуда не исчезает. Способность страдать ничуть не уменьшается, не притупляется, если человек не способен связно додумать до конца ни одной мысли. Если не осталось ни одной истины, не поставленной под сомнение. Только страдание не подлежит сомнению. Оно абсолютно. И человек с абсолютной ясностью и железной определенностью продолжает осознавать самого себя, не только не теряя сознания собственной личности, но несравнимо острее и яснее ощущает себя, – именно он сам, а не кто-то другой, переживает в этот миг отчаяние, ужас и боль…

А ведь немножко безумия, временное погружение в забытье не помешали бы. Но человек наглухо заперт в своем самоощущении. Не способен вырваться из него ни на мгновение…

Маленькая серая комнатка и я внутри нее – вот точные отражение того, что происходило в моей душе и как я ощущал свое «я». Весь мир, отсеченный глухими стенами, перестал существовать. А комнатка и я в ней пронзительно, абсолютно реальны. Ни одного звука не доносилось извне.

Меня словно клонило в сон. Казалось невероятным – заснуть в такой ситуации. Я закрыл глаза. Так умирают? Возможно, все-таки сработал рефлекс, который я вырабатывал в пору упражнений с аутотренингом. Возможно, реакция нервной системы. По-прежнему ни одной мысли не приходило в голову. Только эхо зловещих обещаний, оставленных «облавщиками». Под прикрытыми веками – ни радужного проблеска. Непроглядная серая зыбь. Как такое могло со мной случиться?..

В этот момент она и появилась – эта мысль. И вместе с ней очень близко, словно замаячили в полумраке, – массивные очки. Словно кто-то их надел на меня самого… Я не спал, и это не было ни сном, ни видением. Строго говоря, это не могло считаться и мыслью, поскольку я не размышлял об этом. Просто в моей голове возникло простое и ясное объяснение. Ах, как хорошо было бы сохранить его! Но я ничего не запомнил. Кто-то как будто подтолкнул меня в бок: вставай, вставай!

Нет, я не спал, хотя глаза открыл с ощущением, как будто только что проснулся. В той же маленькой серой комнатке. Сначала была совершенная тишина. Потом я различил какое-то потрескивание. Наверное, так трещит земная кора. Я встал и потянул дверь. Оказалось, она не заперта. Словно в забытьи, вышел, прошел по какому-то голому коридору. Какие-то странные закоулки, двери. Как будто здесь когда-то вели ремонт, а затем, не закончив, бросили. Но никаких «облавщиков». Вообще никого. Как мне удалось найти выход?

Я окончательно пришел в себя, когда, оказавшись на лестничной площадке, машинально захлопнул за собой дверь. Что-то очень знакомое. Я оглянулся и увидел, что на двери, из которой я только что вышел, был №19. Значит, я вышел из той самой загадочной квартиры, которая рядом с квартирой Никиты. Может быть, нужно было воспользоваться случаем и исследовать ее получше? Я потянул дверную ручку, но замок защелкнулся, дверь была заперта. На мне была женская одежда. Я повернулся в другую сторону. №18. «Обрубленная» квартирка Никиты.

– Эй! – тут же послышался из-за двери его осторожный голос. – Это точно ты? А сказали, тебя похоронили. Зачем бродишь вокруг? Я передал твое письмо, кому надо. Иди, иди домой! Не пугай меня! Я не верю в привидения…

Я развернулся и побежал вниз по лестнице. Только теперь сообразил, что на мне мамина одежда, а за окном глухая ночь. Более того, бушевал дождь, шумел ветер.

Черное небо, с которого скатывались потоки воды, отсветы молний. Болтающиеся фонари. Некоторые окна в доме еще освещены, но во дворе совершенно пусто. Еще бы, в такой ливень! В наших окнах – тьма.

Сердце бешено колотилось. Казалось, я сплю и все, что происходит со мной, – сон. Зачем, каким образом я оказался в таком ужасном, непотребном виде? Посреди двора, под проливным дождем, в женской одежде. Я оглядывался, озирался по сторонам, прокрадываясь к своему подъезду.

Но еще больший страх охватил меня, когда, промокший, я пешком поднимался по лестнице к себе на 9-й этаж. На лифте поехать не рискнул, опасаясь встретить засаду прямо у двери. Но и там никого не оказалось. Ни единого «облавщика». Вообще ни души. И в квартире, на мое счастье, полная тьма. Несмотря на шум стихии снаружи – из глубин квартиры явственно слышалось перемежающееся коллективное храпение. В грозу хорошо спится.

Я зашел в свою комнату. Прошел в полутьме мимо спящей на мамином диванчике Киры и осторожно подошел к своему «кабинету». Я уже чувствовал себя почти счастливым. Да, да! Все это так было похоже на «возвращение», словно я действительно вернулся после путешествия по «внутренней реальности». Я вернулся?.. Еще осторожнее, открыв дверцу «кабинета», нырнул внутрь. И обомлел от неожиданности… Едва не выскочило сердце…

В тесном, похожем на коробку, пространстве меня поджидал гость. Всего лишь мой «старший друг» Владимир Николаевич (а может быть, Аркадий Ильич?). Устроился в кресле около компьютера, улыбаясь, глядел на меня в упор из-за своих массивных роговых очков.

Я неловко поежился, сообразив, в каком нелепом наряде перед ним красуюсь. Да еще насквозь промокший. На голове парик, а на ноги натянуты женские колготки. Не говоря уж про юбку, жакет, бюстгальтер. Теперь я ощутил их на себе – неприятные, липкие.

Он, без сомнения, заметил мое смущение.

– Ч-ч-ч, Сереженька! Заходи, заходи! – прошептал он, гостеприимно кивая, словно был хозяином этой крошечной каморки.

Я уже пришел в себя и решил вести себя как ни в чем не бывало. Вошел, прикрыл за собой дверцу. Вдвоем в моем «кабинете» было почти не развернуться, но делать нечего, Владимир Николаевич сидел в моем кресле, и мне пришлось пристроиться, кое-как усевшись на стопку книг в углу. Искоса взглянув на своего гостя, я стащил с головы парик и небрежно запихнул его в угол.

– Надеюсь, тебя не успели изнасиловать, Сереженька, – совершенно серьезно, без намека на улыбку спросил он.

– Не успели, – заверил его я, напротив усмехнувшись.

Усмешка моя была, конечно, нервной. Можно было обойтись и без нее.

– Но ты вел себя чересчур провокационно, – озабоченно продолжал он. – Тебя не покалечили? Не избили? Гляди-ка, тут синяк, там царапина, а тут ссадина, – вздохнул он, наклоняясь ко мне, показывая пальцем на щеку, на локоть, на мое колено. Очень близко, но не прикасаясь. На колготках между прочим была дыра, а на моем колене запеклась кровь.

Настольная лампа находилась у него за спиной. Черты лица почти неразличимы. Только эти массивные роговые очки. Мне пришло в голову, что передо мной манекен или робот, а не живой человек. От него и пахло чем-то синтетически-сладким.

Глядя на него, я, конечно, вспомнил все, что рассказывал Павлуша: и о его намеках на «отцовство», и о гомосексуальном инциденте. Что ж, может быть, настала моя очередь? Нынешняя ситуация показалась мне забавной. Интересно, когда он объявит мне о нашем «родстве»? Я знал обо всех его приемах. По этому поводу можно было и пошутить.

– Это вы обо мне, что ли, по-отечески печетесь? – поинтересовался я.

– Пекусь, пекусь, Сереженька, – все также серьезно закивал он. – О тебе, знаешь, все близкие люди пекутся. А ты выкидываешь такие номера. Тебе не свойственно. Дурацкая выходка, не находишь? Все могло кончиться гораздо печальнее…

Он высказывался очень обтекаемо, но его неподдельно искренний тон немного смутил меня. Что он имел в виду? Что меня спасло его вмешательство?

– Вообще-то, – беспечно сказал я, – там был определенный план. Я должен был помочь другу.

– Помочь другу… – повторил он таким тоном, словно я пытался оправдать свою глупую выходку благородными намерениями.

– Да, – твердо сказал я, – я хотел помочь моему лучшему другу!

Он сидел, по-прежнему близко наклонившись ко мне, и как будто размышлял над моими словами.

– Это тот друг, который, напиваясь, наряжается в женскую одежду?

Я промолчал.

– А он действительно твой лучший друг? – вдруг спросил он.

– То есть? – удивился я.

– То есть ты в нем так уверен?

– А с какой стати мне сомневаться?

– Ну не знаю. Был-был друг, с детства, а потом вдруг хлоп – все переменилось, и сделался недругом. Теперь, когда у него мозги в таком расстройстве, я бы на твоем месте не очень доверялся впечатлениям о детской дружбе и так далее… А может, он тебя вообще хотел элементарно подставить?

– С какой стати?

– Может, ты его раздражал, а, Сереженька? Элементарно ревновал? Я слышал, у тебя с Луизой большие успехи?

– Чепуха. Луиза его давно достала.

– Тогда другое… Ты такой способный, многообещающий молодой человек, а он – никчемный, спивающийся. Разлагающееся ничтожество, без принципов, без понятий…

– Не говорите так про моего друга! – возмутился я. – Вы его совершенно не знаете!

– Не знаю? – удивился он. – Допустим… А ты все-таки подумай! Разве не странно, что ты из-за него попал в такую переделку?

– Вовсе не из-за него!

Я возражал и выгораживал Павлушу из принципа. Хотя про себя-то прекрасно понимал, в том, что произошло, присутствует нечто более чем странное. Но я и думать не хотел об этом. По крайней мере, до тех пор, пока не поговорю с самим Павлушей.

Между тем, в моей голове происходило что-то еще более странное. Я гнал от себя эти мысли, но в памяти механически прокручивалось все произошедшее. Казалось, что это не мои мысли, а убийственная логика моего гостя, которая проецируется в моем сознании, помимо моей воли.

Итак, проскакивая в подъезд между Павлушей и Вандой, которые расступились, пропуская меня, я «вдруг» споткнулся. Как будто подставили ножку. А может быть, и впрямь подставили?.. Мой лучший друг?.. Перед глазами возник уходящий вверх освещенный лифт, который был моим единственным спасением. Все это было очень странно… Дверь должна остаться открытой. Может быть, он закрыл ее, и лифт вызвали?..

Раньше мне и в голову не приходило, что Павлуша способен меня ревновать. Как и я его. Но Ванда прямо предупредили, что Павлушу больно задело мое признание о нашей близости с Луизой, хоть и «вынужденной».

В самом деле, как изменился за последнее время мой друг! Разве я этого не замечал? Несмотря на все его петушиные заявления, что он намерен вырваться на свободу, он все-таки целиком находился под властью Луизы. Нелепо называть это влюбленностью, а тем более, любовью. Он мог говорить, что ненавидит и презирает ее, но на самом деле был ее рабом, и уже не мог без нее обходиться.

Да и кем он был до нее и кем он стал бы, сбежав от нее? Неужели его прельщала перспектива вновь превратиться в того юношу, у которого в прошлом были лишь отец, умерший от пьянства, и мать, еще недавно лупившая его резиновым крокодилом по лицу, – в того юношу, который не закончил школу и за которым гоняются, чтобы загрести в армию? Не говоря уж о головокружительном успехе, вдохновенных галлюцинациях, музыке, песнях, бесконечных забавах на 12-м?

Все это заключалось в Луизе. Я же хотел разрушить этот его чудесный сон. Почему я так уверен, что в его воспаленную голову не могло втемяшиться навязчивое подозрение, что я и сам хочу занять его место. Его место около Луизы. К тому же, всегдашнее соперничество на 12-м было налицо. Можно ли полагаться на его здравомыслие? Здравомыслие и Павлуша – были несовместимы. Зато он был подвержен пьяной подозрительности и больному воображению, принимая во внимание эти странные разговоры, что, якобы, теперь сама Луиза все больше интересуется не им, а мной… Ванда тоже полностью находилась под ее влиянием. Луиза получала практически все, на чем останавливала взгляд. Милостиво пригрела и Ванду. Близкие подруги, которым, как оказалось, нечего и некого делить. Общие забавы превосходили все, чего можно достичь в одиночку. А какая судьба могла ожидать Ванду? Кроме той, чтобы так или иначе прожить убогую жизнь, которую прожила ее мать?.. 12-й стал для Павлуши с Вандой единственным местом, где для них была возможна настоящая жизнь! О каком бегстве в город Киев (или «еще дальше») могла идти речь, если на 12-м они уносились в такие путешествия, о которых прежде и не помышляли!.. А тут появляюсь я – со своими благими пожеланиями спасти друга от падения. Какими глазами они смотрели на меня! Нечего сказать, хорош лучший друг! Но, если я такой правильный, почему бы мне самому не хлебнуть этих самых приключений?.. У кого из нас мозги набекрень?

Неужели Павлуша предал меня, как какой-нибудь Иуда?!..

– В любом случае теперь все позади! – мужественно рассудил я, чувствуя себя так, словно выбрался из едкой болотной жижи, которая забила глаза, ноздри, уши.

Владимир Николаевич сидел, откинувшись к спинке кресла. Экран компьютера и миниатюрная настольная лампа уютно освещали наше внутреннее пространство. Только теперь я бросил взгляд на экран… И тут меня оглушил такой стыд, что все вокруг заторможено поплыло, словно я погрузился под воду или оказался на Луне. На экране брезжил мой «XXXXXX»!

– Кстати, Сереженька, – сказал Владимир Николаевич, – тут, тебя дожидаясь, я наткнулся на любопытные материалы…

Ему удалось не только отыскать мой «архив», но и, невзирая на пароли и коды, раскрыть. И, очевидно, кое-что прочесть.

Положив руку на клавиатуру, как бы машинально листал страницы. Перед моими глазами мелькали засканированные пожелтевшие странички, мои нелепые каракули, еще более нелепые «иллюстрации». То есть не только материалы «архива», которые я собирал еще на старом компьютере, но еще и записи, перенесенные из моих детских «сексуальных» тетрадок, которые пропали у меня давным-давно, – частью перепечатанные, частью переснятые в их натуральном виде. А это уж и вовсе было чем-то невероятным!..

И как странно было их снова обрести! Я не видел их столько лет, но казалось, я держал их в руках только вчера. Их вид повергал у меня смущение и ужас. Бегать по улице голым или наряженным в женское белье – ничто по сравнению с этим! Не говоря уж о том, что сейчас некуда было ни бежать, ни спасаться… Но еще более удивительно, что, несмотря на ужас и смущение, один их вид вызвал в моей душе горячую радость, что они еще вообще существуют.

Я успел распознать промелькнувший фрагмент – мои фантазии о том, как я восторженно и сосредоточенно покрываю поцелуями тело Натальи с головы до пят, пядь за пядью, а она извивается, изгибается, стонет, заламывает руки…

– Как они сюда попали? – пробормотал я, словно находясь под гипнозом. – Кто-то похитил их у меня, давным-давно, а теперь, спустя столько времени, они оказались в интернете! Как это может быть?!

– Теперь это не имеет большого значения. Об интернете ходит столько таинственных историй!.. Да ты не смущайся! – дружески успокоил Владимир Николаевич. – Это ведь часть тебя самого. Неужели ты хотел бы избавиться от самого себя? Чего смущаться, а тем более, стыдиться? Ты себя любишь, ценишь… И материалы заслуживают самого внимательного рассмотрения. Я с удовольствием этим займусь…

Я наконец вышел из столбняка. Не найдя лучшего, как торопливо потянуться к компьютеру, чтобы, наконец, очистить экран. Он мне, конечно, не препятствовал. Только улыбался.

– Да это все – детское. Чепуха! – принужденно усмехнулся я.

– Совсем не чепуха, – серьезно возразил он. – Ну и что, что детское! Это мило, это трогательно. Это судьба, и это нужно сохранить. Такой возбуждающий интерес к женщине. Наталья Никитична – достойный объект. Поверь, Сереженька, я очень хорошо это понимаю… Это напоминает мне мое «детское». К сожалению, в моем случае все безвозвратно утеряно. Как будто ничего не было… – печально вздохнул он.

– А мы в нашем филиале, – бодро и деловито продолжал он, – весьма ценим подобные материалы. Специально собираем. Они представляют для нас громадный интерес. Именно с научной точки зрения. В частности, при проектировании виртуальных моделей человеческой личности. Без таких личных материалов было бы затруднительно, да и просто невозможно достичь эффективного взаимодействия во время групповых сеансов, выстроить все связи между участниками. Макс или Сильвестр объяснят тебе всю эту механику лучше, чем я. Для меня важен результат… Главное вот что. Ты теперь член нашего коллектива, так сказать член дружной команды. Можешь быть уверен: ты найдешь полное понимание. А все твои фантазии – отличное применение. Насколько я могу судить, частично они уже обработаны нашими специальными компьютерными программами…

Но в данный момент научная сторона вопроса меня мало интересовала. Да и понять всего этого я был сейчас не в состоянии. Я лишь знал, что теперь ему, абсолютно постороннему человеку, известно то, что я предпочел бы хранить в абсолютной тайне.

– Это все детская чепуха, – повторил я, кивая на выключенный компьютер. – Понимаете, – поспешно продолжал я, – меня удивляет совсем другое…

Сам не знаю зачем, я принялся объяснять ему ту странную историю – о том, как исчезли мой первый «архив», словно корова языком слизнула. Причем без всяких для меня последствий, и ни слуху, ни духу. Куда они могли деться, кто их мог взять?

– Да, занятный случай, – согласился он со странной усмешкой. – Ты, наверное, изрядно поломал голову. Ты кого-нибудь подозреваешь? Кто их мог похитить? Кому они могли понадобиться?

Я недоуменно развел руками.

– Единственное, что мне тогда пришло мне в голову, что их нашла мама и, не сказав мне ни слова, просто выбросила в мусоропровод. Как какую-нибудь дрянь и гадость…

– Ну как же, – заинтересовался он, – я, например, вижу массу вариантов… – Во-первых, конечно, на тетрадки могла наткнуться твоя мама, – согласился он. – И пришла в ужас от твоей испорченности. Первой мыслью было – хорошенько отругать, но не хватило духу… Впрочем, – продолжал рассуждать он, – может быть, отнеслась абсолютно спокойно. С юмором. Более того, обсудила с Натальей. То есть, что делать со мной и с этими глупыми тетрадками. Поскольку женщины были подругами, а записки касались Натальи, они вполне могли это обсуждать. Видимо, решили деликатно придать это дело забвению… Во-вторых, тетрадки могла обнаружить любопытная Ванда, без спроса рывшаяся у тебя в ящиках. От души повеселилась, читая их. И немало возбудилась. Потом припрятала, чтобы как-нибудь потом подразнить тебя. Но после передумала и просто их выбросила… В-третьих, их мог обнаружить Макс, и завладеть ими – также в качестве материала для своих исследований. В-четвертых, они могли попасться на глаза Кире, которая, опять-таки, могла показать их твоей маме, как доказательство твоей испорченности… Кроме того, их мог найти твой лучший друг Павлуша. Сначала, наверное, изрядно удивился, что ты скрывал от него такие любопытные вещи. А затем решил подшутить. Нарочно оставил на виду, чтобы их обнаружила Наталья. А может, тоже припрятал до лучших времен, а теперь сунул Луизе для ее экспериментов с «абсолютным искусством»… Не говоря уж о том, что они могли попасться на глаза самой Наталье. Правда, в этом случае она-то, пожалуй, ни за что никому о них не рассказала…

Его рассуждения привели в изумление. Как глубоко и мгновенно он вник во все нюансы давней истории!.. Словно сам был ее непосредственным участником. И, словно молния, меня осенила догадка.

– Да вы их и похитили! – вырвалось у меня.

– Я-то тут причем? – снова улыбнулся он и пристально посмотрел на меня. – Разве я был у тебя на дне рождении? Ты, наверное, имел в виду Аркадия Ильича?.. Не думаешь же ты в самом деле, что Аркадий Ильич и я – одно и то же лицо?

Я смущенно замотал головой. Это и впрямь было нелепо.

– Кстати! – вскричал я, вспомнив, что могу поймать его еще на одной странной выходке. – А для чего вы устроили это дурацкое представление с маминым письмом? Якобы письмо от нее. Якобы она сама или через какую-то знакомую передала его отцу Натальи и так далее…

– Ага, опять ты о письме! – многозначительно кивнул он. – Ну, подумай, откуда мне было вообще о нем знать?

Теперь я определенно видел, что он не только лицемерит, но еще и странным образом кривляется.

– Да что ж теперь отпираться? – удивился я. – Мне Павлуша все рассказал. Вы ему и поручили отнести письмо.

– Мало ли что он тебе наговорил, Сереженька. Ты же сам видел, в каком он невменяемом состоянии.

– А как же вы тогда все это объясните – интриги с письмом, ваши советы переодеться в мамину одежду!.. Я действительно чуть было не принял его издалека за маму!