Читать книгу "Последний русский. Роман"

Вполне допускаю, что такой вид должен был сводить с ума девушек. Но у меня сжалось горло. Теперь-то я ясно видел, что Павлуша мутно пьян. Похоже, не протрезвел с ночи. А может быть, и с прошлого дня. Пальцы жутко дрожали. Он пил месяц напролет, не меньше.

Тем не менее, на кухне ориентировался отлично. Прямиком к холодильнику, распахнул дверцу, выхватив крепкое пиво «Мальтийский рыцарь». Кррак!.. Откупорил банку. Запрокинув раскрашенную голову, жадно зачмокал из дырки. Хлопнул банку на подоконник. Закурил.

– О, – сказал он, – я по тебе соскучился, Сереженька!

– Значит, – сказал я, обмениваясь с ним рукопожатием, – решил заделаться поэтом?

– Только ради нее. – Он кивнул на Луизу. – Так мы с тобой женимся или нет, Луизка?

– Обожаю! – неожиданно слащаво воскликнула Луиза и, крепко обняв, впилась ему не то в щеку, не то в шею.

– А вообще-то, – как ни в чем не бывало продолжал Павлуша, небрежно обнимая Луизу, – это очень приятное дело – быть поэтом… Так, оказывается, славненько, Сереженька! Лежать на подоконнике, на диване или хотя бы просто на полу – и слагать стихи! Девчонки пиво, вино приносят, сигареты. Большинство людей этого не способны понять. Как не способны понять действительного пользы алкоголя. Тут важно не просто накачаться, а именно серьезно вдуматься в себя, прочувствовать состояние. То же самое с поэзией. Истинный кайф, ей-богу! А хорошие стихи или плохие, кто понимает, что говорит, – плевать!

– У него потрясающие стихи! – тут же подтвердила Луиза таким тоном, как будто я собирался возражать.

– Как же, слышал, – кивнул я.

Пусть критикуют Всеволод с Евгением, эти знатоки литературы и психологии, а у меня при виде моего лучшего друга сердце кровью обливалось.

– Ей-богу, это прикольно, Сереженька, – убеждал меня Павлуша. Чистосердечно, по-дружески предложил: – Слушай, давай, присоединяйся к нам, а? Это совсем не трудно. Сочиним какую-нибудь громадную поэму. В своем роде. Совершенно безумную.

– Безумную? – вздохнул я. – У тебя, наверное, и тема есть?

– Сколько угодно! – беспечно отмахнулся он. – Напишем историю всего мира! Или целой Вселенной!

Луиза в восторге захлопала в ладоши.

– А Россией нельзя ограничиться? – поинтересовался я.

– Ты меня удивляешь, Сереженька! – искренне воскликнул Павлуша.

– Так это я тебя удивляю?

– Россия – слишком провинциально! – заметила Луиза.

– Хорошо, – кивнул Павлуша, затягиваясь сигаретой. – Давай, напишем только о нас с тобой, Сереженька.

Я был поражен масштабами произошедшего с ним со времени нашей последней встречи. Да еще в такой короткий срок! Я уже ничуть не сомневался, что все это дело рук Луизы. Временами казалось, что, несмотря на то, что он рассуждал увлеченно, и даже логично, его взгляд бессмысленно опрокидывается внутрь.

– Так ты решила воспитать из Павлуши творческую личность? – как можно язвительнее заметил я Луизе. – А как же воспитание Эдика – уже завершено?

– Я же сказала, – спокойно ответила она, – мы его Павлушей усыновим.

– Ага! – со смешком поддакнул Павлуша. – Мальчику нужен отец… И мать, конечно… Такая вот славная молодая мамочка!.. Что, хоца замуж? – Он попытался потискать новоиспеченную «невесту.

У них с Луизой уже сложился набор собственных шуточек, в которые я не был посвящен. Мне стало неловко: не пора ли восвояси, оставив голубков наедине?

Но тут Луиза оттолкнула Павлушу, заявив:

– К сожалению, парни, мне пора.

– Ну вот, опять уходишь! – искренне огорчился Павлуша. – Что же нам теперь с Сереженькой – друг друга трахать?

– Фу! Грубиян ты, Павлуша!.. Ну, не ворчи! Мне нужно спешить к начальству. В новый офис! Но я скоро вернусь, – усмехнулась она и, обращаясь ко мне, обронила: – Кстати, повидаюсь там с твоей Натальей, Сереженька. Ужасно хочется получше с ней, наконец, познакомиться.

С «твоей» Натальей!

Удивительнее всего, что я не запротестовал. Наоборот, испытал что-то вроде мальчишеской гордости. Приятно было выставиться перед Павлушей… Однако самоуверенный тон Луизы все-таки покоробил.

– Как так? – подозрительно спросил я.

Она говорила так, словно получила на Наталью какие-то особые права или как будто их связывали какие-то дела.

– Как так? – подхватил Павлуша, снова попытавшись ухватить ее.

– Очень просто! – весело ответила Луиза, уворачиваясь от него. – Владимир Николаевич поручил с ней побеседовать.

И стала выходить из кухни.

– Побеседовать? Зачем?

– Зачем, Луизка? – крикнул Павлуша, тоже весело на меня прищурившись.

Я не видел в этом ничего остроумного.

– Ну, как же, – сказала Луиза, – надо же ввести ее в курс дела. Объяснить обязанности. У нее теперь определенные обязанности.

– Ну да, – протянул я, чувствуя себя довольно глупо, – она же теперь служит в вашем ведомстве…

– Почему же – в «вашем»? Насколько мне известно, Сереженька, и ты решил попроситься под крыло к Владимиру Николаевичу!

– Ты отлично осведомлена, – пробормотал я.

– Когда вернусь, – крикнула она уже с порога, – поднимемся на крышу. Там у нас теперь компьютерная студия-лаборатория… А что, Сереженька, – засмеялась она, – может мне привести с собой Наталью?

Я не успел отреагировать. Сделав нам «ручкой», Луиза исчезла.

Некоторое время мы молчали. Павлуша снова распахнул холодильник и щедрым хозяйским жестом указал на батарею бутылок и банок с пивом.

– Угощайся!

Я пожал плечами, но все-таки взял банку и, откупорив, сделал несколько глотков. Мне словно нужно было что-то вспомнить. Такое состояние.

– Студия – это, что ли, на крыше? В «мавзолее»? – наконец проговорил я. – Вижу, ее грандиозный проект с «абсолютным искусством» успешно продвигается!

– М-мда…

– А как же все-таки Ванда?

– Господи, – довольно язвительно хмыкнул Павлуша, – понимаю, беспокоишься за родственницу. Тебе не о чем беспокоиться. Она на мне, якобы, только практиковалась, чтобы тебя лучше и так и сяк ублажать. Сама сказала. Потом устроила сцену. Взбесилась, честное слово. Полезла с Луизой в драку. Кошмар. Пришлось держать. Потом и вовсе пошла дурить. Все жаловалась, мол, я, бедная, бездомная. Кушать нечего, жить негде, спать не с кем. Из института, вроде, вытурили за неуспеваемость, из общежития. А домой к матери – лучше в петлю. То ли кривлялась, то ли на самом деле. Пошла вразнос. Сама напрашивалась, липла ко всем, насчет переночевать. Волосы не мытые, шея в пятнах. И при этом все твердила, что хочет веселых приключений, настоящих мужчин, роскошной жизни. Пила побольше меня. Я ее и послал… А потом и вовсе куда-то исчезла. Я ее давно не видел. Ты ее, кстати, не видел?

– Я целый месяц никого не видел.

– А я теперь вот, видишь, у Луизки отсиживаюсь, – продолжал Павлуша. – На полном довольствии. Мы с ней, может быть, действительно поженимся. Я теперь вполне оклемался, кровью не мочусь. Но вылезать из квартиры побаиваюсь, – признался он. – Даже когда сильно пьян. Чертовы сержанты!

– Никаких облавщиков, – успокоил я. – Давно исчезли. Кажется, у них закончилась эта – призывная компания.

– Нет, Сереженька! Как ты наивен! Просто они дьявольски хитрые, эти бритоголовые сержанты. Волки! Несмотря на всю свою тупость. И охотятся круглый год!

Странные речи. Но, может быть, он и прав.

– И меня в военкомат вызывают, – сказал я. – Что-то там уточнить в документах.

– Ловушка! – убежденно заметил Павлуша. – Тебя там сразу оформят! Разве ты улизнешь от них, как я? Эх ты, философ!

– Успокойся! – похлопал я его по плечу. – Все устроится. Наталья договорилась обо мне с Аркадием Ильичом. Он и тебе поможет…

Павлуша, нахмурившись, помолчал, словно что-то долго соображал или вспоминал, потом вдруг встряхнулся и воскликнул:

– Наталья! Вот это женщина!.. Ну что? Рассказывай, Сереженька! Все-таки залез к ней в постель?

Но у меня не было никакого желания это обсуждать.

– А что, – продолжал я, – давай действительно двинем под крыло к этому самому Владимиру Николаевичу.

Павлуша снова задумался. Потом как будто с удивлением посмотрел на меня. Потом состроил такую физиономию, будто его вот-вот стошнит…

– Поганый человек.

– Почему? – удивился я. – Ты с ним знаком? У него все наши…

Но он наотрез отказался что-либо объяснять.

– Нет уж! Лучше у Луизки отсижусь. Она меня прикроет. Если понадобится, своим телом. У нее всегда найдется, чем заняться. Музыка, Интернет, выпивка, компания. В моем распоряжении целая крыша, – и весь мир впридачу!

– Так можно и того – умом тронуться, – заметил я. – Ты и теперь выглядишь… прямо скажем, нестандартно.

– Ах, это! – воскликнул он, проведя ладонью по своей пестрой макушке с арабской вязью и руническими знаками. Потом махнул рукой. На его физиономии разлилось полное благодушие. – Ну да. Это она, Луизка развлекается. – Кстати, и ребята меня ужасно ревнуют к ней. Ты бы тоже не отказался с ней спариться, верно? Я ее совершенно покорил – Луизку!

– Так уж и покорил?

– То есть, конечно, не совершенно покорил, – смущенно поправился Павлуша, – То есть, если быть точным, она мне вообще не дает! – с неожиданной горечью, и как всегда напрямик, выпалил он. – Всем дает, а мне нет. Как это ни смешно. Тут любой шизанется.

– Нет, это не смешно, – покачал головой я. – Особенно, если учесть, что она сама мне как раз об этом рассказывала! То есть о том, как собирается спать со всеми, кроме тебя – своего гениального жениха.

– Знаю. Это она нарочно, – вздохнул Павлуша, и мне показалось, что вздыхает он не только огорченно, а в то же время как будто со скрытой гордостью. – Она у меня такая чертовка!

– Ты, что же, действительно ее жених?

– Пообещал жениться. Думаешь, для чего? Для этого самого. Только чтобы ее добиться. И почти взял ее… Но тут на нее очередная блажь нашла – во всем советуется с Евгением. Якобы он теперь у них в ведомстве главный специалист по психологии юношей и девушек. А этот, дуралей, рад до ужаса – развивает теорию, что мне, как творческой личности, воздержание не помешает. Как поэту и так далее. Я бы, конечно, просто хорошенько его отдубасил – и дело с концом. Но и другие тоже – все, как сговорились. Смеются, твердят одно и то же. Воздерживайся! Даже Макс. Ты хоть не смейся!

– Ну – Макс! – протянул я, с трудом сдерживая улыбку. – Он и мне много объяснял на счет пользы воздержания.

– Я же говорю – все они ревнуют ужасно. Добиваются единоличных прав на Луизку! Она со всеми заигрывает, но хочет быть только моей.

– Еще недавно ты убеждал меня совсем в обратном, – напомнил я.

– Теперь-то я узнал ее по-настоящему!

– Она над тобой смеется.

– Нет, – серьезно возразил Павлуша, – она мной восхищается! Другое дело, секс. Ничего, я тоже не балда. Подожду еще немного, а потом просто-напросто ее изнасилую. Невеста она мне или нет, раз назвалась! А потом, конечно, сразу распрощаюсь… А может, и не распрощаюсь.

Мы еще немного помолчали.

– Чего ей только в голову не придет! – снова усмехнулся он. – На днях вдруг предложила устроить на 12-м оргию. А до того строго это пресекала.

– Ты согласился?

– Мне-то что! Пусть устраивает.

– Странно это все, – только и сказал я.

– Вообще-то, она добрая. И действительно мной восхищается. Кормит, поит, стрижет, одевает. И, между прочим, хочет сделать из меня звезду.

– Ну, уж звезду? – покачал головой я.

– Думаешь, чушь собачья?.. А знаешь, Сереженька, я иногда и сам начинаю в это верить, – простодушно признался он и, видя мою скептическую улыбку, прибавил, ни сколько не обидевшись: – Евгений хоть и дуралей, а все ж тоже признает, что во мне масса природной энергии и стихийной психологии. И Всеволод, несмотря на самолюбие и тщеславие, соглашается. Говорит, что у него есть отличная идея – вставить меня в свою книгу!

– Может быть, может быть, – вздохнул я. – Не хочу повредить вашему состоянию творчества… Но, по-моему, Луиза сама – большая звезда. А ты тут у нее чересчур обпился и обкурился. Богема! Явно крыша поехала.

– Иногда и мне так кажется, – не стал возражать Павлуша. – А еще она говорит, – тут же, как ни в чем не бывало, продолжал он, – что я должен записать музыкальный альбом.

– Так ты не только поэт, а еще и музыкант? – всплеснул руками я.

– Ну да! Я же говорю, – кивнул Павлуша, протягивая мне еще одну банку пива. – Мы тут с Германом кое над чем трудимся. Вот уже недели две. Колдуем. Я тебе покажу!.. Эй, Герман, проснись! – воскликнул он. – Сереженька пришел!

Оказалось, что и Герман был тут неподалеку – спал, тоже слегка припухший, прямо на полу, набросав на пол, среди музыкальной аппаратуры и в обнимку с гитарой. Павлуша растолкал его, вложил в руку банку с пивом.

– Богема, – со вздохом повторил я.

Глотнув пива, Герман защелкал переключателями и тумблерами. Павлуша нахлобучил на меня наушники, вручил листки с текстами. Это действительно оказалось занятным делом – «колдовать» с музыкой, погружаться в «состояние творчества».

У Павлуши с Германом накопилась масса записей, собственного музыкального материала, а Герман с поразительной легкостью управлялся с компьютерами и прочими техническими устройствами, являясь в одном лице виртуальным дирижером, аранжировщиком и звукооператором. Не говоря уж о том, что виртуозно играл на электрогитаре, и, конечно, сочинял музыку. Причем делал он это в своей обычной невозмутимой манере. В ответ на все наши возгласы и споры – лишь улыбался, предпочитая отвечать каким-нибудь гитарным аккордом или пассажем.

Кстати, 12-й этаж заметно оброс музыкальным оборудованием. Мне чрезвычайно пришлась по вкусу сама эстетика разноцветных эластичных шнуров, золоченых разъемов, элегантных стоек и пюпитров, компактных электронных модулей и пультов, тепло светящихся экранов и кнопок, микрофонов, гитар и синтезаторов. Аппаратура чуть вибрировала, казалась живой, а звуку в проводах и динамиках было привольно.

Кроме «дезертирской поэмы», в работе находилось еще одно актуальное произведение, вчерне именовавшееся: «Я всех имел, и всё послал!» Павлуша с гордостью сообщил, что у Луизы на эту вещь особые планы. Возможно, масштабное виртуальное мероприятие, наподобие того, как это было с «Виртуальной Свадьбой». Свирнин, Кукарин и Черносвитов, в качестве идеологов, также приложили руку. Это вписывалось в ее проект с «абсолютным искусством».

– А поконкретнее? – заинтересовался я.

Павлуша почесал в бритом затылке.

– Поконкрентнее не скажу… Сильвестр трудиться в поте лица. В «мавзолее». Создает что-то вроде точной виртуальной копии нашей ближней реальности. Он и сейчас там наверху. В этом святилище абсолютного искусства. Как под арестом. Но, думаю, ужасно доволен заточением. Одна Луиза поднимается к нему. Питает вундеркинда сладкими творожными сырками и чаем. Не выпустит, пока не добьется результата. А она добьется!

– Неужели больше ничего неизвестно? – еще больше заинтересовался я.

– Тут какой-то сюрприз, – загадочно сказал Павлуша. – А может, сама толком не врубается… Может, это связано с исследованиями, которые ведут в ведомстве у Аркадия Ильича. Якобы, между виртуальным и реальным пространствами существуют какие-то переходы-перемычки… Сам у нее спроси! Она у нас главная колдунья. А ты у нас обожаешь пофилософствовать!

– Обязательно спрошу.

– Меня во всем этом интересуют стихи и музыка. И, конечно, она – Луизка. Вот что меня заводит! Это круче, чем вдохновение. Ей-богу, иногда до того клево, что готов, как дурак обкурившийся, упасть на пол и в экстазе ногами дрыгать…

Павлуша и Герман, многозначительно переглядываясь, то покуривали, то прикладывались к пиву. Я ограничивался лишь пивом. Кстати, между ними обнаружилось замечательное взаимопонимание. Я сразу почувствовал, что, пока я отсутствовал, у них образовался свой маленький общий мир, которым они ужасно дорожили и в котором с наслаждением резвились. Удивительно удачно дополняли друг друга. Если один бросал идею, другой мгновенно подхватывал.

Конечно, я давно знал, что совместное творчество – изумительная вещь, – может быть, больше, чем дружба. Наверное, самодостаточный гений – огромная редкость, – а вдвоем, взаимодополняя друг друга, можно действительно перевернуть целый мир.

Признаюсь, сначала меня кольнула ревность: мой лучший друг Павлуша нашел себе лучшего товарища, чем я… Но нет – они ничуть меня не отодвигали, не дичились. Напротив, с жадностью набросились на меня, как на вновь обретенного члена семьи, принялись посвящать в тонкости процесса, вербовать в музыканты.

– Это замечательно, что ты пришел, Сереженька! – радовался Павлуша. – Нашего типа человек! Втроем мы такие вещи будем делать! Хорошая музыка для хороших людей. А, Герман?

Герман кивал. Им ужасно хотелось, чтобы и я почувствовал себя в их стихии. Мне сунули в руки свободную гитару, придвинули микрофон.

Это и впрямь было удивительно: стоило коснуться струн гитары или приблизить губы к микрофону, как начинала звучать музыка, словно сама собой материализовывающаяся из глубины души.

Ах, если бы между людьми обнаружилось такое взаимопонимание во всех вопросах!..

Я и не заметил, как мало-помалу начала подтягиваться всегдашняя компания.

Всеволод, как бы нехотя, с необычайным апломбом принялся излагать свои мнения, как по поводу музыки, так и по поводу текстов. Музыка и литература – две родные сестры. Впрочем, сегодня он говорил мало и был мрачен.

Евгений также высказывал разнообразные суждения. Но по большей части пытался пролезть к микрофонам, что-то пропеть или насвистеть. Литература – забава для изощренного ума. А вот музыка – психология в чистом виде.

Евгений и Всеволод привычно грызлись между собой. Но в отсутствии Луизы, верзила пасовал перед оппонентом, благоразумно отодвигался в сторону. Как бы невзначай пристраивался к своей «тайной невесте» Кристине, под ее защиту. Та обращалась с ним строго, явно не желая афишировать перед всеми своих интимных чувств. Видимо, до официального объявления.

Малыш-великан Эдик не отходил от Павлуши ни на шаг. И был нем, как рыба. Сначала я подумал, что тут ревность из-за Луизы, но тут скрывалось другое. То есть, конечно, бешеная ревность, безусловно, присутствовала, но, с другой стороны, в мальчик воспылал безмерным обожанием к своему старшему сопернику. Наивного Эдика восхищало все, что ни делал, что ни говорил Павлуша. Он искательно заглядывал ему в глаза – как бы спрашивая, что делать и как жить. Был готов подчиняться, как преданный оруженосец. Павлуша обращался с ним с небрежной повелительностью, но ласково. Как будто и, правда, собирался произвести «усыновление».

Свирнин, Кукарин и Черносвитов в творческом процессе не участвовали. Даже не критиковали. Были поглощены обсуждением каких-то чрезвычайно глубоких предметов. До меня долетали лишь отдельные фразы их беседы. «Мировое Правительство» и «Национальная Идея». Музыка интересовала их только в идеологическом разрезе.

Свирнин толковал о фундаменте партийного строительства, некой принципиально новой молодежной идеологии. О практической партии, которую он то ли создавал, то ли собирался создать. Конечно, придется попотеть-потрудиться, заявлял он. Поскольку любое «цивилизованное» общество стремится прежде всего парализовать способность людей действовать. Пора преодолеть эту дурно истолкованную идею гуманизма, когда 99% энергии тратится не на преодоление препятствий, а на примирение с ними.

Кукарин доказывал, что ничего «принципиально» нового создать невозможно. Все и так уж создано и пересоздано. Пространство практически унифицировано, обезличено, суперструктурировано, подчинено одним и тем же правилам. Практически уничтожено. Время также практически уничтожено – благодаря глобальным средствам связи, интернету, телевидению. Тем редчайшим одиночкам, которым удалось сохранить свою индивидуальность и которые являются просвещенными (и посвященными) в определенные сферы знания, остается лишь по мере сил карабкаться по ступеням существующей суперструктуры.

Черносвитов же доказывал, что «мы еще поборемся», что никаких идеологий и ступеней нам вообще не нужно. А нужно лишь решить для себя, русские мы или нет. Если да, – а это определенно так, – с Божьей помощью похоронить идеологов вместе с их суперструктурами. Что, по его глубочайшему убеждению, в самом скором времени и произойдет.

Голова моя была занята совершенно другими вещами, но я не мог не отметить, что все это, однако, каким-то боком стыковывалось с проектом «абсолютного искусства», с которым так носилась Луиза. С новой компьютерной студией-лабораторией, устроенной в «мавзолее» на крыше. «Святилищем Абсолютного Искусства» – как выразился Павлуша.

Более того, во всем сквозило незримое присутствие еще двух персонажей – Аркадия Ильича с Владимиром Николаевичем. То есть без всяких сомнений Свирнин, Кукарин и Черносвитов обсуждали это так, как если бы это были специальные проблемы их ведомства. Общее дело. Кажется, были готовы отодвинуть на время свои теоретические и идеологические разногласия.

– А вы, почему не на службе, парни? – поинтересовался я у них. – Почему не на работе?

Насколько я понимал, время было рабочее, и им как раз полагалось находиться в своем офисе, отделе или как там его. Под крылом Владимира Николаевича.

– Как не на работе? – удивились они. – А где же?

– На 12-м.

– Ну вот!

Я решил, что это их всегдашние шуточки.

Я все поглядывал по сторонам: не вернулась ли Луиза. Решил без всякого стеснения расспросить, как себя чувствует на новом месте работы Наталья. А также о том, почему Павлуша обозвал Владимира Николаевича «поганым человеком», наотрез отказавшись идти «под крыло».

Не было сегодня на 12-м девочки Стаси. Странно, что я вообще это заметил. Может быть, и не заметил, если бы тот же Евгений после очередной перепалки с Всеволодом не зашептал мне на ухо язвительно:

– Он сегодня ужасно нервный. Это он тут смелый! Я его психологическое состояние отлично понимаю. У них мамочка как раз сейчас помирает. Или уж померла. Он-то трусит быть около нее. А вот сестренка там. Чтобы за ручку мамочку держать!.. Я его не физической силой, а одним словом уложить могу. Только закину удочку насчет сестры. А не попахивает ли тут кровосмесительством.

– Смотри, – сказал я, – как бы он тебя и, правда, однажды как-нибудь не прибил.

– О, нет! Не так грубо. Я сделаю это тонко! Он только сможет подозревать, что я догадываюсь. И будет на крючке…

Вот уж кто раздражал меня безмерно! И, прежде всего тем, что продолжал меня интриговать. Сколько мерзостей у него на уме. Пусть бы уж только критиковал и пел, что ли. При этом в своей дурацкой манере все хватал меня за руку потными ладонями.

– Но сейчас, – заявил Евгений, резко меняя тему, – меня гораздо больше интересует Эдик!..

Оттащив меня в сторону, этот доморощенный «следователь-аналитик» сообщил, что практически выполнил «мое поручение». На предмет установления настоящих родителей Эдика. То есть составил ряд тонких психологических гипотез, сам же занялся их проверкой, и теперь проводит доскональное расследование. Якобы он уже нарыл чрезвычайно интересные и ценные сведения. Получалось так, что я действительно поручил ему разузнать об этом.

– Ну? – нетерпеливо и резко спросил я.

Но тут он снова стал напускать туману. Чтобы произвести побольше эффекта, придать себе побольше веса в моих глазах. Мол, в самом скором времени представит подробнейший «отчет» с приложением соответствующих «документов». Дескать, пока со всей достоверностью уставил лишь то, каким образом и при каких обстоятельствах младенец Эдик попал к генералу и генеральше.

Поломавшись, он все-таки сообщил о немаловажном промежуточном результате розысков:

– Эдик – вовсе не Эдик. Он обладатель совершенно иного имени.

– Тебе мало, что ты лишил паренька родителей. Ты его еще и имени хочешь лишить! – возмутился я.

– Наоборот! Наоборот! – запротестовал Евгений, налегая на меня своим длинным и жарким телом. – В крайнем случае, ты же знаешь, кое-кто не прочь его усыновить, – глуповато захихикал он. Он, конечно, намекал на Луизу с Павлушей. – А если серьезно, в том-то и дело, что я могу вернуть ему его настоящее имя. А впридачу, пожалуй, настоящих родителей!

– Ну? – я попытался ухватить его за шиворот, чтобы было не так легко по причине его долговязости и увертливости.

– Еще несколько дней! Тсс! – масляно осклабился вредный дылда, прикладывая палец к губам. – Мамочку его несчастную я уже почти что раскопал. Потом очередь за счастливым папашей.

Я просто послал Евгения к черту.

– Хорошо, – милостиво кивнул он, – имя я тебе сообщу… По огромному секрету, конечно. Не дай бог, сболтнуть мальчику преждевременно. Нанесешь ужасную психологическую травму.

– Ну же? – в третий раз прорычал я, теряя всякое терпение.

Евгений поманил меня к себе, и я был вынужден к нему наклониться.

– А угадай?

Я не выдержал и от души ткнул его кулаком в живот. Дылда закадыхал, повиснув на мне, испуганно хватая меня за руки.

– Ты чего дерешься, Сереженька! Драчун! Я тоже могу драться!

Я брезгливо оттолкнул этого пышущего жаром дурака, и стал отходить прочь, а он прошептал мне вслед:

– Его, между прочим, зовут так же, как и тебя! Мамочка назвала его Сереженькой!

– Да? – растерянно пробормотал я. – Ну и что?

– А ты подумай! Подумай! – ехидно шипел он. – Из одного этого факта можно сделать весьма интересные, очень далеко идущие выводы!

«Очень далеко идущие выводы». Я хотел удержать его, чтобы вытрясти из него все, что ему известно, но мерзавец убежал, затерся среди девушек. Нарочно делал вид, что не замечает, что я его зову.

– Дуралей! – проворчал я.

Девушки Кристина, Варя и Соня на наше музыкальное творчество реагировали снисходительно. Как к мужским играм. Ннеизбежному, но незначительному злу. Они образовали свой девичий кружок. Я понятия не имел, о чем там шла речь. Наверняка, так или иначе делили «сферы влияния», рассматривая мужскую часть компании в качестве грубого материала, который им предстояло «облагородить».

Кроме пива и сигарет (бог знает с каким ароматом), появилось также и вино.

Толстая и хозяйственная Соня то и дело подкармливала народ, таская нам из кухни то сэндвичи, то сосиски и жареную картошку, то кофе с печеньем. Я обратил внимание, что она и в самом деле особенно заботлива к Всеволоду. Как бы опекала. Тот, однако, при ее приближении мрачнел, ничего не ел. Хотя она пыталась запихнуть ему что-нибудь в рот.

Я как-то забылся, когда Соня, проходя мимо, вдруг сообщила вполголоса, как что-то личное, конфиденциальное:

– А тебе мамочка звонила, Сереженька. Но не застала.

– Что? Зачем? Ты о чем?!

– Ну, как же! Сам же интересовался историями с мнимоумершими… Часто ли бывают такие случаи.

– Ну и что?

– Мамочка говорит, что ты, конечно, бедненький переживаешь, мучаешься. Хочет с тобой поговорить, объяснить статистику…

– Статистику? Вы с ней с ума сошли?

– Да нет же. Это была она, твоя мамочка. Просто ты был очень расстроен. Как теперь Всеволод…

– Я не хочу ничего слышать! – решительно и довольно грубо оборвал я ее.

– Как хочешь, миленький, – кротко кивнула Соня, улыбнувшись своими, пышными, как пирожное, губами.

– Как-нибудь потом… – пробормотал я.

Если бы не обещание Луизы привести с собой Наталью, я бы, пожалуй, отправился домой. У меня у самого накопилось куча дел и проектов, которые все откладывал до более удобного времени.

В первую очередь, «поколдовать» над материалами собственных исследований о новой реальности и абсолютном пространстве. Может быть, нащупать надежные подступы к «входу».

Что если появится Наталья?.. Она и я. Еще одна «пара»? Может быть, легкое опьянение пришлось бы кстати. Усмехаясь собственному нахальству, я вообразил, как она подходит ко мне, мы целуемся, а затем преспокойно устраивается у меня на коленях. Это было бы нечто!

Я машинально взглянул на Макса. Он тоже явился. Хотя я даже не успел заметить, когда он пришел. На этот раз не посматривал со стороны, а включился в творческий процесс. Объяснял, что изображения имеют какие-то специальные медитативные смыслы и сочетаются с музыкальной гармонией и ритмическими структурами. Лежа на животе, на полу, рисовал эскизы для обложки музыкального альбома, которые, надо признать, вызывали общее одобрение.

Несколько раз, чтобы подбодрить меня, Павлуша принимался потчевать меня то крепким пивом, то вином. Даже покурить предлагал. Вероятно, на фоне общего энтузиазма, я выглядел довольно рассеянным.

– Мы не от скуки выпиваем, верно? – весело рассуждал Павлуша. – Может быть, в качестве эксперимента. Добровольное безумие лучше серой жизни и вынужденного дебилизма. Надо же исследовать все грани пространства, все творческие возможности!

Меня не нужно было ни в чем убеждать. Ради исследований, конечно, можно было пожертвовать многим.

– Ну-ну, – все-таки усмехнулся я, – сколько их было таких исследователей!..

– А мы впереди всех! – воскликнул Павлуша.

Я уже давно убедился, что с выпивкой на 12-м вполне без проблем. Кроме того, чем так щедро угощала Луиза, девушки раз или два выходили из дома за подкреплением. Я выглядел белой вороной. К счастью, у меня с собой оказались кое-какие деньги. И, чтобы не быть в этом смысле нахлебником, я с самого начала пустил сумму, прихваченную из дома для покупки кастрюли, в «общий котел». Какой-то нелепый каламбур.

Музицирование без сомнения увлекало меня. Но алкоголь, пожалуй, лишь оглушал. В отличие от остальных ребят, которые все больше воодушевлялись. Временами я ловил себя на том, что совершенно забываюсь, начинаю что-то шумно доказывать. Потом терял нить, принимался вместе со всеми хохотать. Но как-то не так, как когда-то от первой рюмки. Я останавливался и прислушивался к себе. Это было похоже на деформирование пространства и времени. Но мне и в голову не приходило себя ограничивать. Наоборот, бог знает почему, я решил, что это будет любопытно – напиться, – успев позабыть, что еще недавно, учитывая опыт Павлуши, смотрел на такую перспективу изрядно скептически.

Наконец Марта-Герда и Эдик радостно взвились. Это возвратилась Луиза.

Я напряженно вглядывался. Натальи с ней не оказалось. Тем не менее, Луиза первым делом подошла ко мне, кратко, но с многозначительной улыбкой, шепнула:

– Ее сразу же нагрузили множеством мелких поручений. Не беспокойся, Сереженька! Она появится. Немного попозже…

Я, конечно, хотел расспросить Луизу подробнее, но вокруг нее, как вокруг хозяйки салона, тут же началось столпотворение. Павлушу, который, казалось бы, имел полное право поприветствовать свою возлюбленную и невесту, временно оттеснили.

Все жаждали узнать о сегодняшней программе. Снова замелькал знакомый, странный термин – «абсолютное искусство». В отличие от меня, все как будто понимали, о чем речь. Или делали вид, что понимают.

– Люди, нас ждет грандиозное дело! – энергично воскликнула Луиза. – А что наши музыканты – еще адекватны?