Читать книгу "Последний русский. Роман"

Эта нечеловеческая перегруженность сознания, невозможность вырваться, душевный надрыв и слом зазвучал также и в музыке. Тут-то и разразился великолепный, пронзительный, сумасшедший и многократно повторяющийся рефрен «Я всех имел, и всё послал!..». Павлуша вопил фальцетом так, словно собирался «родиться обратно», – вопил так неистово и заразительно, что и нам все захотелось вопить и «рожаться обратно».

Но в том-то и заключалась суровая окончательная истина, что «всех иметь» – это еще туда-сюда, а вот, когда и это надоест, «всё послать» – оказалось куда сложнее. Невозможно?.. Прежние, давно отработанные желания, словно накаты эха или отраженные волны, вдруг возвращались, грозили свести с ума. Мертвые – утраченные близкие, друзья, знакомые – вдруг вставали из своих могил на кладбищах, немного прихорашивались и как ни в чем не бывало начинали вести обычную жизнь. По сравнению со страшилищами, вызванными перенапряженным сознанием, в распоряжении которого были эти феноменальные компьютерные возможности, чудовища, порожденные пресловутым сном разума, казались милыми игрушками. Например, Герой пытался совершить этот немыслимый акт обратного рождения, причем буквально – при помощи омерзительных синтетических фантомов, которые претендовали на роль его виртуальных родителей. «Папа, мама! Помогите вашему дорогому сыночку!» – восклицал он. Что самое ужасное, это были монстры, полуптицы, полупресмыкающиеся, которые, словно жуткие оборотни, трансформировались, действительно обладали человеческими чертами. С маниакальной энергией карабкались по лестничным клеткам, шахтам лифтов, цеплялись за карнизы и водосточные трубы. Ловили друг друга в объятия, совокуплялись, превращаясь во что-то вязкое и клейкое. Плавились, как пластмасса в огне, вытягивались в нити, опутывая треки, образуя гигантский кокон. Не знаю, кому из нашей компании пришло в голову заложить в программу шоу эксперименты с образами наших собственных пап и мам. По крайней мере, не мне – точно. Я видел подобные предложения в стандартном меню. Герой свертывался калачиком, пытаясь как можно правдоподобнее изобразить эмбрион, – чтобы упаковаться в этот гипертрофированный кокон, подобие материнской утробы, – чтобы и самому расплавиться, диссоциироваться. Но монстры исчезали, истлевали в пепел, а Герой, по-прежнему живой и невредимый, начинал хохотать или рыдать, кувыркаясь в клубах сизой пыли. Он мог двигаться дальше. Впереди океан непознанного.

Я в смятении подумал, что никакой наркотик или галлюциноген не мог бы перекосить мозги до такой степени. Герой не находил выхода из беспредельного лабиринта. Метался по крыше дома, но парадоксально – был словно замурован в этой покоренной бесконечности ипподрома с его дикими аттракционами. Теперь-то это было очевидно – фантастический Ипподром впрямь символизировал нашу Жизнь.

Я оглянулся вокруг. У всех наших были такие лица, как будто ребята готовы то ли вот-вот пасть в молитвенном экстазе, то ли взорваться и в неистовстве начать молотить кулаками в экраны или запустить в них чем-нибудь тяжелым. Наверное, и я выглядел так же.

И единственная возможность – возможность выхода из замкнутого круга – была ужасна. Может быть, и не единственная. Такая завернутая, перекошенная логика. Но в тот момент я в этом не усомнился. К этому все и шло. Глупо, еще более бессмысленно, примитивно, но как говорится – без вариантов. Страшный финал: выйти, разорвать замкнутый круг, остановить этот поток бессмысленностей – можно лишь ценой самоуничтожения. Самоубийство.

Испустив последний душераздирающий вопль, Павлуша затих, а Герой, подойдя к краю крыши, помедлил секунду, а затем, отломившись от балюстрады, как мраморная фигура, опрокинулся прямо вниз, в бездну.

«Идиотское, глупейшее, в общем-то, примитивное мероприятие!» – мысленно воскликнул я. «И, действительно, донельзя претенциозное! С каким-то туповатым детским апломбом, дешевым бунтарством, напыщенностью, до смешного, в своем желании поумничать, выглядеть глобально глубокомысленно, поучительно героически и в то же время авангардно отвязно!..»

На этот раз Павлуша явно перебрал со своими саморазрушительными идеями.

И я, кстати, очень хорошо понимал, откуда это умничанье и бренчание «философиями». Всеволод с Евгением, пожалуй, и Макс, и уж, конечно, Свирнин, Кукарин и Черносвитов насовали туда своих идей, идеологий и представлений. Именно коллективное творчество, подкрепленное сведениями, накачанными из Интернета, и породили эту сумасшедшую карусель, которая в представлении Луизы должна была именоваться «абсолютным искусством»…

Теперь-то я не видел в этом никакого открытия, ничего оригинального. И уже был готов высказать свое мнение… но оказалось, что то, что произошло, еще далеко не финал видео-музыкального шоу.

Словно самолично совершив нырок в пропасть черного бездонного колодца, я увидел на экране знакомые – неопределенные пятна и линии, – не то пестро-цветные, не то черно-белесые. Снова эта узкая полоска пустоты под закрытыми веками. Полная тишина. Как бы ближайшее подобие небытия. Это было бы слишком просто.

Не знаю, почему у меня возникла эта ассоциация. Наверное, промелькнул какой-то характерный цвет… Не на экране, конечно, но в собственном воображении я вдруг ясно увидел чудесные глаза Натальи. Темные, медово-золотые, лучистые, спокойные-спокойные… Они приблизились. В них можно было войти, как во внутреннее пространство.

И в следующий же миг – прилив музыки, бормотание, пение… Просиявший «вход»… Взрыв музыки! Мгновенное возрождение, чудо, немедленное воскрешение Героя!

Словно совершив иррациональное сальто-мортале сквозь собственное отражение, он снова появился на экране, опять входил в двери необычайного архитектурного сооружения на крыше нашего дома. Стоял словно неутомимый Ванька-встанька – посреди фантастического Ипподрома или Колизеума. Словно его выбросило откуда-то из нулевого измерения – обратно в жизнь. Очень просто. Для того чтобы выйти из игры, только что совершенное самоубийство оказалось недостаточным, слишком слабым средством.

Удивительные дела: то, что казалось пройденным до последнего штриха, до последней степени познанным, изведанным, приевшимся – вновь предстало во всей притягательности! Огромные возможности! Новая блистательная жизнь!.. Виртуальный ипподром был величайшим изобретением в мире. Вместе с Героем, каждый из нас снова вознесся на вершину холма или крышу храма. Мог наблюдать оттуда не только вселенную, но и отправиться по ней в новое и, может быть, лучшее из всех путешествий.

Вероятно, так оно и следовало. То есть, если учесть, что в компьютерную программу были заложены желания не одного человека, а всей нашей компании. Обогащенные Интернет-технологиями, да еще перемешанные в случайных комбинациях, наши желания материализовались (точнее, «виртуализировались») – превращаясь в нескончаемую цепочку разнообразных ситуаций и обстоятельств.

Все бы хорошо. Но, увы, – все быстрее прокручивались отдельные истории. Все быстрее иссушались и исчерпывались иллюзии. Не исчерпывались лишь сюрпризы и заманчивые предложения. При этом уже ничто не приносило настоящего опыта. Не говоря уж о надежных истинах. И снова, как болезненный надрыв в душе, запульсировало ощущение замкнутости в порочном круге.

До моего уха долетали рассуждения нашего вундеркинда-математика Сильвестра. До меня вдруг дошло, в чем заключалась обескураживающее своеобразие затеянного Луизой Интернет-шоу. В чем главная его находка и идея.

Конечно! Одно дело шариться-бродить по всемирной паутине в одиночку. Когда от неумения просеивать информацию, выбираться из тупиков, – наконец, по причине элементарной усталости у человека вдруг возникает ощущение, что он уже не вылавливает ничего нового и оригинального, вязнет в сплошных повторах. А точнее, что ничего нового и оригинального вообще не существует в мире. А он, такой умный, познал уже все на свете… И совсем другое – когда человек снабжен особой компьютерной программой, в которую заложены феноменальные алгоритмы, позволяющие, во-первых, мгновенно находить и отбирать «желаемую информацию», а во-вторых, подавать ее в самом доходчивом и «желанном виде»… Короче говоря, едва Герой (а вместе с ним и зрители) готов был остановиться, как компьютерная программа выуживала из Интернета или же синтезировала еще более «абсолютный» вариант «совершенства», ставила Героя лицом к лицу перед новыми чудесами. Для этого и нужен был компьютер. Как поводырь и вечный попутчик. Чтобы человек не оставался наедине с самим собой ни на минуту.

Другими словами, главный стимул – побуждающий, направляющий и руководящий «ум» – всегда находится «вне» самого человека. Именно этот внешний «ум» подбрасывал новые идеи, заставлял душу содрогаться, – подобно электрическому разряду, который заставляет сокращаться давно отрубленную лягушачью лапку. Лишь самостоятельное человеческое сознание, ограниченное соответствующими физическими и психическими возможностями, могло зациклиться на какой либо определенной идее. Только наедине с самим собой, искренне восхитившись «абсолютному» совершенству какой-нибудь идеи, удовольствовавшись ситуацией, человек мог отказаться от дальнейших поисков. В данном же случае, специальная программа, имея практически бесконечные ресурсы, предлагала все новые и новые сюжеты, снова и снова продлевала приключения. И появлялось ощущение, что в любом направлении можно лететь совершенно беспрепятственно и нигде не попадешь в тупик или ловушку. Появлялось чувство, что впечатления, черпаемые из Интернета, невозможно исчерпать. Ни одна мысль, теория или идея в принципе не могли приобрести законченный вид. По крайней мере, для одного конкретного человека, сознание которого как песчинка по сравнению с этой вселенной информации – мировой мудрости. На любой вопрос мгновенно находился ответ. Причем не один – а на выбор – бесконечное количество вариантов. Вечное продолжение. Как бесконечный затяжной прыжок: «лучшее – враг хорошего!», «лучшее – враг хорошего!» – и так без конца…

Однако это была двойственная – странная и страшная ситуация. С одной стороны, стремительный, плодотворный полет прямо к поставленной цели, но, с другой – что-то обманное, парадоксальное, словно что-то прокручивалось вхолостую. Казалось бы, предельное приближение к цели. Но эта цель по-прежнему оставалась недостижимой. По словам Сильвестра, тут работал какой-то известный математический принцип. Но нам этого было не понять. Да и не к чему. Одно было ясно: в этот момент начиналось это самое – шизофреническое наслаивание одной информации на другую. Собственно, по этой причине знание как таковое начинало казаться чем-то бессмысленным. Информация, знание – ничего не стоили. Что толку знать о предмете то-то или то-то, если на тебя, не успевшего переварить ни первое, ни второе, уже обрушивается третье! Пропади оно пропадом, такое знание, такое вечное совершенствование!

Пожалуй, мы должны были радоваться, что в обычной жизни наши мозги не обладают ненасытностью компьютера, что, пресытившись информацией, можем спокойно дремать, лелея какую-нибудь полюбившуюся идею, кажущуюся нам мировой истиной…

Ничего удивительного, что Герой начинал сатанеть, испытывая неудержимое стремление вырваться из порочного круга. А еще точнее, из собственной жизни. Даже ценой самоубийства. Ничто и никто не могли ему помочь. Никакие технические средства. Ни друзья, ни родители, ни любимая.

Между тем повторяющиеся эпизоды самоубийств, при всей своей тягостной мрачности, приобрели оттенок какой-то безумной разудалости. В ход была пущена самая извращенная, патологическая изобретательность. Как будто существовал какой-то особо «надежный» способ свести счеты с жизнью.

Из методов наложения на себя рук, которые были употреблены, можно было бы, наверное, составить небольшую специфическую энциклопедию. Идея заключалась в том, чтобы отыскать такой способ самоубийства, который гарантировал бы не-возврат к состоянию принудительно содрогающейся лягушачьей лапки. Как будто залогом настоящей смерти должны были стать не то «правильная» технология самоумервщления, не то, может быть, достаточное количество претерпеваемых в процессе мучений. Словно подбирались ключи к двери, через которую можно было выскочить из проклятого виртуального пространства.

Логически все сходилось. Однако меня не оставляло ощущение натянутости, глупости происходящего… Оглянувшись на нашу компанию, я обнаружил, что на этот раз и ребята недоуменно переглядывались. На лицах написана оторопь, ужас. Только малыш-великан Эдик пришел в восторг. Не обращая внимания на одергивания Луизы, выкрикивал, явно стараясь подражать Павлуше:

– Это очень круто, люди! Я торчком торчу!..

После броска с крыши наш Герой последовательно испробовал: петлю, бритву, снотворное, револьвер, яды, Москву-реку, транспорт, харакири, бензин, электричество, холод, газ, тротил… Однако, как очень скоро выяснилось, никаким способом невозможно себя убить. То есть «убить окончательно». Внешне он был вполне труп, но проходило несколько мгновений, и он стремительно пролетал сквозь черный проем могилы или огненную печь крематория и, как упругий каучуковый мячик, брошенный с огромной скоростью, с соответствующим звуком, словно отскакивал от невидимой стены, – и тем же путем был вбрасываем в исходное состояние и положение – то есть на крышу нашего дома. И опять мир был – нов и прекрасен… И тем быстрее затем наступало сгущение красок и хаос.

Одной из наиболее странных попыток самоубийства стало самораспинание. Разве такое возможно? Герой сам лег, устроился на кресте, несколькими тяжелыми ударами молотка заколотил страшный длинный гвоздь в собственные скрещенные ноги, затем, изворачиваясь, превозмогая боль, забил другой такой же в левую ладонь… Но что же делать с последним гвоздем? Как заколотить его?..

Одновременно с музыкой и бесконечно распеваемой на все лады, словно мантра, строкой «Я всех имел, и всё послал!..» на экране появилась красивая табличка, на которой, во-первых, было отражено количество подключившихся к нашему сеансу (какая-то и вовсе несусветная величина!). А во-вторых, высветилось объявление ко всем зрителям, призывавшее нажатием кнопки (или ее игнорированием) выразить свой приговор, относительно дальнейшего.

Тут-то и был приготовлен последний безумный выверт. Так называемый сюрприз. Рекламировавшийся в анонсах. Честно говоря, я успел об этом совершенно позабыть. А именно, что в самый пиковый момент мероприятия каждый из подключившихся сможет принять в сеансе самое непосредственное участие, повлиять на его исход. Символическая помощь в забивании гвоздя или, наоборот, отказ от этого. Это напоминало выбрасывание «большого пальца вверх» или «большого пальца вниз» – жеста, принятого в древнеримских гладиаторских схватках.

На зрительское голосование отводилась минута.

Две волны, красная и синяя, брызжущие пеной, бурные, графически выражающие разделившиеся зрительские мнения, словно две стихии, накатились друг на друга и схлестнулись в противоборствующем порыве. Красным цветом были помечены те, кто нажал на кнопку, а синим – те, кто еще медлил.

Прошла минута, и на экране возникли странные руки. Ни мужские, ни женские. Одни только руки. Появились на экране откуда-то сбоку, на самое малое время замерли над истекающим кровью Героем, а затем, взявшись за молоток, одним страшным ударом вколотили гвоздь в его ладонь по самую шляпку. Теперь-то он был пригвожден по всем правилам. И сразу после этого массивное распятие, поднимаясь, стало дыбиться-дыбиться, вздыматься вверх – пока не замерло вертикально прямо посреди крыши.

У меня пронеслась мысль, что в этом, наверное, заложен особый смысл: после распятия можно было ожидать чудесного воскрешения!.. Но нет: толпы и толпы, похожие на фанатов, расходящихся после спортивного матча или концерта, потянулись во все стороны. Никакого воскрешения.

На этот раз история Героя действительно закончилась.

Уже в следующую минуту, один за другим раздались удивленные и радостные возгласы. Я оглянулся по сторонам. Как и было обещано, сообщалось о высылке всякой чепухи – поощрительных призов-сувениров, вроде маек и значков. А также небольших денежных сумм. Сотне-другой счастливчиков-зрителей, якобы «случайным» образом отобранных компьютером. Обычное дело для подобных массовых мероприятий. На компьютерах у ребят появлялись сообщения о том, что именно им выпал тот или иной приз. Ну конечно, Луиза позаботилась, чтобы вся наша компания, как непосредственные участники ее сеанса, в первую очередь получили подарки.

Экран моего компьютера, однако, оставался темен и пуст. Я лишь поднял глаза, чтобы еще раз взглянуть на ребят, а когда опустил, обнаружил на экране это сообщение – о Главном призе. Как ни странно, почти не удивился. Кругленькая цифра. Шестизначная. За причудами видео как-то позабыл о ней. Может быть, глядя на экран и видя свое имя, против которого появилась эта удивительная цифра, никак не мог проникнуть в смысл такого сочетания. Следовательно, именно я был тем счастливцем, на которого свалилось это богатство!

Я было дернулся, чтобы издать торжествующий вопль, подобный тем, что испускали мои друзья, узнавая, что получили небольшие суммы денег и никчемные сувениры. Но со всех четырех сторон на меня смотрели чудесные глаза. И я промолчал. То есть внешне остался абсолютно спокоен. Мгновенно сообразил, для чего нам понадобится это сказочное богатство. Вот, оказывается, как может хорошо и просто все устроиться. Хватит если не собственную квартиру, то, во всяком случае, на то, чтобы снять «гнездышко» и преспокойно зажить вдвоем, не завися ни от кого и ни от чего. Даже до того, как начать планировать, складывать-вычитать, я это отлично понял. Деньги, таким трудом скопленные мамой за долгие годы, доставшиеся мне в качестве наследства, казались карманной мелочью…

Кстати, я тут же и думать забыл о самом сеансе – об идеях и загадках. Хотя компания уже принялась это бурно обсуждать.

Вдруг я поймал на себе внимательный взгляд Луизы. Уж ей-то, конечно, все должно было быть известно! Я смотрел на нее, совершенно растерявшись, но она, глядя прямо на меня, чуть заметно улыбнулась, незаметно приложив палец к губам, и отвела глаза. Господи, да я и сам не проронил бы ни слова! Эта странная девушка нравилась мне все больше.

В прошлый раз, когда неожиданно для всех «Виртуальная Свадьба» принесла ей огромные деньги, на 12-м никто не позволил себе ни шуточек, ни каких-либо обсуждений. Теперь я по достоинству оценил организованное ею мероприятие, все эти ее компьютерные опыты с «абсолютным искусством». Очень кстати я оказался внутри всего этого!

Прежде всего, я поспешно стер с экрана сообщение о чудесном выигрыше. Меньше всего мне хотелось, чтобы в компании поднялась буря. Самое лучшее, если это пока останется тайной. А по указанному адресу обращусь позднее. Сначала я должен был все спокойно обдумать сам.

Улегся пронзительный звон цимбалов, оборвался тяжелый барабанный рокот, ребята притихли, и в образовавшейся тишине зазвучала грустная-прегрустная песня, со странным, рваным ритмом, которую Павлуша запел хрипловато и отрешенно. Его не впечатлили выигранные майки, бейсболки и значки с особой муарово-голографической эмблемой Ведомства… Он пел под аккомпанемент двух простых акустических гитар – своей и Германа:

 
Все сидели и ждали
чего-то особенного
что таилось за занавесом
в блестящей обертке
и замечать не хотели
льющего им на головы
радиоактивного дождя
из белого облака
оставляющего пятна
вместо лиц на фотографиях
 
 
Так они ждали начала спектакля
последнего в их жизни
и никто не уходил из этого
мрачного и волшебного театра
хотя каждого ждал на улице автомобиль
с разбитыми фарами
и дырявыми шинами
 
 
Наконец распахнулся занавес
открывая людям заветное
а те затаили дыхание
зачаровано глядели на сцену
готовясь увидеть невероятное
 
 
Только не случилось ничего
сверхъестественного
и удивительного
что с таким нетерпением ждали
не было хождения по водам
и Христа воскресшего
только голая стена
с пожелтевшей побелкой
с прилепленной черной полоской
замалеванной белыми буквами
 
 
Но потом вышел Некто
в латаных джинсах
и стал рассказывать обо всем
о чем бы его ни спросили…
 

Прекрасная песня, но, к сожалению, Павлуша исполнил ее только для нашей компании. Трансляция сеанса уже завершилась. Экран пестрел рекламными объявлениями, сообщениями, лозунгами, фирменными эмблемами. Поток посланий хлынул в электронный почтовый ящик. Главным образом, от девушек, как загипнотизированных, – с признаниями в любви Герою и Павлуше.

Может быть, только теперь до меня дошла практическая цель экспериментов с «абсолютным искусством». Чистая коммерция. Ни что иное, как специальная, отлично проведенная рекламная акция по представлению и продвижению новой информационной-поисковой системы, разрабатывавшейся могучим ведомством. «Подключайтесь к Системе! К самой новой, лучшей, суперпрогрессивной системе поиска и обработки информации! Мы ответим на любые вопросы! Предоставим любую информацию! В любом виде! Система гарантирует!..» И так далее.

Но не только это. Можно было предположить какие-то особые стратегические программы, направленные на изучение и формирование молодежных вкусов или что-нибудь в этом роде. Насколько я представлял, подобные учреждения всегда интересовались такими вещами.

К концу мероприятия счетчик зарегистрировал рекордное число подключивших, а также заявок на копирование видео. А это, понятно, сулило изрядную выгоду организаторам. Так что суммы, выделенные на призы, – в том числе и мое чудесное богатство, – конечно, не шли ни в какое сравнение с барышами от продажи услуг, рекламы и прочего.

Не без сожаления мы покинули замечательную компьютерную студию-лабораторию в «мавзолее» и спустились на 12-й.

Ребята возбужденно обсуждали увиденное и услышанное. Творческий человек Всеволод, ревнуя Павлушу к славе, язвительно заметил:

– Текст, прямо скажем, беспомощный. О музыке и вовсе умолчу… А этот Некто латаный из песни, – поинтересовался он, – надо полагать, ты сам, Павлуша? И о чем же, интересно, ты можешь нам рассказать?

– А ты о чем-нибудь спросил? – вмешался я, вступаяясь за друга.

– Я бы посоветовал, – хмыкнул Всеволод, – для начала… не то чтобы всех… А хоть кого-нибудь действительно поиметь. А уж потом посылать!

Это был прозрачный намек на отношения Павлуши с Луизой.

– Я тебе тоже могу посоветовать, – рявкнул Павлуша.

Он в сердцах хотел двинуть Всеволода гитарой, но тот успел уклониться и принять угрожающую стойку. Я вскочил, не зная, кого из них держать.

– Не думаю, – высокомерно усмехнулся Всеволод, – что твоей творческой энергии хватит на что-нибудь, кроме как «посылать». Да и что такого достойного ты способен мне лично посоветовать? Такого, что можно было бы вставить в мою Супер-Библию? Что касается желаний и страстей, я уже все застолбил. Все варианты. Все перечувствовал. Меня ничем не удивишь.

– Тогда вставь о том, что мертвые не потеют!

Они вполне могли бы подраться, если бы их не растащили. Все, конечно, бросились защищать Павлушу, особенно девушки, которые теперь смотрели на него, как на идола. Не говоря о Луизе, которая взглянула на Всеволода так, что тот был вынужден заткнуться.

Затем по поводу сеанса высказался Черносвитов.

– Насчет музыки и стихов я, конечно, не копенгаген… – признался он. – Но вот то, что ваш идиотский компьютер все бессовестно напутал, это точно. А скорее, злонамеренно переврал!

– Как компьютер может переврать?! – изумился Сильвестр. – Да еще злонамеренно.

– Это вам, монтерам-программистам, виднее, – покачал головой Черносвитов. – Но все то, что было в моих заготовках-желаниях, было искажено самым гнусным образом!

– А конкретно? – обиделся Сильвестр.

Но Черносвитов уточнять не стал. Он лишь заявил, что сеанс однозначно показал предельную исчерпанность всего, что может предложить молодому человеку современное общество. Со всеми компьютерами, наркотиками и сексом. Сплошной «дым и туман». Новое поколение катастрофически оторвалось от реальной жизни.

– Предлагай! – сказал Павлуша.

– Нужно, – сказал Черносвитов, – перейти к чему-то простому. Первородно-корневому. И, конечно, национально-русскому. Я, лично, за то, чтобы перестать прикалываться, а научиться действовать практически.

Все тут же опять принялись защищать Павлушу, набросились на Черносвитова. Но напрасно ему растолковывали, что в новом шоу сделаны определенные художественные обобщения. Что это он, Черносвитов, «отстал от жизни и узок», не понимает элементарных прогрессивных Интернет-технологий. Что только при помощи их возможно движение вперед. Не говоря уж о том, что тут дело касается искусства, где без «приколов» вообще можно отдыхать. Черносвитов лишь скалил зубы.

Всеволод, обрадовавшись хотя бы такой неожиданной поддержке, хотел обнять Черносвитова за плечи, как перспективного идейного союзника, но тот, отстранив его, неторопливо помассировал ладонью свою бритую голову, потом сложил большую фигу и показал ее всей компании. После этого на него и подавно махнули рукой.

Но Павлуша, как ни странно, отнесся к его критике с куда большим вниманием.

– Да я, – задумчиво проговорил он, обращаясь к Черносвитову, – в этот раз, вроде бы, и не прикалывался. А хотел на полном серьезе… А что до русского и корневого… Я в этом, честно признаюсь, совсем не рублю. Мне до балды все эти национальные идеи и особые пути…

– То-то и оно! – мрачно заметил Черносвитов.

Как бы то ни было, популярность Павлуши возросла до немыслимых размеров. Луиза могла быть совершенно довольна. Сколько споров! Сколько страстей! Ничуть этого не скрывая, она развлекалась вовсю, разыгрывая роль его невесты.

Девушки были в восторге от этой, как им представлялось, блестящей партии. Бедный малыш-великан Эдик смотрел на счастливую парочку, едва не плача от ревности. Ребенка раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, Эдик все также отчаянно был влюблен в Луизу, а с другой, не менее отчаянно влюблен в Павлушу, в котором его восхищало буквально все. Последние же стихотворно-музыкальные экзерсисы его и подавно свели с ума. Чтобы как-то привлечь к себе внимание кумира, он самоотверженно бросался защищать его от любой критики. А потом все ходил за Павлушей, выспрашивая его мнения насчет наилучших «способов» выхода из заколдованного круга жизни. Мол, если «некоего» человека действительно все достало, и он хочет со всей серьезности вырваться на свободу? Павлушу эти детские разговоры изрядно потешали. Он заявил, что, если представится случай свести счеты с жизнью, он употребит какой-нибудь необычный, комбинированный способ.

– Это как? – загорелся Эдик.

– А вот как, – с серьезным видом начал объяснять Павлуша. – Пустил бы себе пулю в лоб.

– И все?!

– Ты дослушай сначала. Пустил бы себе пулю в лоб из хорошего такого пистолета. А перед тем, для надежности, вскрыл бы себе вены. А перед тем утопился бы в ванной с растворенным в ней цианистым калием. Да еще взял бы в зубы гранату с вытащенной чекой. А ванну установил на краю крыши с опущенными в нее оголенными электродами. Да еще внизу бы подгадал пребольшущую цистерну с бензином, чтобы она взорвалась, когда я рухну на нее сверху в ванне и с гранатой в руке…

– Круто!! – вскричал Эдик. – Но где же взять хороший пистолет? – огорченно вздохнул он. – У отца, наверное, найдется… Да он его так прячет, что ни за что не найти. Я уж искал… Я…

Тут Павлуша, притворно нахмурившись, вскочил и наградил малыша-великана такой звонкой затрещиной, что тот присел. Но не столько от неожиданности, сколько признавая безусловный авторитет.

– Так, значит, не какой-то «некий» человек, а ты сам задумал этот великий эксперимент!.. Смотри, сынок, – погрозил ему пальцем Павлуша, – мы тебя с Луизой усыновим, и будем пороть каждый божий день. А еще лучше – резиновым крокодилом тебе по мордасам, чтоб не повадно было умничать!

– Ты погоди усыновляться, – вдруг посоветовал опешившему Эдику Евгений. А тем более, экспериментировать. Скоро, может, найдутся настоящие мамочка с папочкой. То-то огорчатся!..

Все вокруг расхохотались. До покрасневшего Эдика кажется тоже наконец дошло, какую младенческую чушь он порет. Он пристыжено умолк.

Если бы не надежда на приход Натальи, давно бы отправился домой. Я боялся, как бы она не появилась на 12-м без меня. Я, пожалуй, чересчур напился. Я решил больше не пить, а погрузиться, так сказать, в обдумывание своей новой финансовой ситуации.

Все снова мелькало сумбурно и бессмысленно. Снова немного танцевали, болтали о том, о сем, спорили. Снова принимались боксировать. На этот раз девушек, правда, не привлекали. Луиза также запретила боксировать между собой Павлуше и Всеволоду. Мне выпадало попробовать свои силы с Павлушей, с Всеволодом, а затем с Черносвитовым. От последнего, кстати, я получил такой удар, что, не заметив того, отключился, как говорили, секунд на двадцать-тридцать. Меня, обмякшего, перетащили на подушки в угол комнаты.

Но, как только пришел в себя, первое, что я увидел, были массивные роговые очки. А рядом – Наталью.

Наталья испуганно склонилась надо мной.

– Сереженька! Что с тобой?

Смешной вопрос.

Первым делом я вспомнил, что мы с ней теперь богаты и независимы.

– Все отлично! – пробормотал я. – Все до такой степени отлично, что…

Я не договорил, потому что сбоку приблизились эти очки и с любопытством меня разглядывали.

– Хорошенькие развлечения для молодых людей, которые работают в нашем филиале! – заметил мужчина с простым, хорошим лицом и в очках.

По его тону было совершенно непонятно, осуждает ли он наши развлечения или, напротив, ворчит для виду, а на самом деле поощряет.

Я был в полной уверенности, что это Аркадий Ильич. Старый друг семьи. Кто еще? Вероятно, пришел вместе с Натальей.

Но тут Наталья, защищая меня, поспешно сказала:

– Что вы, Владимир Николаевич, Сереженька очень приличный мальчик!

«Владимир Николаевич! Начальник? – удивленно заметил я про себя. – Значит, не Аркадий Ильич, а Владимир Николаевич!»

Эти двое вдруг показались мне довольно похожи друг на друга. Может быть, на похоронах был именно он, а я, находясь в расстроенных чувствах, перепутал его с нашим старым знакомым – Аркадием Ильичом?.. Что за странные мысли! Тогда на похоронах Наталья сама же мне напомнила, что он и есть – Аркадий Ильич. А этот – был Владимиром Николаевичем. Хотя и странно похожий на первого. И к тому же – в массивных очках.

Меня также обидно укололо, что Наталья снова называет меня «приличным мальчиком». Ее можно понять: хотела представить меня в наилучшем свете. Как заботливая «мамочка».