Читать книгу "Последний русский. Роман"

* * *

Как будто вчера я расстался с Аркадием Ильичом…

«Ну как, Сереженька, съездил, проветрился?» – это была первая фраза, которой он встретил меня дома. И тоже абсолютно добродушно, без крупицы иронии.

Каким балдой я выглядел, когда все смотрел-присматривался, стараясь понять, кто передо мной – Аркадий Ильич, живой и здоровый, или все-таки Владимир Николаевич? Были ли они одним и тем же человеком, двойниками, или совершенно разными людьми?

Все как будто зависело лишь от точки зрения.

Аркадий Ильич отвергал и опровергал все рассказанное Максом:

– Что ты, Сереженька, какие двойники!.. Конечно, иногда это пришлось бы как нельзя кстати. Но при всем желании я не способен раздваиваться!..

Владимир же Николаевич, наоборот, решительно заявлял:

– О да, это, конечно, возможно, еще как возможно! И двойники, и все прочее…

Кого он имел в виду – себя или Аркадия Ильича? Кто из двоих мог рассуждать в подобной роде?

Это было какое-то нечеловечески иезуитское лукавство, как и манера говорить о себе в третьем лице. Ехидные намеки, что тайна раздвоения личности может быть объяснена с каких-то там патологических позиций. Якобы, человек, сам того не подозревая, существует как двуликий Янус. Одна половина личности не ведает о том, что творит другая. Как просто – все свести к патологии!

Пожалуйста, у него наготове имелась и другая гипотеза. Сюрреальная. Кто знает, может быть, дело не в раздвоении личности, а в том, что совершенно разные люди, принадлежащие к разным поколениям, на самом деле являются единой личностью и сущностью, хотя и воплощающейся-разветвляющейся в разных телах и сознаниях?..

Тогда напрямик заявил ему, что «все знаю».

– Все знаешь? – нехорошо прищурился он. – Неужели?

Готов дать голову на отсечение, он обрадовался, что, выдав себя, я потребовал откровенности. Но тут же притворился безразличным. Как бы с ленцой напомнил:

– Постой, Сереженька, а не сам ли покойный Аркадий Ильич рассуждал об этом? Причем весьма высокомерно. Для человека исключительного, с высоко организованным сознанием и постигшего фундаментальные философские истины, реальности как таковой уже не существует. А есть лишь взаимообращающиеся производные субъективных ощущений… Это для нас, простых смертных, всякое случайное, мимолетное ощущение – единственная, абсолютная реальность… Оттого и с Богом никак не разберемся… Разве это Бог, который существует только в наших ощущениях? Да-да! Тогда я сам и есть – Бог!.. И как логическое следствие – отсутствие Бога…

Губы Владимира Николаевича разъезжались в косой ухмылке. Истинное его лицо. Неужели этот человек мог претендовать на то, чтобы называться всесильным, мудрейшим – неким всемогущим центром государства?

Когда я намекнул ему об этом, он с готовностью закивал:

– Да-да! Наш бедный руководитель верил, что все ходы можно просчитать, предугадать будущее, а самого себя мнил центром пространства и времени. Знание своей судьбы ослабляет человека. Надорвался сердешный. Такое случается. На первый взгляд все будто бы рассчитано правильно, а результат выходит нехороший… Как раз наоборот! Тот, кто не ведает своей судьбы, тот и силен. Тот и побеждает… Ну, и где теперь этот всесильный человек? Где тон – наш «центр»?.. Лежит, бедняга, расфасованный в брикетах, свежезамороженный, вроде рыбного филе, в судебном морге, дожидается пышных похорон. А брикеты, прошу прощения, не есть центр! В том-то и дело, что никакого центра нет и быть не может. В том и заключается мистика нашей жизни, что с виду как бы и государство и общество, и организовано все строго по системе с иерархией, а вот если проследить эту систему с иерархией, если вычертить все сложные связи – управление, взаимовлияния, взаимодействия, – то и окажется, что нет никакого реального центра – ни секретного, ни другого. Все лучи, все связи, сходясь в единый пучок, устремляются совершенно в иные сферы. Тебе, конечно, известно, что в оптике есть понятие мнимого или воображаемого фокуса? Так вот, если он и существует, этот центр, то совершенно не в том виде, как мы его себе представляем, и находится он не в нашей, а в какой-то иной реальности… Между прочим, наши злосчастные умники Свирнин с Кукариным предвидели такой вариант, это зафиксировано в соответствующих документах и показаниях, – да только поздно спохватились…

Владимиру Николаевичу словно было известно содержание самых задушевных бесед, которые я когда-либо и с кем-либо вел. В том числе с Аркадием Ильичом. Это сквозило в его противоречивых, часто просто шизофренических разглагольствованиях, когда со своей всегдашней, как бы нарочитой тупостью он, например, язвил-злорадствовал по поводу того, как наивный и увлекающийся Аркадий Ильич носился со всякими модными поветриями – чудесами современных технологий, – как возлагал чрезмерные надежды на какие-то новые витки эволюции – чуть ли не сотворение какой-то новой суперцивилизации… А в результате – опять-таки, брикеты!

– Однако мы обязаны устроить ему пышные похороны, – заключал он с самодовольным и значительным видом.

А через некоторое время, явно желая продемонстрировать собственную продвинутость, сам же принимался рассуждать, что будущее, конечно, за искусственным интеллектом, сращиванием человека с компьютером, новой единой расой киборгов, эпохальным разделением на «диких» и «новых» и так далее.

– Идеи носятся в воздухе, верно? – начинал он. – Мы просто их улавливаем, запускаем в компьютер, соответствующим образом обрабатываем при помощи наших прогрессивных технологий, а затем по мере надобности вытаскиваем по списочку – в готовом к употреблению виде!.. Может быть, уже следующее поколение будет жить с микрочипами, вживленными в мозг, в печенку, во все места уже при рождении. Мы и теперь ощущаем приближение некой новой, особо организованной и универсально синтетической реальности, где каждый есть часть целого, а целое есть часть его. Любой одиночка-гений, знаешь ли, ничто перед мощью коллективных технологий. Индивидуальность не имеет никакой ценности. Человек становится чем-то большим, лишь будучи включенным в систему. А в системе – все другое – идеология, условия существования, миропонимание. Не за горами тот великий день, когда мы все приобщимся благодати абсолютной истины! И уж, конечно, этот новый объединенный и централизованный мир будет надежно защищен от хаоса, и деградации. Прекрасный новый упорядоченный мир! Наше суперэффективное долгожданное завтра!..

– Ого, Сереженька! – восклицал он, пытаясь непременно заглянуть мне в глаза, – да ты, кажется, боишься будущего? Это, между прочим, так характерно! Мы, русские, боимся будущего. Всегда боялись. Оттого так верим в конец света. Оттого русское будущее всегда там – где-то в ином мире, на «небе»… Но ведь это ужасно странно! Что нас так пугает во всеобщем счастливом будущем на «земле»? А может быть, страшимся потерять свою теперешнюю индивидуальность? А как же природная тяга к общинности и соборности? Плюс это необъяснимое стремление к праведности и справедливости? А может быть, за подобными пышными формами скрывается наша патологическая дикость, неспособность к самосовершенствованию? При этом – немыслимый ералаш в головах, когда любого из нас ничего не стоит ввергнуть в безумие, поманив в какое-то новую счастливую сказку…

Между тем Владимир Николаевич, кажется, ни секунды не сомневался, что уж он-то у себя в филиале – сам Бог-Творец. Что именно он – обладатель абсолютно эталонного «я» – осуществляет трудную, благородную миссию пересоздания-перевоспитания молодых людей – милых, но таких никчемных. Слабых делает сильными, глупых мудрыми, а непосвященных посвященными. Ведет их по ступеням совершенства. Вплоть до экспериментального конструирования совершенно новой идеальной личности. И в результате сопричастность абсолютному знанию…

В этом смысле он считал меня перспективнее и подготовленнее моих сверстников. Во-первых, как обладающего неким сакральным опытом, необходимым для восхождения к истине, в частности, опытом потери самого дорогого человека. Во-вторых, совершившим некие невероятные мерзости. В-третьих, страстно бунтующим против иллюзий – против собственных сознания и чувства. И, наконец, усвоившим умение и привычку заглядывать в такие тайники и закоулки собственной души, при одном приближении к которым обычного человека парализует ужас. То есть среди своих сверстников я, может быть, оказался не только наиболее подготовленным, а, может быть, и единственным кандидатом, готовым к заключительному этапу посвящения.

Ну, а самого себя он, естественно, мыслил в роли метафизического Инициатора, всеблагого и всесильного. Явился из высших сфер, простершихся далеко за все мыслимые пределы моего собственного замкнутого круга Судьбы и Предопределенности. Оттуда извне, рукой, более могущественной, чем сама судьба, вознамерился подтолкнуть меня к чудесному преображению… Но чем же он, в таком случае, отличался от Аркадия Ильича, которого высмеивал практически за то же самое? В этом и заключалась странная раздвоенность его личности.

Он мог проникновенно рассуждать о своей исключительной способности влиять на всех и вся, но уже через минуту начинал сетовать на неуместное вмешательство покойного Аркадия Ильича в жизнь вверенного ему филиала. И особенно его раздражала эта наивная вера в технологические фокус-покусы. Не говоря о мягкосердечии, если не мягкотелости, которое расстраивало его, Владимира Николаевича, кропотливые труды и самые остроумные планы.

– О, конечно, он беспокоился, спасал тебя, Сереженька, выдергивал из неприятных ситуаций. – Не иначе как он имел в виду вмешательство Аркадия Ильича в ходе «расследования-разбирательства» и моей «виртуальной» казни. – Но это происходило как раз в такие моменты, – продолжал он, – когда ты, может быть, был особенно близок к переходу в новое качество, причем отнюдь не «виртуальное», – к тому, что ты сам же называешь «входом» и «щелчком»…

(Одну минуту, уважаемый! Но как же быть со всей нашей компанией? То есть то, что произошло и происходит с ребятами, тоже можно считать «ступенями совершенства», по которым он их ведет?..)

Опережая вертевшийся у меня на языке вопрос, он доверительно сообщил, что именно с этой целью под присмотром Луизы создал на 12-м что-то вроде «инкубатора». Специально подобрал молодых людей, организовал все таким образом, чтобы иметь на каждого абсолютное влияние. Взять хоть Павлушу. Вначале мой лучший друг действительно подавал большие надежды, но в последствии, если и двигался по «ступеням», то не поднимался, а, увы, скатывался все ниже. Опять-таки фантазии насчет «изничтожения гадины», – фантазии, которыми тот делился с Всеволодом.

– А ведь если и браться за изничтожение гадины, – глумливо восклицал Владимир Николаевич, – нужно было это делать немедленно! Немедленно! Жечь сразу и реально. В тот же самый момент, как только мысль пришла в голову… То есть интуитивно Павлуша был прав… Но то, что произошло потом – это нелепое экстремистское покушение со стрельбой и взрывом, с теоретическими расчетами, философскими обоснованиями, – лишь «ступенька» вниз. Теперь мальчишке можно только посочувствовать…

– Или вот Всеволод. Тоже, по-своему, исключительный человек. И, подобно тебе, Сереженька, прошел многие важные этапы. Может быть, в некотором смысле был перспективнее тебя… А его сестра – подрастающая умница-девочка, будущая красавица – может быть, в будущем самая роковая обольстительница сильных мира сего!..

– Хочешь начистоту, Сереженька? – задушевным тоном интересовался он. – Ты думаешь, на тебе свет сошелся клином, как на единственной надежде земли русской? Ничего подобного. Только благодаря случайному обстоятельству, настолько случайному, что его невозможно просчитать никакими суперкомпьютерами, этот странный сентиментальный человек Аркадий Ильич благоволил к тебе, беспокоился, как о родном сыне… Ты думаешь, ты ему был нужен? То есть именно ты. Да у него таких сыновей, таких душ, может быть, сорок раз по сорок. Тебя можно было бы сдуть, как пыль со страницы… Вся штука в том, что ты оказался под одной крышей с Натальей, и она ради тебя и твоего спасения всегда была готова на все. Ты ведь это давно понял, милый мой? Уж не пользовался ли этим, мальчик-с пальчик, хитрец ты эдакий, а?..

Вот эти разговоры целиком и полностью в духе Владимира Николаевича! Никак нельзя отвязаться, не дослушав. Противно слушать, но словно все ждешь для себя какого-то мучительного открытия, которое так и не приходит…

С особенным наслаждением пересказывал сплетни о том, что между покойным Аркадием Ильичом и Натальей с давних пор и до самого последнего момента существовали особые отношения – интимные, конечно, чрезвычайно близкие, крепкие (вполне возможно, приправленные кровосмесительством, сводный дядя и племянница), – но, конечно, тайные, непонятные постороннему.

– А Макс?..

– Макс был в полной уверенности, что она влюбилась в него, выбрав красавца и образец мужчины и, соответственно, что он разбудил в ней женщину… Чепуха! Он всегда был слишком самонадеян. В действительности она отдалась ему от бессмысленности своей жизни. Женщины, даже если чувствуют себя влюбленными, решают отдаться от бессмысленности жизни. Я, конечно, имею в виду их материнский инстинкт… Для женщин физическая близость – интуитивный способ, средство избавиться от ощущения бессмысленности, – целиком отдавшись мужчине. Подобно тому, как мудрец-мужчина смиренно отдается в объятия смерти, чтобы через нее приобрести новый смысл, перевоплотиться в новом качестве… Бедняга Макс! Для него это стало вечными терзаниями. Я позволил ей и ему через это пройти. Не потому ли в конце концов Макс не выдержал и бросил ее, что она была беременна не от него?.. – Он вздыхал об этом с такой скорбью, словно разочаровался во всем человечестве. – Еще один чувствительный человек… Но, заметь, Сереженька, насколько в целом современные люди огрубели в своих чувствах. Опримитивели. Оглянешься вокруг: где тонкие, сложные и глубокие чувства? Напрочь отсутствуют. Вместо них – лягушачьи рефлексы. Брр!.. Но мы-то с тобой, Сереженька, не такие! Нас-то с тобой, пожалуй, тоже можно назвать чувствительными. Верно?..

– Вот ты, – продолжал он, – как отчаянно ты ищешь настоящую дружбу и любовь! Кто еще сейчас так переживает и чувствует?.. А я тебя прекрасно понимаю. Я знаю, что такое тяга к любимой женщине. Я заприметил мою любимую женщину, когда ей было каких-нибудь 12 лет. В этом возрасте, к тому же, была весьма дебильна. Может быть, у меня какая-то сексопатология, отклонение? Я взял ее силой, но потом она сама же от благодарности и восхищения целовала мне ноги. Еще бы, я открыл ей удивительный мир!.. Признаюсь, с тех пор я так и не встретил ни одной женщины, с которой после оргазма, как с ней, ощущаешь истинное умиротворение, душевный покой. Со всеми прочими это невыносимо – унизительно, оскорбительно. Не нужны мне в таком случае никакие оргазмы! Это не сексопатология! Тут глубоко личные проблемы… О, как я хотел бы рассказать тебе, какое это чудо: когда она отдается – красиво, добросовестно, самоотверженно. Тебя должна возбуждать уже сама эта мысль!.. А у меня, заметь, всего без счета: женщин, власти, приятелей, детей, денег. Но она единственная, особый случай – самая желанная в мире. Можно сказать, что я и теперь ее люблю… Между прочим Свирнин с Кукариным, сами того не ведая, теоретически рассчитали-обосновали это чувство. Вывели качества, которыми должна обладать идеальная женщина, с учетом исторических, возрастных, физиологических, национальных, энергетических и прочих особенностей. Для меня-то она, конечно, больше, чем женщина и тело. Звучит парадоксально, ты хочешь сказать? Но отлично известно: не приносит счастье – ни то, что завоевано, ни то, что взято в обмен. Только как дар свыше. Поэтому меня всегда так интересовали чудеса запредельные… Как бы это выразиться… Она для меня что-то вроде идеала и символа. Как Родина и Отчизна. Как земля, как мать. Их нельзя иметь, верно? Ни в коем случае! Можно только любить, желать. Земная, верховная власть, имеет свои пределы. Обладание уничтожает чистую любовь. Превращает предмет желания в предмет поругания. Истощает его ценность… О, если я захотел просто ее иметь как женщину и тело, она бы давно была у меня в гареме и ее охраняли бы автоматчики!..

Я верил и не верил его признаниям.

Иногда Владимир Николаевич так убежденно и увлеченно клеветал на покойного Аркадия Ильича, что я забывал, что они – один и тот же человек.

Он уверял, что покойный, с виду такой благопристойная, интеллектуальная личность, имел массу самых отвратительных и преступных отклонений, тайных пороков, происхождение которых нужно было бы искать, естественно, в раннем детстве. Якобы еще мальчиком ему приходили в голову самые дикие фантазии – безумные, темные, извращенные. Ужасные, призрачные гости. Почему, откуда? Не удовлетворимся же мы объяснением о врожденно-злокачественной мозговой организации… О, это чрезвычайно сложная проблема! Загадочное существо человек!

Впрочем, в фантазиях, хотя бы и предельно жестоких, еще нет большой беды. Пока никто не доказал, что мысль имеет какое-то влияние на материальный мир… Другое дело, когда человек утрачивает способность к воображению. Тогда все фантазии, воображаемые монстры-чудовища, лишенные естественной среды обитания – внутреннего пространства, неизбежно перекочевывают в реальность. В этом случае ему остается одно осуществлять свои фантазии буквально – в реальной жизни.

Когда это с ним случилось? Когда он потерял способность к воображению, по какой причине? Не в то ли время, когда обиженным, обделенным мальчиком, которого сплавили в детдом, жгуче, маниакально вынашивал планы мести, въяве воображал, как мстит. Не замечал, как чувство мести, подобно едкой щелочи, обесцвечивает, вытравливает само фантазирование, а вместе с ним естественную способность внутреннего зрения – наблюдать, ощущать в душе фантазии ярче и богаче, чем сама реальность?.. И, может быть, впервые, когда, исхитрившись, он проникнув в гаражный бокс с «коллекционным экземпляром» и впервые в полной мере насладился местью, сидя в раздолбанном автомобиле, он напрочь лишился дара внутреннего зрения. Фактически лишился души.

Сколько раз потом он и в других ситуациях ощущал нечто подобное. Ему удалось заворожить, переманить Марго, отнять ее у Никиты, овладеть ею, чтобы затем заняться ее дочерью, а затем сразу после трагического пожара он явился на место происшествия. Вместе с убитым горем Никитой посреди еще дымящегося пожарища проливал притворные слезы, стоя над мертвой Марго, вернее, над тем, что от нее осталось. Шокирующая, необъяснимая подробность. Тело обгорело чрезвычайным странным образом, ровно по пояс, как бы размеченное дьявольским огненным скальпелем, – уцелели только торс и голова. Ниже пояса – лишь сморщенные обугленные корки. Однако божественная грудь, божественное лицо, обрамленное неопалимыми волосами, ничуть не пострадали от огня, находились в абсолютной сохранности, практически в живой прелести. Прекрасные глаза широко распахнуты, на щеках сиял румянец, губы чуть приоткрыты, грудь приподнята, а соски напряжены… Может быть, в этот момент (даже на бессознательном уровне) ему пришла в голову другая фантазия – немыслимое сравнение и сама идея «чурбачков»?

Это впоследствии он наткнулся в старинных текстах на нечто подобное – о «чурбачках». Это замкнуло цепочку ассоциаций. Подробное описание одной древней китайской казни. Жуткая процедура заключалась в том, что еще у живого человека (врага, недруга, соперника, просто впавшего в немилость) изуверским образом ампутировали конечности. Постепенно и искусно вырезали ткани, плоть, изымали, выскабливали внутренние органы. Используя великолепное восточное знание физиологии и анатомии, не допускали гибели человека. Чертовски технологично, ювелирно сшивали укороченные кровеносные сосуды, нервные волокна, накладывая швы на разрезы. Удаляли все, что только возможно, до фантастических пределов, – но так чтобы человек не только не умирал, но находился в полном сознании. В результате получалось то, что он назвал про себя «чурбачком». «Чурбачок» можно было поставить где-нибудь в специальном укромном местечке, в какой-нибудь небольшой серой комнатке. Китайские правители, к примеру, нарочно помещали его в отхожем месте, посещая которое, наблюдали за своим «чурбачком», беседовали с ним, а затем оставляли в одиночестве дышать мерзкими испарениями, обонять мерзкие запахи. Такой вот древнекитайский рецепт. Для изучения всех тонкостей, и в качестве эксперта и помощника, к делу, по всей вероятности, был привлечен хирург-психиатр Нусрат, которого он посылал в Китай обучаться специальным «медицинским» премудростям.

Покойному Аркадию Ильичу удавалось совершенно скрывать свое другое «я». Тайный маньяк-садист, к тому же наделенный безграничными возможностями и властью, он воплощал наяву то, что неспособен был пережить в ночных кошмарах или в фантазиях. Своего рода компенсация утраченного чувства реальности. Скажем только что угощал девушку мороженым, мило беседовал, а через полчаса, безусловно испытывая острейшее сексуальное наслаждение, вырывал, выклевывал по кусочкам у нее, у живой, живот, влагалище, кишки, внутренности. Не подобная ли ужасная участь постигла, в частности, Ванду?.. Играя с жертвой, он испытывал нечто сродни удивлению-любопытству: это интересный психологический феномен, по своему загадка человеческой души. Почему, уже изуродованная, целиком осознавая свою обреченность, жертва продолжала верить в возможность какого-то чудесного избавления, была так покорна, почему не сопротивлялась до последнего, почему бы ей, этой сучке, не вцепиться зубами в его драгоценный член? (Или все-таки вцепилась?) … Можно не верить, возражать, спорить. Но недоверие его обижало: ну как же, разве время от времени не обнаруживают тела задушенных, изувеченных, расчлененных, а во рту, в ушах, сплошь в волосах, в желудке одна сперма. Разве подобное могли совершить какие-то ничтожные маньяки? Ни в коем случае. Кроме него, единственного и неповторимого, никто не был на это способен!

Но высшая его цель не сексуальное наслаждение, конечно. Даже не желание упиться своей властью над каким-нибудь беззащитным существом. Тут, очевидно, какие-то иные, необыкновенные задачи. Есть у него один секретный, заповедный уголок. Вроде кунсткамеры. Вот уж действительно – Центр Мира. Там – в маленькой серой комнатке, как в своей тайной лаборатории, – не той, конечно, которая начинена всякой электроникой, набита компьютерами и куда сходятся все нити мировой паутины, а другой, – как в сказке – без окон, без дверей – куда не попасть иначе, как через особые изгибы пространства, до того засекреченной и нереальной, что, кажется, это и есть его собственная душа, вернее, искусственный аналог, настоящий центр его «я», – там, манипулируя со своими «чурбачками», расставив их по полочками, словно маленьких спеленатых божков-болванчиков перед зеркалом, чтобы они еще и могли лицезреть собственное «я», он пытается размышлять над чрезвычайно серьезными проблемами – об абсолютной истине. Сам феномен «чурбачок» – не высшее ли материальное воплощение идеи абсолютной истины?

Попахивает безумием? Еще бы нет!.. Только о каком, спрашивается, безумии или здравомыслии может идти речь там, где нет ничего, кроме собственного «я», ни добра, ни зла, и не с чем ничего сравнивать?

Впрочем, это не мешало ему искренне благоволить к молодому человеку. Ах, с каким удовольствием он бы продемонстрировал своему молодому другу коллекцию «чурбачков» (рискуя, конечно, повергнуть его в беспредельный ужас)! Здесь молодой человек мог бы порадоваться, обнаружив кое-кого из близких людей, до сего момента считавшихся пропавшими. Нет, никуда они не пропали. Были живы и, так сказать, функционально здоровы. Только здесь они и сохранялись в целости и бережной сохранности. Лучший друг Павлуша не был ни каким героем и поэтом, а его мятежное «я» было до того очищено от всего лишнего и приведено в идеальный порядок, что могло бы бестрепетно предстать и перед самим Богом. И у него была возможность каркать свои бунтарские нецензурные экспромты, негромко, под подходящую музыку, в форме рифмованных речитативов. Забавный каркающий «чурбачок». А у бедной, глупой, беспутной Ванды, кроме рта, из которого предусмотрительно были удалены все зубы, не сохранилось ни единого органа, при помощи которого можно было бы осуществлять сексуальное взаимодействие, но в этом смысле ее можно было использовать на все 100%. Если угодно, ее можно было бы именовать «сосущей головой». Украшение коллекции… Намерение поместить сюда и Макса было на некоторое время отложено. По практическим соображениям, слишком много текущей научной работы. Но для самого Макса новая телесная ипостась была бы как нельзя полезна, способствовала бы наилучшей концентрации сознания, медитации, продуцированию полезных идей. Как вообще для любых интеллектуалов… В планах было перенести в кунсткамеру всю нашу компанию. Какая мысль! Почему бы не поместить сюда и Наталью? После соответствующей скульптурной обработки она могла бы поспорить, с эстетической точки зрения, с бюстом какой-нибудь безрукой Венеры. Преимущество живого материала перед бездушным мрамором несомненно. «Чурбачок», который своей пронзительной красотой, призван спасти мир. Вдобавок, все добрые чувства, сконцентрированные в ее добром сердце, не находящие ни выхода, ни точки приложения, придали бы ей и подавно небесного очарования, с ее губ слетали бы молитвы, которые имели бы такую силу, что без сомнения были бы способны (при условии существования Бога) спасти не только мир, но и любого человека в отдельности. Самого Владимира Николаевича, например… А уж милая мамочка, мнимоумершая, когда-то сбежавшая из самого морга и ходившая-бродившая по городу всеми позабытая, «недоампутированная», и в самом деле вполне могла быть доставлена в какую-нибудь безвестную больничку. Там хирург-умелец обработал ее до полной кондиции и в качестве первого экспоната поместить в тайную кунсткамеру. В таком виде она могла бы высечь из души молодого человека самые прекрасные ноты сыновней любви, на которую он, конечно, не был способен в другой ситуации… Да мало ли, каких еще идеальных чистых «я» хранилось в этом уникальном помещении!.. Словом, любой из «чурбачков» будет в полном распоряжении молодого человека, для исследования, наблюдений, размышлений, медитации, просто для забавы. А может быть, среди «чурбачков» приготовлено местечко и для самого молодого человека, рядом с близкими, родными и любимыми «я», рядом с абсолютной истиной?..

– Я вижу, Сереженька, – неожиданно рассмеялся он, – ты представлял себе условия существования в царстве Божьем как-то иначе..?

Сквозь роговые очки в тяжелой черной оправе на меня взглянули глаза младенческой ясности, наивности и безмятежности.

– Разве я тебя когда-нибудь обманывал, Сереженька? Разве я желал тебе зла? Помнишь, на чем мы остановились в обсуждении идеи «огня» – что отличит «новых» от «диких». Ты сам ответил на этот несложный вопрос. Конечно, любовь! Я говорю, естественно, о христианской любви. Она, как огненный нимб, осеняет каждого нового человека и сияет так ярко, что может быть увидена с другого конца Вселенной. И каждый «дикий», как бы не старался себя обмануть, в глубине понимает, что она – то, что невозможно ни подделать, ни имитировать. Все видят и чувствуют любовь – мгновенно, безошибочно. В первом же проблеске и движении. Она бесхитростна и ни от кого не прячется. Она говорит на любом языке и наречии и понятна любой живой душе. В ней вся вера и надежда – на спасение и вечную жизнь. Даже если мы не понимаем, как и почему это происходит, не понимаем ни «физики», ни «математики», вообще ничего не понимаем, более того, не верим так, чтобы иллюзия стала для нас реальностью, – все равно любовь – самая последняя истина и единственная перспектива.

Я внимательно и с душой вчитывался в святое писание, в поучения наших русских святых старцев, Сереженька. И абсолютно разделяю главную христианскую заповедь, принимаю всю ее логику, все толкования. В конце концов религия не какая-то там сложная наука. Достаточно одного «золотого правила». И, строго говоря, никакие толкования не нужны. Да и невозможны: все сказано. Неподражаемо, непревосходимо в своей простоте и глубине. Как там сказано в Писании? «В этом – весь Закон и Пророки». Я бы сказал, что художественно-выразительный гимн Любви апостола Павла ничего не прибавляет. «Возлюби ближнего, как самого себя». Что тут прибавишь?.. Но как это странно! С одной стороны, это не более, чем слова, к тому же, «изреченные», то есть еще до того, как достигли моего уха, уже ставшие ложью. С другой – они и есть реальное и живое Слово-Бог, откровение, запрятанное не где-нибудь в космосе, а в самом центре внутреннего «я». Более того, с этим внутренним «я» можно вести своеобразный диалог, познавать Истину. Задав себе любой вопрос, стоит только прислушаться и ты услышишь ответ. И, кажется, заранее знаю, что это будет за ответ…

Между истиной и знанием об истине все-таки есть некоторая разница, верно? Вот в чем иезуитское лукавство! Но у кого хватило духу признаться в этом – хотя бы перед самим собой? Учение Христа: бездарных учит бездумной покорности, гениев вдохновляет на бунт.

Я просчитал всю логическую цепочку до последнего звена – до идеи абсолютной жертвенности с единственно возможным финалом: «Так или иначе будешь распят… Назвался Христом – вот и полезай на крест!..» И первая нормальная здоровая мысль у нормального здорового человека: «Нет, не могу, не хочу быть распятым!..» С другой стороны, отвергая путь добра, так или иначе начинаешь движение в противоположном направлении. Если не на крест, как Христос, то – в петлю, как Иуда?.. Что же дальше?.. Комплекс вины, прозябание, неспособность осуществления великих целей, развернуть всю душевную энергию, бесконечные грехи и покаяния… Большинство людей так и живет, несмотря на то, что святые старцы учат, что исполнение христовых заповедей есть бремя легкое. Ну уж и легкое! Правда, для этого в уме необходимо иметь молитву, а перед глазами – страдания Христа. Неужели это вечный тупик, в который неизбежно попадает любой человек?

С одной стороны, я понимаю: я эгоист и хочу иметь весь мир исключительно для себя. Любой ценой. Плевать, чего хочет мир. То есть единственный ориентир – мое собственное желание, которое с религиозной точки зрения, пожалуй, и есть дьявол и зло в чистом виде. Но, с другой стороны, если я начинаю добиваться всего любой ценой, то и мир начинает отвечать мне в том же духе. То есть как бы я сам задаю для мира образец ответной реакции. Прекрасно это понимая, я прибегаю тогда к простому способу: пытаясь угодить своим желаниям, я должен маскироваться и лицемерить. Состязаться в лицемерии с себе подобными. Вероятно, все общество проходит в своем развитии эти этапы – от пещерного, наивно-открытого выражения своих желаний, до искуснейшего их сокрытия под маской христианской готовности к самопожертвованию, любви к ближнему. Но вот что изумительно. Иногда, когда лицемерие и притворство доходят до неких предельных степеней, они вдруг трансформируются в истинное чувство! Не в этом ли объяснение замечательных легенд о том, как самые отъявленные злодеи, вдруг превращались в праведников, в мучеников? Не отсюда ли произошло христианство? Тут какой-то чудесный феномен! Именно признание в неизбежности лицемерия и своей неспособности следовать за Христом, к Нему и влечет! В этом материальность и тайна Преображения. Своего рода – новая оптимистическая эволюционная теория о преображении души, которое прежде было под силу лишь Святому Духу.