Читать книгу "Последний русский. Роман"

* * *

Проснулся утром. Практически днем. В комнате Натальи. Однако никаких пут на мне не было и в помине. Окно распахнуто настежь. За окном падал тяжелый осенний дождь. И я здорово иззяб.

Стал искать что-нибудь от головной боли. Это оказалось не легко. От мамы никаких лекарств не осталось. После ее смерти в тот же день я вынес их за гаражи. И собственноручно побросал в костер. От досады и тоски. Первым делом. Полную с верхом коробку из-под туфель, набитую всевозможными препаратами. Теперь дрожащими руками пришлось копаться в аптечке у Натальи. Большинство названий абсолютно неизвестные. Единственное, что помнил – аспирин. Но его-то и не находил.

Я вышел из комнаты Натальи, и тут же вздрогнул от неожиданности – передо мной стояли тетя Кира и Ванда.

– Видно, бурно погулял? – сказала Кира, осуждающе покачав головой. – Фуй! Посмотри на себя! Ты же зеленого цвета, Сереженька. Только оставили ребенка одного…

Ванда улыбалась. Совершенно невинно. Вот оно, значит, как бывает. Судя по всему, в отличие от меня, чувствовала себя прекрасно. Мне же было настолько плохо, что я лишь взмолился, чтобы мне что-нибудь нашли от головной боли.

– А где Наталья? – спросил я, проглатывая какую-то таблетку и запивая ее водой.

– На работе, конечно, – пожала плечами Кира.

– Родственники, – сказала Ванда, – я, между прочим, приготовила завтрак. Макароны «по-флотски». Безумно вкусно!

Их настырность и упорство не имели границ. Будут пытаться снова и снова. Пока небо не рухнет на землю.

– Очень гнусно себя чувствую, – простонал я. – Еще немного посплю.

Мир снова сузился до размеров тесной, серой коробки. Туда я и отправился – в свою коробку. То есть, на «мансарду». Ведь так и ничего и не поменялось. Да и почему тут должно было что-то поменяться, если я так ни к чему и не прикасался. Ох, как я теперь жалел об этом. А, впрочем…

Я протиснулся за шкаф, забрался на кровать, замотался во все, что там было, и попытался согреться. Мне стала представляться прыщавая физиономия Евгения, который жалобно плакал. Чтобы откупиться, предлагал девчонкам варенье и винцо. Только чтобы не насиловали. Я хоть не плакал. Это было невыносимо. Скверно, ничтожно, смехотворно. И фатально непоправимо. При всей своей «исключительности» я никогда не смогу объяснить Наталье того, что произошло со мной ночью.

Все было проделано словно нарочито грубо, расчетливо. Чтобы эдак побольше насвинячить. И, вместе с тем, бессмысленно. Что мне оставалось: обдумывать идею о том, чтобы иметь всех женщин, а любить одну-единственную?.. Я, которого еще недавно распирало от идиотской самоуверенности и мужской гордости. Я, который уже воображал себя «женатым человеком»…

Не могло быть и речи не только о «входе», но и о «выходе». Об этом было нечего и думать. Я заснул в полном отчаянии.

Мне приснилось, что вдруг нашлись мои когда-то пропавшие тетради. Те самые детские интимные записки-дневники, пропавшие после дня рождения. И сон был необычайно явственный, приятный. Как это могло быть только во сне, тетради одновременно казались то обыкновенной бумагой, то экраном какого-то экзотического компьютера, на котором промелькивали целые сюжеты. Я принялся просматривать эти странные записи с жадным интересом, как будто мог узнавать из них что-то совершенно новое, удивительное. Что это было?.. Сколько ни напрягался потом, проснувшись, конечно, не вспомнилось ничего конкретного.

Я все еще находился в разваленном состоянии. А тут еще Кира пристала с расспросами, какие у меня соображения по поводу захоронения маминого праха. Когда я планирую отправиться по этим делам и так далее?

В самом деле, еще надо было ехать за урной в крематорий. К тому же нужны деньги на плиту, на место в колумбарии.

Господи, да мне казалось, что с тех пор прошло сто лет. Разве теперь это так важно? Но, оказывается, «дела» оставались… Неужели нельзя обсудить это как-нибудь потом?

Как я прекрасно помнил, мама, ненавидевшая и боявшаяся этих кладбищ и колумбариев, как-то обмолвилась, что в случае смерти хотела бы, чтобы ее пепел развеяли где-нибудь на природе – над хорошей местностью, над полем, рекой, лесами…

– Разве это по-христиански? – ужаснулась Кира.

– А жечь – по-христиански, – проворчал я. – Да и причем тут вообще «христианство»?

Но Кира продолжала приставать. Мерзостно ныла, что, как бы там ни было, не такое это дело, чтобы откладывать. Хотя бы деньги, чтобы заказать плиту нужны, верно? Она сама бы и съездила – получила, заказала, оформила как положено. Но «у них-то» денежек совершенно нету. То есть, недвусмысленно намекала, чтобы я дал из тех денег, что остались от мамы.

– Сколько нужно? – кивнул я.

Если я получу призовые деньги, мне, слава богу, беспокоиться не о чем.

Кира долго жалась-мялась. В конце концов, сказала: столько-то. Я дал. Она ужасно обрадовалась. И тут же свернула неприятную тему. Ванда презрительно поморщилась.

– Если ты не возражаешь, Сереженька, – заискивающе попросила Кира, – мы у тебя хоть немножко приберемся. Ничего не будем трогать. Упаси Боже. Только немножко повытаскаем пыль. Нельзя же так!

– Чего уж там! – махнул я рукой.

Теперь мне это действительно было все равно. Кира кивнула Ванде, и обе рьяно взялись за уборку.

Я же заперся у себя в «кабинете», включил компьютер и пролистал мой реальный секретный «XXXXXX» -архив. То есть, все о Наталье, что я добывал несколько лет посредством слежки. Ничего, кроме неуютного чувства. Тогда я сделал то, что давным-давно собирался сделать. Хладнокровно, как-то автоматически, я уничтожил все дочиста.

Но не ощутил особого облегчения. В какой-то момент мелькнуло сожаление, сжалось сердце. Как будто терял что-то очень дорогое. Словно, лишившись записок, я терял и Наталью. А что мне было с ними сделать? Показать ей?!

Что сделано, то сделано. Теперь не объяснишь и не расскажешь ей, для чего все это было надо.

А как стереть то, что застряло в памяти?

Вдруг я вспомнил о последнем мамином письме, о котором накануне говорила Наталья. Якобы находившемся у Никиты.

Я обязан был выяснить, что это за история с письмом. Что еще за послание такое? Откуда оно у него? И я отправился к Никите.

Перебегая под дождем от подъезда к подъезду, я с удовольствием вдохнул полной грудью промозглый осенний ветер. Дождевая вода била брызгами из водосточных труб. Оглянулся, окинул взглядом наш громадный дом. Все окна смотрели одинаково слепо и тускло. Я до сих пор не знал, где расположился новый офис.

Бог знает сколько торчал перед дверью Никиты. Пока тот дотащился, открыл. Со странным ощущением смотрел на пыльную, как бы никогда не отпиравшуюся дверь с №19. Пристальный дверной «глазок». Я словно засомневался, за какой из дверей живет папаша Натальи.

На этот раз он закричал из-за двери, я ли это, один ли. Как всякий одинокий старик, явно обрадовался моему приходу.

Я напрямик поинтересовался о письме. Но тут Никита принялся дебильно жевать губами, плюхнулся в кресло с видом конченого маразматика. По крайней мере, значительно большим, чем был на самом деле. Хотя выглядел сегодня совсем неплохо.

Да, было письмо. От «мамочки». Да, заходила к нему. Какие у старика мозги. Живая, конечно. Не мертвая же! А вот что с письмом… Где письмо? Разве он не отдал его мне?

– Мне? – изумился я.

– Ничего не помню. Я должен был тебе его передать. Кому же еще, Сереженька?

– Вы меня спрашиваете?

Никита задумался.

– Может, поищете?

Послушно поднявшись, он действительно некоторое время рылся в ящиках.

– Да уж Наталья искала! – вдруг он хлопнул себя по лбу. – Конечно!.. Значит, оно было для нее! Стало быть, она его взяла…

– Глупости, – твердо сказал я, – она его не брала.

– Не брала? – Он задумчиво пожевал губами. – Очень странно. Тебе не кажется, Сереженька?

– А что было в письме?

– Длинное письмо. Такое трогательное. Последнее письмо! Не знаю, можно ли говорить. В письме о том, что перед смертью мамочки Наталья ей кое в чем призналась…

– Как – перед смертью? – опешил я. – Вы соображаете, что говорите? После смерти она это письмо, что ли, писала?! Бред какой-то!..

– Ну да, бред, – охотно согласился Никита. – Приходила ко мне, велела передать письмо… Видишь, ничего не соображаю. Я же говорю.

– Постойте!.. Она упоминала… Незадолго до смерти у нее действительно был какой-то особенный разговор с Натальей. Но мне так и не сказала… Не захотела или не успела… Ну же, что там было в этом письме! Где оно?

Однако Никита снова зажевал губами, уселся в кресло и, словно пытаясь что-то безуспешно вспомнить, тупо уставился на меня.

– Может быть, этот взял? – вдруг снова хлопнул себя по лбу. – Как его? В массивных очках…

– Аркадий Ильич?.. А может, Владимир Николаевич? – допытывался я.

– Ну да, в очках…

– С какой стати он бы его взял, это письмо?

– Значит, не брал?

Я чуть не плюнул с досады.

– Она приходила к вам, после того как умерла, что ли? – с горечью и досадой пробормотал я. – Призрак к вам, что ли, приходил?

– Я не говорю, что призрак, – почти с испугом замотал головой он. – Но ужасно, знаешь, выглядела. И вся в синяках, каких-то трубках. Куталась в тряпки.

Тут мне пришло в голову, что письмо могло быть написано значительно раньше. И письмо лежало, лежало у него, пока он его кому-то не отдал…

Больше от него ничего нельзя было добиться.

Я подошел к окну. Голова продолжала болеть. Дожди, осень… Вдоль набережной колыхались желтые тополя. А по набережной неслись редкие автомобили.

– А насчет машины? – спросил я. – Это вы, по крайней мере, помните?

– Что же ты меня совсем сумасшедшим считаешь? – обиделся он.

– Я подумал… Я куплю.

Никита одобрительно закивал, а я принялся деловито, хотя и сбивчиво, объяснять, какими финансами располагаю. Чтобы он чего доброго не подумал, что я торгуюсь. (О призовых деньгах я, конечно, не стал ничего говорить. Вот будут они у меня в кармане – тогда другое дело.)

– Деньги не главное, – покладисто сказал он. – Считай, договорились.

– Только уж вы ее больше никому не продавайте, – попросил я.

– Ни в коем случае! Считай, она уже твоя.

Мы помолчали.

– Ты ее, наверное, уж и перекрасить задумал? – вздохнул Никита.

– А вы против?

– Что уж теперь…

– Вообще-то, – сказал я, – хорошо бы на нее посмотреть.

– Зачем, Сереженька? – искренне удивился Никита. – Я же тебе все отлично описал. Отдашь деньги, а я тебе – ключи от машины и от бокса в гараже.

Вспомнив о его мнительности, я не стал настаивать.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда завтра принесу.

– А насчет машины я тебе все сам покажу и объясню. Там есть кое-какие особенности управления. Экзотические, элегантные, старинные системы. Рычажок переключения скоростей сбоку на руле. Направо вниз – первая! Налево вниз – вторая! Направо вверх – третья! Налево вверх – задняя! Педали: сцепление, тормоз, газ. Педаль тормоза широкая, тяжелая, массивная, как в танке. А ручник расположен под сиденьем слева. Замечательный рычаг, с красной кнопкой-фиксатором на конце!.. Будешь в моем авто Наталью катать, – захихикал он. – Ну и катай себе на здоровье. Я рад. Отлично.

Что я мог ему на это возразить?

– Знаешь, – вдруг прошептал Никита, – я тебе скажу… что там было. В мамочкином письме. Про тебя и про Наталью.

– Глупости! – смутился я.

– Ну да, ужасные глупости. А вот ты послушай, – лукаво прищурившись, продолжал он. – Твоя мамочка пишет, что Наталья рассказала об одном случае. Все равно что исповедь. Она была на смертном одре, верно? Так вот Наталья рассказала, что, когда танцевала с тобой на дне рождения, ты нарочно прижался к ней. Хотел самоутвердиться. Чтобы она почувствовала, что ты созрел. И она очень хорошо это почувствовала…

– Не может быть!

– Не в этом дело, Сереженька! А в том, что Наталья призналась твоей мамочке, как самой близкой подруге, что тоже испытывает к тебе настоящие чувства. Ты взрослый человек. Я могу тебе сказать. До того настоящие, что в том танце буквально испытала все-все. Одним словом, кончила.

– Вы с ума сошли!

– Обычные женские разговоры. Она, кажется, считала себя виноватой, испорченной, развращенной, хотела повиниться. Влюблена, мечтает о тебе, хочет тебя. Но мамочка отлично все поняла. Сказала, что была бы только рада, если такая чудесная женщина, как Наталья, будет рядом с ее любимым сыночком… А моя испорченная дочь обрадовалась, стала уверять, что будет счастлива быть с мальчиком, сделать из него мужчину. А уж потом… пусть бы, может быть, он ушел к другой. А у нее, может быть, ребеночек остался…

– Почему же вы сразу не передали это письмо мне? – в отчаянии вскричал я. – Оно предназначалось мне!

– Я собирался, собирался, – развел руками он, виновато моргая.

Несомненно: удивительное письмо существовало!

Но куда он мог его подевать?

– Кому вы отдали письмо? Как вы посмели отдать его кому-то, ведь оно мое? – расстроено повторял я. – Вы сказали, что это был Владимир Николаевич или Аркадий Ильич?

– И оба в массивных роговых очках! – глубокомысленно подняв палец, заметил Никита.

– Кто же из них?

– Нет, я не отдал! – заявил он. – Я же не сумасшедший. Нашелся, что ответить. Так и сказал: нет никакого письма, потерялось!.. О, ты меня, Сереженька, плохо знаешь, – продолжал он. – Я очень хорошо разбираюсь в людях. И я очень осторожный человек. Поверь, у меня есть на то причины.

– А Наталье – рассказали, что в письме?

– Ни в коем случае! Ведь она ужасно, ужасно стыдливая, моя Наталья. Моя бедная, несчастная, одинокая девочка…

Никита принялся рассказывать о детстве Натальи. О давних семейных делах. Когда Марго ушла от любимого папочки к другому мужчине, девочка была дико травмирована.

Я слушал его, стараясь не смотреть в глаза.

Маленькая Наталья ужасно страдала без папы. Тосковала, безумно тянулась к нему. Однажды после долгих месяцев или лет разлуки, пришла (вырвалась) навестить «папусика». Удивительная перемена. Уже оформилась, как девушка. Груди, ноги, зад. В рассказе Никиты появилась странная, почти похабная интонация.

– Всегда была ласковым ребенком. Так сказать шаловливым. И все в одном направлении… Между прочим любимые книги «Энциклопедия Секса» и «Кама-сутра». Таскала из папиной библиотеки…

В общем, все чаще наведывалась в гости. Так тянуло к «папусику». Может быть, больше некуда было идти, бедняжке. Такая доверчивая, странная… Частенько оставалась на ночь. И все капризничала, чтобы непременно спать на маминой кровати. Не мог же он ей отказать! Явно провоцировала. Неосознанно, конечно. Просто развлекалась. Однажды разделась, легла, Никита даже немножко распалился, а она вдруг убежала. Но очень скоро вернулась…

А мать любила и ненавидела. Ужасно ссорились. Марго не запрещала навещать его. Скорее, наоборот. Может быть, этот новый «папа», хоть и в замаскированной форме, был недоволен, что девочка предпочитает общество родного отца, а не его. Марго была заинтересована отправить дочку подальше от своего любовника, который, возможно, засматривался на созревавшую девушку. Может быть, поэтому, в конце концов, вернулась? Сумасбродная, как известно, вдруг решила бросить любовника и жить с первым мужем.

– Женщина предательница по своей природе, – заявил Никита. – Еще девочкой, «изменяет» своему отцу. Только потому, что он не может дать ей того самого, что ей вдруг так становится нужно.

А изменяя однажды, и потом не останавливается. Это неизбежно. Изменяет дружку, ради жениха, а потом – мужу ради любовника. А если не ради любовника, то ради ребенка. Ребенок ей дороже десяти мужей. Особенно сыночек. Какой муж этого не почувствует!

Взять хоть Наталью! Уж как любила папу! Настоящей любовью. Самозабвенно. Всем детским сердечком. И вот после стольких счастливых лет с «миленьким папусиком» вероломно бросила его ради другого мужчины – первого встречного.

– Ради Максика, – уточнил он.

– А мужчины? – прервал я Никиту. – Разве и про них нельзя сказать то же самое? Разве мальчики не бросают матерей ради подружек, и так далее?

– О-о, – засмеялся тот, удивляясь моей несообразительности, – это совершенно другое дело! Матери сами отталкивают сыновей, как только они достигают определенного возраста! Разве неясно?.. Беззаветно влюбленные маленькие мальчики-мужчины. Сначала ласкают их, как можно ласкать лишь любовников, а потом – отталкивают!.. Это еще раз доказывает, что женщины предают нас, мужчин, еще и в раннем детстве!

Наверное, он был прав. При всем своем маразме. Не знаю.

– Потом появился негодяй Максик! – снова выкрикнул Никита. На этот весьма злобно. – А уж какого влюбленного разыгрывал! Сразу на него набросилась. Что, спрашивается, нашла в нем? Могу представить, как моя прыщавая, начитавшаяся порнографических романов дурочка, грезящая о любви, старалась предстать перед ним чертовкой-нимфеткой!

Сначала он хотел стереть Макса в порошок. У него для этого, конечно, были все основания и возможности. Несовершеннолетняя, школьница. Совратил, забрал девочку. Практически похитил. Но красавчик обаял и Марго. А уж когда Наталья призналась, что беременна, пришлось, скрепя сердце, отдать ее Максику. Кто захочет ломать жизнь собственной дочери, даже если она…

– Что ж, пощадил я его, – развел руками Никита. – А он потом еще и недоволен остался!

Тут он надолго замолчал и, насупившись, смотрел в пол.

– Что же дальше? – спросил я.

– Ничего особенного, – проворчал он. – С виду зажили по-прежнему… Однако с Марго началось неладное. Во-первых, люто возненавидела бывшего любовника. Хоть тот – человек более, чем достойный, – заметил он. – Несмотря на все произошедшее, я из одной любви к объективности должен признать. Увы, в многих отношениях лучше меня… Во-вторых, Марго сделалась мрачной, подавленной. Вся наша жизнь была отравлена какой-то черной подозрительностью… Я пытался выяснить, в чем дело, – Марго молчала, как мертвая. А в конце концов закатила мне эту ужасную сцену!.. – Ты только подумай, Сереженька, – завздыхал он, смахивая слезу за слезой, – выдумала, что на мне грех кровосмешения!.. Ты знаешь, что это означает, Сереженька?

– Знаю.

– Якобы я владел ею. А она, бедняжка, оцепеневшая, в шоке, не смела пошевельнуться. Якобы, прекрасно понимал, что она не будет сопротивляться – от стыда и робости…

Я сам оцепенел от этих слов.

– А если бы такое и случилось… – совершенно неожиданно вывел Никита, – небо, наверное, на землю не рухнуло! С философской точки зрения это чистая условность, верно? Грех? Нравственность? Кровосмешение? Все условности! Как молодой философ, ты понимаешь. Кроме пресловутой гемофилии, никаких реальных противопоказаний… Да ведь мы бы с ней и не стали детей заводить! Кстати, некие ветхозаветные персонажи этим тоже грешили. Ты, Сереженька, почитай, почитай: дочки, при полном отсутствии женихов, напоили допьяна родного отца, потом вошли к нему, сонному, и так далее. Не по причине нравственного разложения и испорченности, а в целях продолжения рода! Иначе бы целый народ пресекся!..

Я только головой качал.

– Откуда, спрашивается, Марго могла узнать? – хмыкнул Никита. – Дочка наябеднича? Ни в коем случае. Из нее слова не вытянуть. Стало быть, одни глупые подозрения и ревность! Другое дело, если бы меня замучила совесть, сам повинился, каялся, плакал… О да, ее это, наверное, могло бы подкосить… А тут еще этот трагический пожар. Заживо сгорел человек. Говорят, сама не захотела выйти из огня? Искала мучительной смерти? Дураки или интриганы говорят! Пусть разведут огонь у себя под задницей и попробуют каково!

Никита схватился за лекарства. Разве он мог желать чего-то подобного? Разве не понимал, что из этого может выйти?

– Вот я тебе, Сереженька, мальчик мой, все объясню, – принялся хныкать он, – буквально опишу свои отцовские чувства. Ты поймешь, у тебя есть чувства… Что происходит в душе у мужчины, которого предала жена? Я понял женскую сущность, и уже не мог желать многого. Как полмира отрезали… Но кое-что у меня оставалось. Это малое дорого стоит! Появился смысл и новое счастье жизни. Любовь дочери! Этого маленького, пушистого комочка. Первая, безраздельная, еще не отравленная изменой любовь и верность маленькой женщины. Я снова стал счастливым. Отец и дочь. Уникальный союз мужчины и женщины! Это похоже на супружество. Но совершенно особое супружество. В кавычках. Оно абсолютно надежно. Оно заканчивается не смертью или изменой одного из супругов. Но оно просто исчезает, когда «супруга» становится взрослой. Я совершенно это понял, смирился с неизбежным. В такой драматической предопределенности своя прелесть. Когда-нибудь все должно кончиться, верно?.. То есть, я, по крайней мере, более или менее точно знал границы, в которых мне отведено мое нерушимое счастье. Все это время мог чувствовать себя абсолютно спокоен и в полной безопасности. Упиваться своим чудесным счастьем…

Никита говорил все тише, повторялся. Его речь превратилась в бормотание. Наконец он закрыл глаза и умолк. Отключился?

Я не понимал, кто передо мной – сумасшедший, негодяй? Или просто несчастный старик. В его исповеди (как иначе это можно назвать!) содержалось что-то болезненное, невыносимо щемящее. Я уже готов был пожалеть его, как он неожиданно выпалил:

– Ты хочешь с ней жить!

Я поднялся, чтобы уйти, но он схватил меня за руку.

– А ты знаешь, где она сейчас?

– На работе.

– А вот и нет! У любовника!

Мне показалось, что в лицо подул раскаленный ветер. Откуда было взяться этому ветру, если за окном стояла промозглая осень?

– Может быть, – снова затараторил Никита, – она его совсем не любит, но у них от-но-ше-ния. Может, ей чего от него нужно. Очень богатый, сильный. О!.. И он от нее без ума. Не думаю, что замуж. Он и женат.

– Что-что? – пробормотал я.

– Ш-ш-ш!

Никита замахал на меня руками, словно я поднял бог знает какой шум. При этом он прикладывал палец к губам и почему-то тыкал им в глухую стену, воздвигнутую после пожара и за которой находилась часть квартиры, когда-то принадлежавшая его семье.

– Не хочу, чтобы там услышали! – шептал он и тянул меня ближе. – Там, ты знаешь, очень неприятное соседство!

Я ничего не понимал.

– Какое еще соседство?

– Опасное. Никогда не шутят. То есть всегда шутят. А сами опасны, как змеи или скорпионы… Но я-то никого не боюсь! Всегда начеку. Еще отец научил всем защитным штукам… – Никита похлопал себя по груди и по карманам плаща. – Без бронежилета никогда не выхожу. И оружие всегда при себе!

– Оружие? – и вовсе изумился я.

– Конечно! Три пистолета, три прекрасных и очень удобных дамских браунинга. Два никелированных, а один вороненый… В этом кармане!.. В этом!.. И в этом!..

Я был уверен, что он шутит. Но он действительно чуть-чуть вытащил из кармана, показал затвор пистолета, и тут же сунул пистолет обратно. Я восторженно кивнул.

– Чем же… это соседство опасно?

– Хе-хе! Ты думаешь, ты большой. А ты еще очень маленький!.. Есть много вещей, которые тебе еще неведомы. Но они могут изменить всю твою жизнь. Я уже говорил: это давнишние истории. Но они еще не закончены! Отнюдь, нет!

Никита принялся объяснять мне о каких-то махинациях столетней давности. Эти фантастические сплетни и слухи я слышал с детства. О некоем «золотом деле» в среде высокопоставленных армейских чинов. Присвоении, хищении трофейных ценностей, «партизанского» и «эсэсовского» золота, драгоценных камней. Практически все участники и свидетели тех событий давным-давно поумирали. Даже отважные военные герои, будучи глубокими стариками, до смерти хранили молчание, тряслись от страха, глубоко законспирировавшись, опасаясь издать хотя бы в бреду один лишний звук. Со слов Никиты выходило, что в этом деле были замешаны не только муж Цили трофейщик Николай Васильевич на пару с отцом Никиты, но даже он сам… Старик подозревал вокруг себя какую-то возню и интриги спецслужб, которые, якобы, и теперь ведут розыск кладов.

– Вот и Максик, и Максик туда же! – злобно хихикал он. – Я его сразу раскусил. Я сразу догадался, к чему подбирается. А Наталья для него – удобная зацепка. Убить меня пытался. Но не вышло!..

Слушая его, я подумал, что, скорее всего, и вся идея с покупкой коллекционным авто ни к чему не приведет. Может быть, его вообще не существует – этого мифического автомобиля. Даже если бы он и существовал, стоял в «секретном боксе», законсервированный, в «маслице», разве имело какой-то смысл вести переговоры о его продаже с таким умственно поврежденным владельцем?.. Впрочем, кто из нас двоих был больше поврежден, если я сидел и с раскалывавшейся головой слушал весь этот маразматический бред?

Вспомнил о «делах» – и расстроенный поплелся домой.

Вернувшись, обнаружил, кроме Киры с Вандой, еще и дедушку с бабушкой. На даче стало холодно, печку топить не было сил, дома все было не устроено, вот они, не без подачи Киры, решили кое-как приползти, пожить у нас, поддержать меня морально. Старики не сомневались, что я нуждаюсь в опеке. Какая чушь! Скорее уж в опеке нуждались они сами… Все как раз уселись обедать, и Циля, конечно, вместе со всеми. За столом стоял оживленный галдеж. Разговор мне не понравился. Все наперебой вспоминали и, перебивая, стараясь перекричать друг друга, пересказывали случаи из моего детства. То, о чем я уже слышал по миллиону раз и отчего уже хотелось лезть на стену. Как я потянул за электрошнур, свисавший со шкафа, и меня чуть пришиб не стоявший на шкафу утюг. До сих пор сохранилась проломленная паркетина. Как я чуть не свалился в кипящий чан с какой-то патокой. Как до истерики испугался родного дедушку, наряженного Дедом Морозом. Как приклеил себе клеем оттопыренные уши и меня пришлось среди ночи вести в больницу. Как хрюкал от удовольствия, когда меня запускали голышом под одеяло в свежую постель. Как я любил собираться «в путешествие»: тщательно укладывал в чемодан свои игрушки, вещи. С такой серьезностью и убежденность, словно действительно впереди было дальнее-дальнее странствие…

Припомнили даже обстоятельства того, как маме подошло время меня рожать. Причем это вспоминали исключительно со слов мамы (она сама рассказывала со своим обычным юмором), так как в тот момент отец как раз находился на сборах в летних военных лагерях, а дедушка, бабушка и Кира по каким-то очень удачным бесплатным путевкам в профсоюзном санатории. Как невозможно было дозвониться до роддома, и единственное, что удалось маме это позвать дядю Гену, который, к несчастью был с похмелья и с большим трудом ориентировался. Поддерживаемая похмельным дядей Геной, мама вышла из дома. Они пытались поймать машину, но и такси и частники (обычное дело) отказывались везти беременную, опасаясь неприятностей. Когда же наконец нашелся добрый человек, то в ближайшем роддоме начали орать, что привезли не туда, не по месту жительства (хотя, казалось бы, все инструкции и элементарный здравый смысл говорили об их святом долге немедленно принять роженицу), велели ждать, пока они получат инструкции от начальства. Мама часа два сидела в коридоре, пока дядя Гена, придя в себя, и отчетливо сообразив, что происходит, пригрозил дежурной медсестре, что если мамой не займутся, он позаботится о том, чтобы не только дежурная, но и весь персонал, включая мужчину-заведующего, почувствовали себя беременными и начали рожать. Те перепугались, в ответ пригрозили вызвать милицию, но мамой занялись. В общем, складывалось впечатление, что вся бюрократическая система воспротивилась рождению этого чудесного ребенка, а дядю Гену после этого я, кстати, вполне мог считать своим «крестным»…

Я был рад, что Наталья на работе. А тут еще эти воспоминания о моем детстве! Все равно что рассматривать фотографии голенького младенца. Я должен был безропотно терпеть. Ну что еще неприятнее, вскоре разговор перевели на «святую мученицу» – на маму. Принялись вспоминать, как она страдала, какие переживала несправедливости от судьбы и как мужественно, весело старалась все переносить.

После обеда мне сделалось значительно хуже. Стошнило в туалете. Но я еще старался бодриться и не подавать виду, что мне не по себе. Кира, конечно, чуть что стала бы пенять мне на мою вчерашнюю разнузданность. Да еще бы дедушка с бабушкой подключились.

Я старался как-то справиться с растерянностью. У меня было важное дело. Об этом просто необходимо было побеспокоиться. Мой денежный приз в Интернет-шоу… Я должен был связаться с организаторами по Интернету. Но я не собирался с ума сходить из-за этих денег. В любом случае, когда они все-таки окажутся у меня в кармане, я буду чувствовать себя гораздо увереннее. Глупо было бы это отрицать.

Закрывшись в «мансарде», я принялся возиться с телефонным кабелем, подсоединил его к своему старенькому компьютеру, чтобы получить доступ в Интернет. Наконец, кое-как вошел в сеть. Несмотря на головную боль, мне удалось разыскать там все, что относилось к «абсолютному искусству» и тому Интернет-шоу, в котором мы участвовали у Луизы. Как и полагалось по условиям шоу, я послал запрос относительно обещанного денежного приза. В этот момент я абсолютно ни на что не рассчитывал. Почувствовал себя дураком, попавшимся на какую-то удочку. Но, как ни странно, действительно получил подтверждение. Они сообщили, что вышлют деньги в течение двух недель после стандартной формальной процедуры. Но, кроме почтового адреса и личного пароля, по которому я должен получить денежный перевод, им требовалась масса разных сведений. Что было, конечно, частью рекламной компании. А впридачу, ответы на какие-то идиотские вопросы, типа «ваши пожелания и предложения относительно дальнейшего». Не отвечать было бы, наверное, невежливо. Плюс, откуда мне было знать, не скажется ли это на получении денег, – вообще у меня не было ни желания, ни терпения теперь всем этим заниматься, впечатывать сведения в анкеты и т. д. Поэтому для начала я лишь сообщил свой почтовый адрес и пароль.

Я удивился: мои все еще сидели за столом и продолжали галдеть. Был ли это обед или уже начался ужин? Да еще в конце стола маячила длинная фигура любителя-аналитика Евгения. Он-то с какой стати затесался среди родственников? Он со вниманием прислушивался к семейным воспоминаниям. Меня передернуло, когда, вдруг оказавшись около меня, он многозначительно усмехнулся и, похлопав меня по плечу, с дурацкой дружеской интимностью и таким же дурацким сочувствием прошептал, что теперь мы с ним, стало быть, «товарищи по несчастью». Это был прозрачный намек на пьяный сексуальный инцидент. Видно, надетая на голову кастрюля его ничему не научила. Самое прискорбное, что мне нечего было ему возразить. Впрочем, на этот раз, как ни странно, он абсолютно не лез со своей всегдашней навязчивостью, не старался самоутвердиться любой ценой. Отсутствовало обычное самомнение, глупое самодовольство, – из-за чего у него и с Всеволодом, не менее тщеславным, выходили эти постоянные конфликты.