Читать книгу "Последний русский. Роман"

Кукарин предлагал присоединиться к настоящему «тайному братству». Он трудился на ниве воссоздания масонских лож с благородными и мистическими принципами в их первоначальном классическом виде. Его цель – сверхнаучное познание мира. Ничего актуальнее, уверял он, быть не может.

Черносвитов, естественно, проповедовал народно-патриотические идеи национального возрождения. Он почему-то был уверен, что именно я способен правильно понять национальную русскую идею, и в принципе сочувствую. Я не стал возражать: в принципе понимаю и сочувствую. Но оговорился, что в данный момент русские пути как таковые интересуют меня не особо сильно. Опять-таки сослался на занятость, необходимость вхождения в курс дел филиала.

Даже хрупкая девушка Варя, затянутая в черную кожу, нашептывала, что состоит в какой-то глубоко законспирированной группировке. Экстремистской, но абсолютно возвышенной. И твердо намерена участвовать в «акциях». Предлагала и меня рекомендовать кому следует. Естественно, со всей вытекающей из этого ответственностью. Я обещал подумать.

В свое время Владимир Николаевич доверительно объяснял мне, что перед нашим филиалом поставлены суперперспективные и ответственные задачи и он намерен выжать из сплоченного и управляемого им коллектива молодых сотрудников максимум пользы. Между тем, в отличие от тех времен, когда компания собиралась на 12-м, групповых мероприятий, в которых участвовала вся компания, давненько не проводилось. Сеансов «абсолютного искусства», фантастических экспериментов с «продленным» сознанием и рукотворными «я-сущностями». Каждый занимался тем, что сам считал нужным или ничем.

Я стал подозревать, что главный проект филиала пробуксовывал или отложен по каким-то другим причинам. Погруженный в какие-то неотложные дела, Владимир Николаевич как будто не находил ни времени, ни желания заниматься своими молодыми подопечными.

Странное дело: я почти уверился, что это, наверное, и есть нормальное и реальное положение вещей. Не требовалось распахивать окно, загребать снег, чтобы убедиться, что он взаправду тает.

* * *

С астрономической точки зрения все действительно соответствовало законам природы. Дни продолжали укорачиваться, а тьма сгущаться. Можно представить, что чувствует та же утка, у которой события в памяти фиксируются не больше, чем на пару суток. Бедная птица не помнит ни весны, ни лета. Она лишь видит, что после темного зимнего утра практически сразу наступает зловеще вечер. Ей, наверное, кажется, что время стремится к нулю. Что наступает конкретный конец света.

К счастью, у людей не утиные мозги. Да и светлое время суток в стенах филиала, благодаря изобилию электрического освещения, могло длиться сколь угодно долго.

Уже давно я стал как все. То есть конце концов мне все-таки выделили рабочее место в офисе – собственный стол. Пришлось переставить туда и компьютер. Но я был спокоен. При желании бы мог вообще не появляться в офисе, а целый день сидеть на кухне или просто проваляться у себя на «мансарде». Но я приходил на работу и уходил с работы строго по расписанию.

Я наблюдал, как мои друзья молодые сотрудники сидят за своими рабочими столами, кратко переговариваются, водят «мышками», щелкают клавишами… Кстати, в последнее время в офисе, кроме наших, появились какие-то новые сотрудники. За рабочими столами сидели какие-то совершенно чужие, неизвестные люди. Бесцветные, серые личности. Кажется, их перевели, подсадили к нам из дальних помещений филиала. У меня не было ни времени, ни желания с ними хотя бы формально познакомиться. Впрочем, они обращали на себя внимания не больше, чем, скажем, манекены в витринах магазинов. Вероятно, я их так же не слишком интересовал.

В офисе я сидел исключительно из-за Натальи. На этот раз я видел ясно: с ней творилось что-то нехорошее. Ее вид не давал мне покоя; я не понимал ее состояния. Печальна, подавлена? Нет, не то слово!.. Я видел, что она чем-то расстроена, выглядит ужасно – ходит, как тень. На себя непохожа. Обеспокоена здоровьем отца? Чего доброго еще и мучается, что Никита забрал у меня деньги за машину, а машину так и зажал… Я-то, конечно, был готов махнуть рукой и на машину, и деньги. Пропади все пропадом, когда она в таком состоянии!

И странно, и как-то жутковато-неприятно: иногда мне казалось, что я нахожу в ней какие-то черты моей мамы.

Я все хотел поговорить с Натальей, но сделать это теперь стало просто невозможно. Застать же у нее в комнате, как это вышло последний раз, не получалось. Дверь запирала, а на мой осторожный стук не отвечала. Напрасно я дежурил, чтобы застать ее перед квартирой Никиты. Она всегда ухитрялась навещать отца как-то так, что мне никак не удавалось ее перехватить. Я просил Всеволода, чтобы тот вызвал ее поговорить, но и это не давало никакого результата. Шарахалась, как от чумы. Сколько в отчаянии ни ломал голову, ничего не мог понять.

В офисе я несколько раз пытался отозвать ее в сторонку, но она лишь виновато и жалобно шептала «нельзя» и сбегала в дальние помещения. Ускользала, как призрак.

Почему нельзя?! Я был готов пойти напролом, но не делал этого, опять-таки опасаясь ее огорчить… Как-то раз, каюсь, действительно, не выдержав, ринулся за ней. Она не пыталась исчезнуть. Но, как нарочно, присела за один из столов, опустив голову, занялась какими-то глупыми бумагами, а я не мог сказать с ней и слова, потому что за соседним столом как раз сидел Владимир Николаевич. Подперев щеку ладонью, Владимир Николаевич задумчиво, неотрывно смотрел на меня сквозь тяжелые очки, за которыми блеснуло что-то вроде любопытства: ну-ка, ну-ка, что из этого будет?

Ничего другого, как развернуться и отправиться восвояси.

Я сидел на кухне. В тарелке манной каши-размазни красиво плавился кусочек желтого сливочного масла. Я намазывал маслом белый хлеб и поглядывал в окно на замерзшую Москва-реку.

Кроме меня, на кухне сидели две женщины – моя детсадовская воспитательница и классная руководительница. Они-то и варили мою «настоящую» размазню, которую, я действительно любил с детства, и заботливо пичкали ею на завтрак. Они знали секрет: чем дольше ее варить, тем она вкуснее. Пока не приобретет вкус и цвет топленого молока. Поэтому, вставая пораньше, начинали варить, по очереди перемешивали, и когда я появлялся на кухне, каша уже дожидалась меня.

Я не обращал на них внимания. Обе считали меня испорченным ребенком. Воспитательница за то, что во время тихого часа я баловался, а классная – за утопленный в чае сырок Сильвестра. Они привычно ворчали. Вроде того, что мне нужно следить за своим поведением, постараться стать «хорошим мальчиком».

Тут мое ухо уловило странный поворот темы.

Оказывается, только теперь теткам стало ясно, что бедный ребенок (то есть я) не виноват в своих дурных наклонностях. Можно было ждать еще и не такой испорченности. Учитывая, как изощренно-бессовестно меня с самых младых ногтей «соблазняли и развращали».

– Теперь-то, – бурчали они, – эта нехорошая история всплывала наружу. Начальство разберется. Настоящую виновницу разоблачат, выведут на чистую воду. Вполне возможно, не ограничатся одним общественным порицанием!

Манная каша чуть не полезла из меня назад, когда я, наконец, понял, о чем они кудахчут. «Виновница»?!

Не удивительно, что все это время Наталья ходила, как в воду опущенная. Речь шла именно о ней. То есть о том, что именно она тайно соблазняла и развращала меня с самого детства.

Тетки смотрели на меня сочувственно. Как на ребенка, который не понимает, что происходит.

– Конечно, он уже совершеннолетний и все такое… Но с нравственной, педагогической точки зрения, закрыть глаза на это невозможно! Тогда, то есть на тот момент, когда он был ребенок, не был совершеннолетним и, следовательно, ситуация отвратительная, дурно пахнущая!.. Это так или иначе обязано быть самым строгим образом расследовано и осуждено!..

В своем настырном стремлении покопаться в чужом белье, тетки явно заговаривались.

– Бред! – воскликнул я. – В любом случае это абсолютно никого не касается, и никакое начальство тут не при чем. Если бы это было и так, то кому какое, собственно, может быть до этого дело?

Тогда мне, наивному, было объяснено, что в том-то и штука, что дело приняло огласку и официальный оборот. В филиал и в само ведомство поступил некий «компромат».

– Еще одно дурацкое, навязчивое слово! – заметил я. – Какой еще компромат?

– Заявление Цили, – объяснили мне.

Якобы незадолго до отхода в мир иной, старуха, окончательно выжившая из ума, но еще не разучившаяся водить пером по бумаге, зажав его в своей исковерканной артритом клешенке, успела накарябать «официальное обращение» к начальству. Причем с него были сняты копии и адресованы в различные инстанции. Не только Владимиру Николаевичу, но и самому Аркадию Ильичу. В ее глазах они являлись не только представителями власти, но даже богоравными существами.

Тетки продолжали сочувственно трясти головами. Вот, дескать, как нашему Владимиру Николаевичу это не неприятно, а придется это дело разбирать. В подчиненном ему коллективе случилась такая неприглядная история! Сам-то он, добрейший человек, якобы готов просто посмеяться над старушечьими каракулями, но поскольку это официальное обращение, то они действительно требуют официального разбирательства. Просто так замять нельзя. У него у самого могли выйти неприятности. Поэтому он вынужден лично заняться рассмотрением всех обстоятельств, а также решить, как именно «отреагировать».

По их словам, несмотря на шизофреническую форму, «обращение» было снабжено самой красноречивой «фактурой». То есть, по сути, являлось стопроцентным доносом.

Между тем Владимир Николаевич сразу принял мудрое, практически соломоново решение.

– Какое?

– Чтобы с минимальными последствиями выйти из скандала, необходимо организовать собственное расследование. В виде эдакого внутреннего разбирательства. В своем коллективе. А затем провести своеобразный товарищеский суд. Общественный, открытый…

– Общественный суд?! – изумился я.

В кухню вошла Кира и с интересом наблюдала за происходившим.

– Кира! – машинально бросился я к ней за поддержкой. – Ты хоть скажи, какая это чепуха!

– Ну, не знаю, – поморщилась Кира, – я лично всегда за Натальей замечала. И могу засвидетельствовать…

Кроме нее и теток, на кухне стали собираться к «ленчу» все наши. Явно уже были в курсе происходящего. Но из приличия и деликатности старались сделать отсутствующие физиономии: мол, ничего не знаем и не интересуемся. Это, однако, выглядело еще обиднее и неприятнее. До того, что, не имея никакого желания ни слушать, ни тем более вовлекаться в обсуждения, я бросил манную кашу и поспешил вон из кухни.

Как я теперь посмотрю в глаза Наталье? Не то что боялся встречи. Но что ей сказать, предпринять? Выяснять, обсуждать что-то глупо. А что если она спросит моего мнения, обратится за советом? Я не буду знать, что делать…

Однако она и не думала заговаривать со мной, продолжала меня избегать. Вообще с этого момента вокруг меня словно образовался странный вакуум. Хотя, конечно, все явно были в курсе. Но теперь как воды в рот набрали. Даже тетки заткнулись, не вязались ко мне. Я, естественно, тоже молчал. А что говорить? С кем? Кому что объяснять или доказывать?.. Но этот заговор молчания, опять-таки, оказался тягостнее и неприятнее, чем если бы пришлось в открытую отвечать на дурацкие вопросы, пресекать попытки доброжелателей поговорить «по душам».

В то же время «официальное» разбирательство действительно началось и шло полным ходом. Садясь за компьютер, я ежедневно находил на доске объявлений косвенную информацию, а также прямые подтверждения тому, что некое дело не только не спущено на тормозах, а наоборот, обрастало новыми обстоятельствами.

Например, сообщалось, что Евгений, как наш местный психолог-аналитик, уже вызвался разобраться в «известной» конфликтной ситуации. Владимир Николаевич одобрил, и «добровольному помощнику» было поручено произвести полное расследование. Более того, официально назначил его общественным дознавателем, а сотрудников призвал оказывать ему всяческую помощь. Каждый, кто мог сообщить по данному вопросу нечто важное, приглашался к сотрудничеству – на условиях сохранении полной конфиденциальности.

Я, конечно, выходил из себя, но что я мог предпринять? Евгений, словно нюхом чуя мое появление, тут же скрывался где-то в самых дальних, неизвестных мне помещениях филиала. И это тоже было странно. Я видел его лишь мелькавшим за спинами каких-то незнакомых людей. Физиономию, однако, можно было хорошо рассмотреть. Как всегда лоснилась самодовольством и всезнайством… Вот только попадись мне этот «добровольный помощник»! Уж я-то окажу ему «помощь» пустым мешком по голове! А я-то, дурак, еще защищал его от Всеволода, который давно рвался разобраться с ним радикально…

Судя по всему, именно Евгений составлял регулярные сводки о ходе внутреннего разбирательства-расследования. Невероятная дотошность и въедливость. Каждая новая информация била все предыдущие рекорды идиотизма. К примеру, предлагалось первым делом отправить «документ» (то есть донос старухи) на графологическую и лингвистическую экспертизу. Соответствующую компьютерную поддержку должен был оказать Сильвестр.

Однако перлом пакостной изобретательности стало обращение Евгения ко мне самому. Я получил «официальное» послание по электронной почте, в котором тот прямо предлагал, чтобы и я тоже, если у меня появится такое желание, сообщил обо всем, что касается известного дела.

Когда бы ни было так гадко, в пору было бы расхохотаться!

По-своему изумительны были приведенные им доводы, которые должны были побудить меня к «сотрудничеству». Во-первых, это позволит провести расследование в максимально сжатые сроки. Во-вторых, сведения, сообщенные мной самим, позволят без искажений и ложных толкований воспроизвести ситуацию в целом, а, следовательно, морально-нравственная оценка этой истории будет максимально объективной и справедливой. В конце концов, из моих собственных «дневников» и так известно практически все. Следовательно, не произойдет ничего особенно страшного, если для полноты картины я прибавлю еще какую-нибудь малость, каких-нибудь две-три красноречивые детали.

Во втором послании, наподобие лирического отступления, наш доморощенный психолог убеждал меня, что служба службой, а дружба дружбой. То есть приятельские отношения между нами для него по-прежнему превыше всего. (С чего он взял, что между нами были какие-то приятельские отношения?!) Что он отлично понимает мои чувства – самые тонкие психологические переживания. Понимает, как важны для меня отношения с Натальей и так далее.

«Если бы ты, Сереженька, – писал он, – мог проанализировать ситуацию с психологической точки зрения, – так, как способен это сделать я, ты бы увидел с кристальной ясностью, что некие твои недоброжелатели, которые у тебя, несомненно, имеются, чрезвычайно удружили тебе этим неожиданным расследованием. Сослужили отличную службу. Если покойная старуха рассчитывала напакостить, то все можно обернуть к твоей абсолютной выгоде!..

Евгений дружески и от чистого сердца советовал написать на Наталью самый что ни на есть беззастенчивый донос, в котором мне следовало изложить не столько, что между ней и мной было, сколько, о чем я мечтаю, – но под видом, того, что это между нами уже произошло… Это, по его мнению, стало бы блестящим психологическим ходом! Как ни парадоксально, вопиющая клевета должна была меня с ней сблизить, соединить публично, то есть в общественном мнении, то есть уже неразрывно… О, как это неглупо и как тонко!..

– Ей уже некуда будет деваться! – объяснял он свой план. – Все думают, что вы еще не были окончательно близки. А ты заяви – что были! Это совершенно поменяет ситуацию. Все будут думать, что ты с ней живешь. И ей, соответственно, не останется ничего другого, как принять ситуацию как есть. А уж если ты сделаешь это эдак простодушно, искренне, с чувством, то она, конечно, захочет быть со мной, несмотря ни на что. И действительно станет с тобой жить…

Все это было такой странной смесью идиотизма и здравых рассуждений, что я только головой покачал. Конечно, им и в голову не могло прийти, что мы уже были близки! Но злая ирония заключалась в том, что, хотя я, естественно, не собирался идти ни на какое «сотрудничество», этот совет запал мне в голову, как нечто почти приемлемое. То есть вдохнул в меня что-то вроде надежды и оптимизма. А что если и правда эта ложь нас соединит?..

Но в одном Евгений был определенно прав. После того как мой «XXXXXX» оказался в сети, сделался всеобщим достоянием, и тот же Владимир Николаевич успел его пролистать, я в любом случае мог махнуть на все рукой. Чего еще опасаться – какого-то дурацкого «общественного расследования»?

Все равно подло. Все равно гнусно. Я с изумлением обнаружил, что и во Всеволодовой «Супер-Библии» появились новые специфические «материалы».

В них фигурировал ребенок Икс, которого взрослая женщина пыталась превратить в свою сексуальную игрушку. И так и эдак. На семейных праздниках приглашала на танец, прижимала к себе, возбуждала его, но и сама возбуждалась до такой степени, что кончала. Провоцировала, чтобы он подглядывал, следил за ней. Потворствовала этому. И он подглядывал. Например, через вентиляционное отверстие между их комнатами… Неужели, с самого начала знала об этом? Это и было самым пикантным! Ему казалось, что он в нее влюблен, но чувствовал себя величайшим пакостником. А она намеренно демонстрировала ему себя – во всех видах и позах. Утонченная извращенка. О, там, надо думать, было на что посмотреть! Одна эта ее врожденная супергибкость чего стоила. Фантастическая женщина-улитка, женщина-лотос, складывающаяся, свертывающая лепестки и способная услаждать языком самое себя. Его слежка, понятно, обостряло ощущения. И еще похлеще: сама следила за ним. Как он примитивно мастурбировал и прочее, более изобретательное. А затем заводила об этом разговоры. Оба испытывали крайнее возбуждение. Оба сознавали, что совершают что-то невероятное…

Что ж, если бы была такая возможность – свериться со статистикой, – наверное, можно было увидеть, что это не такое уж редкое явление в человеческих биографиях. Мы наблюдаем за кем-то. Кто-то наблюдает за нами. А за всеми наблюдает Господь… А кто же не мечтает подсмотреть и за Ним Самим!..

В действительности, она чувствовала себя ужасно несчастной. Пыталась таким образом заполнить ледяную пустоту в душе. Молилась. Между тем, способы, которые она использовала, чтобы соблазнить и растлить мальчика, были не просто экстравагантными. По-своему уникальные психологические приемы, затрагивающие глубинные уровни его души. С этой целью переодевалась в одежду его матери. Вела себя крайне противоречиво. Привлекала и отталкивала. Иногда ее поведение было до того странным, как будто и сама в конце концов не знала, чего добивается. Как будто ею управляла какая-то посторонняя сила, попеременно – то бес, то Бог.

Затем в «Супер-Библии» появилась версия, что, возможно, взрослая женщина полюбила мальчика, как абсолютно чистого, божественно чистого ангела.

Бог знает, какие мысли приходили ей в голову! Тут еще и нечто мистическое, религиозное подмешалось. Возможно, хотела в конце концов родить от него ребеночка – такого же чистого и прекрасного, маленького Бога. Еще одного Бога. О чем еще желать!..

Но самое вероятное объяснение, что у нее имелись определенные психические отклонения. Тут психиатрия, а не психология. Вопрос сугубо медицинский, а не мораль с нравственностью… Ах, если бы все было так просто! Истинные, глубоко запрятанные мотивы происходящего следует искать в прошлом, в сложных семейных связях, в тайных отношениях. Для полноты картины требуется вывести на сцену некоторых персонажей, которые до настоящего момента старались держаться в тени.

Что все это значило? В данном случае Всеволоду удалось перещеголять даже Евгения…

Но на этом поступление материалов в «Супер-Библию» пресеклось.

Первым делом пришло в голову, что и Всеволод считался отпрыском Владимира Николаевича. Что ж, это много объясняло!

Но больше всего я досадовал на самого себя. «Дружеские» отношения с Владимиром Николаевичем ничему меня не научили. Не смог-таки удержаться от глубоких разговоров, от обсуждения «идей».

Задыхаясь, я бросился разыскивать Всеволода. Не знаю, для чего. С намерением и ему расквасить нос?.. Было во всем этом что-то глупо-бессмысленное. Собственно, Всеволод и раньше не скрывал, что намерен заносить в свою виртуальную книгу все, что его окружает. И меня с моей жизнью в том числе. Но ведь до сих пор он был единственным человеком, с которым я мог поговорить, как с рассудительным, понимающим другом.

Что за наваждение! Вот и Всеволода никак не удавалось найти. Я ждал его в филиале за рабочим столом, но он не появлялся.

Незнакомые новые сотрудники дефилировали между столами, выходили и входили. У меня по-прежнему не было ни времени, ни желания хотя бы формально с ними познакомиться. Особенно теперь – когда обо мне и Наталье затеялось это «общественное» расследование. Не сомневаюсь, в однообразной и скучной казенной атмосфере их немало развлекала эта история! Хотя тоже делали вид, что ничего особенного не происходит, и ко мне не приставали. А может быть, и вправду это им безразлично?.. Я не разговаривал с ними, не сталкивался взглядами. Я был погружен в свои мысли, а они в свои дела.

Стало ясно, что и Всеволод скрывается от меня, как скрывался и Евгений. У меня мутилось в глазах, когда я представлял, как теперь, в эту самую минуту оба сидят где-нибудь, может быть, на пару, отлично спевшись, анализируют мои отношения с Натальей. Да еще под чутким руководством «опекуна» – нашего заботливого и вездесущего Владимира Николаевича… Я уж не знал, кого из этой троицы ненавижу сильнее.

Каково же было мое удивление, когда Соня появилась заплаканная, с известием, что Всеволода, ее молодого супруга, схватили буквально на пороге филиала и, должно быть, увезли на сборный пункт!

Бросились к Владимиру Николаевичу. Тот пообещал все разузнать. Все напряженно ждали. Свирнин с Кукариным с глубокомысленным видом шептались. Еще одно исчезновение?

Но немного погодя Владимир Николаевич сообщил, что «Федора Михайловича» действительно загребли в армию. Компания разволновалась еще больше. Как же так?! Разве у Всеволода не было «брони», или наше серьезное ведомство не способно его защитить?

– А что вы, собственно, всполошились? – как всегда двусмысленно усмехнулся Владимир Николаевич. – Разве кто-нибудь застрахован от службы в армии?.. Разве я не имею право любого из вас обуть в сапоги? Я вас и правда изрядно разбаловал.

– Вы его… сдали? – выдохнул кто-то.

– Отнюдь нет, – покачал головой он. Впрочем, тут же прибавил: – А что, не помешало бы! Чтобы всем задать острастку. Чтобы вы не очень-то расслаблялись.

– Разве мы провинились? Разве мы не стараемся? – подал голос Евгений. – Мы ж аккуратные и дисциплинированные молодые сотрудники!

Владимир Николаевич пощипал-подергал его за румяную щеку.

– Вот и впредь старайтесь! – посоветовал он.

Стало ясно, именно он и сдал Всеволода. Именно для острастки. Чтобы показать свою власть, устроил показную расправу. Мол, и с философской точки зрения боль и страдание – самое радикальное обоснование и подтверждение реальности собственного бытия.

Я припомнил наши недавние диспуты с Всеволодом об особенностях интровертированного сознания. Вопрос не столько психологический, сколько психиатрический. В частности, мы сходились на том, что удивительные гнусности, изощренные подлости, самые мрачные преступления, не укладывающиеся в сознании обыкновенного нормального человека, вообще не могут быть поняты с точки зрения морали и нравственности. Но они прекрасно объясняются, если принять во внимание особенности примитивного мировосприятия, рудименты которого могут быть еще чрезвычайно сильны в отдельных людях. Такие люди считают другого человека самим собой, а его жизнь – частью собственной души. Отсюда стремление подчинить его себе, распоряжаться им, как распоряжаешься собой. Нет ничего проще убедиться, что собственный палец – действительно принадлежит тебе, как, например, взять и уколоть его иголкой. Следовательно, чтобы доказать себе, что они имеют власть над самими собой, что они действительно существуют, они прибегают к этому самому радикальном средству – «укалыванию собственного пальца», – а на деле заставляют страдать других. Маньяки-садисты, тираны, душегубы, некоторые начальники, добивающиеся власти, рвущиеся к власти, – разве они не используют власть именно для этого – как единственное средство самореализации? Но они не испытывают боли и поэтому подвергают других еще большим страданиям…

Был в нашей теории другой парадоксальный аспект. Что-то вроде обратной связи. Тот же фундаментальный принцип заложен во всех магических обрядах и воздействиях. Распространяя свое влияние на других, человек сам попадает под их влияние. Конечно, это происходит каким-то сложным, опосредованным образом. Но то, что не только он получает возможность дергать других за нитки, а и другие получают такую же возможность, – это несомненно. Проще говоря, закон действия и противодействия. Его еще никто не отменял. В конечном счете того, кто обладает, не спасет никакая изоляция, никакие психотехнологии, вроде «колец Сатурна». Нечто подобное уже приходило мне на ум, когда Евгений убеждал меня подключиться к его проекту – разработки глобального досье на всех и каждого.

Вообще-то мы с Всеволодом рассуждали совершенно отвлеченно, но теперь, задним числом, мне показалось, что это не только имело прямое отношение к тому, что случилось, а непосредственно повлияло на решение Владимира Николаевича сдать его «облавщикам».

На словах-то Владимир Николаевич сочувствовал, обещал сделать все возможное.

При этом, однако, не преминул заметить, что наш «творческий человек» сам виноват. Напрасно затеял эксперимент с «животрупством».

– Вот и попался – «экспериментатор»! Нет чтобы, как и все, законным порядком зачислиться в сотрудники филиала, пользоваться «бронью».

Владимир Николаевич как будто забыл, что в свое время сам его и надоумил – разыграть «живого трупа». Не говоря уж о том, что Всеволод ему, кажется, был не какой-нибудь чужой человек, а может быть, родной сын!.. Вероятно, и это сыграло свою роль. Во-первых, насколько мне было известно, между ними не было теплых отношений. А во-вторых, Владимир Николаевич, считавший, что его власть и влияние на молодых сотрудников практически «отеческая», счел необходимым применить к «сыну» показательно-строгие меры воспитательного воздействия…

– Всеволод для меня – все равно, что родной сын, – серьезно объявил он.

– Не удивлюсь, – шепнул мне всегда язвительный Макс, – если однажды каким-то образом окажется, что все наши – его побочные дети…

Я машинально усмехнулся, а затем поморщился. И в шутку не улыбалось примерять на самого себя подобную ситуацию. К тому же, тот же Евгений обосновал бы, пожалуй, и это…

Мне всегда казалось, что хорошо и ясно помню своего отца. Но теперь поймал себя на том, что на самом деле, пожалуй, не так уж и хорошо и ясно. Первое, что приходило на ум – эти тяжелые роговые очки. Действительно, мой отец носил такие же.

Я понимал, что веду себя ужасно глупо, но я все-таки зачем-то полез разыскивать альбомы с семейными фотографиями. Чего добивался?.. Искать сходство, сравнивать внешность Владимира Николаевича с фотографиями собственного отца? В конце концов все люди, особенно, если на них надеть такие очки, становятся чем-то похожи…

Я прекрасно помнил, как еще на маминых похоронах, когда увидел эти проклятые очки, не сразу узнал Аркадия Ильича, старого друга семьи. Моей первой мыслью было, что на похороны пожаловал отец.

Вдобавок, мысль о внешнем сходстве между этими двумя, которые одно время казались едва ли не братьями-близнецами, – Аркадием Ильичом и Владимиром Николаевичем, – меня давно преследовала.

Как бы там ни было, он был похож на отца!.. И чем дальше я обдумывал эту сумасшедшую возможность, тем больше морщился. Я, естественно, абсолютно отметал это, но, раскопав на антресолях пару пыльных альбомов и перебирая старые фотографии, с неприятным чувством обнаружил отсутствие снимков, на которых более или менее хорошо можно было разглядеть папу. Чертовщина какая-то. Вроде бы очень похож. А вроде бы – никакого сходства. Кстати, фотографий отца оказалось гораздо меньше, чем я ожидал. Куда они подевались? «Вы, случайно, не убирали куда-нибудь старые фотографии?» – спросил я у Киры, но она, конечно, ничего никуда не убирала.

– Скучаешь, что ли, по этому подлецу? – завела она старую песню, да еще дедушку с бабушкой подключила. – Уморил, подлый, мамочку, извел голубку!.. Ах, если бы, к примеру, вот Владимир Николаевич был твоим отцом! – говорила она. – Такой прекрасный мужчина. Как было бы чудесно!.. А еще лучше, если бы и мою Ванду удочерил. Она бы, конечно, бедная девочка, не спуталась бы с этим бестолковым Павлушей, никуда бы не пропала. Он бы сумел на нее повлиять своей мудрой властью, силой характера, прекрасными манерами…

Еще глупее. Совершенно вылетело из головы, насчет фотографий: несколько лет тому назад я сам же их и выбросил! Целую наволочку фотоснимков оттащил на помойку, как ненужный хлам. Блеклое, постылое прошлое. Что нашло? Вряд ли мог теперь объяснить. Может быть, из-за маминой болезни, а причиной болезни все считали отца. Тягостно было на них смотреть, что ли… Теперь жалел об этом.

Слово за слово Кира призналась, что сразу после маминой смерти, они пытались разыскать отца. То ли чтобы пригласить на похороны. То ли, чтобы знал, подлый, что сделал. Пытались через других дедушку и бабушку, его родителей, но те, оказывается, к тому времени поумирали, а деревенским домом, в котором в детстве я провел не одно лето, владели какие-то дальние, настроенные крайне враждебно злыдни-родственники. Никаких концов об отце…

Грустно. Если бы захотел, уже никогда не смогу восстановить свою так сказать родословную. Как какой-нибудь плебей, не помнящий больше одного-двух поколений предков, а потому не способный по-настоящему понять, кто я такой, откуда и куда. Все нити-связи с прошлым безвозвратно оборваны. Кира тоже толком ничего не знала, ничем не интересовалась, а мои престарелые, больные дедушка и бабушка мало что помнили. Разве что несколько нелепых «фамильных» анекдотов.

Вспоминали, например, как едва ли не на следующий день после свадьбы, придя домой со службы, дедушка так страстно кинулся обнимать молодую женушку, что бабушка, которая в этот момент рукодельничала, воткнула ему в живот вязальный крючок. Так что продолжать объятия дедушке пришлось с крючком в животе, а уж потом бежать в больницу вырезать гарпун. В другой раз, любивший пошутить, дедушка подкрался к молодой жене, которая пудрилась, и зачем-то дунул ей в пудреницу. Отчего в одно мгновение бабушка оказалась в пудре, словно ее ткнули лицом в муку. Чрезвычайно обидчивая, она опрометью бросилась из дому, и ровно сутки дедушке пришлось бегать за ней невесть по каким закоулкам, прося прощенья и умоляя вернуться домой.