Читать книгу "Последний русский. Роман"

– Чудеса, – сказал Всеволод, с трудом ворочая языком, – есть магическая смесь творческой энергии и нашего незнания о предмете. Это некий фантом, который исчезнет, растворится во мраке, если кто-то потянется к нему своими грубыми несведущими лапами. Превратиться в обыкновенную пыль…

– С философской точки зрения, – сказал Кукарин, – в любом событии, самом простом, до тех пор, пока оно не произошло, можно отыскать нечто чудесное. В этом смысле все не-совершившиеся события – полны мистики. К примеру, глядя на обыкновенный бокал на столе, представляя себе, что он может вдруг упасть на пол и, разбившись, превратиться в горстку осколков, не так-то легко представить себе, как именно это будет выглядеть, поверить, что это произойдет. С чего бы бокалу падать на пол?.. Разве что я возьму его и брошу? Но с какой стати я стану это делать? Разве только чтобы проверить свои представления о чудесном и мистическом? Но нет, конечно, я не стану этого делать. Вот, почему вид еще не разбитого, но готового разбиться бокала кажется чем-то исключительно потусторонним…

– С другой стороны, – усмехнулся Свирнин, – любое простейшее, но свершившееся событие полно мистики, так как уже перестало быть реальностью, превратившись в прошлое, которое, в отличие от будущего, никому не дано познать…

Павлуше ужасно понравились рассуждения насчет «обыкновенного бокала». Некоторое время, словно пытаясь ощутить магнетические флюиды «состоявшегося-не-состоявшегося», он сосредоточил взгляд на бокале, стоявшем перед ним на полу (может быть, просто впал в пьяное оцепенение?), а затем вдруг решительно подхватил бокал и хладнокровно трахнул об пол. Это действительно было похоже на чудо. Поскольку теперь никто не мог себе вообразить, что еще секунду назад бокал был цел. Однако Луиза ужасно возмутилась. Нам пришлось униженно извиняться сто раз. И, конечно, ползать собирать мельчайшие осколки. Мы пытались оправдаться тем, что совершали важный мистический эксперимент. Только Павлуша высокомерно и торжествующе ухмылялся. В глубине души мы были убеждены в гениальной «беспрецедентности» (или беспрецедентной гениальности?) этого эксперимента.

– Ладно, хорош шуметь из-за поганого бокала! – поморщившись, сказал в конце концов Павлуша, пообещав, что отныне позволит Луизе воспитывать себя, как ей заблагорассудится. У него снова наступала активная фаза. Стал предлагать любое искупление. Например, прыгнуть с крыши, в смертельно опасном затяжном прыжке, используя обыкновенную простыню в виде парашюта. Или пронестись на роликовых коньках по извилистому карнизу.

К счастью, через секунду он уже забыл об этом. Да и просто подняться на ноги, вряд ли смог. Он сидел посреди комнаты, декламируя стихи и дирижируя указательными пальцами музыкой и танцующими вокруг него людьми.

Я вдыхал прохладный воздух у распахнутого окна, лежа животом на подоконнике, когда ко мне придвинулась Луиза. Да, я признавал: она была чрезвычайно красива. Еще бы! Так подделаться под Наталью! Она тоже наслаждалась распахнутым пространством.

Я смотрел на вечерний город, пятнистый от мелкого, как пыль, дождя, на прекрасные густые ручьи жемчужных и рубиновых огоньков машин. Ручьи огоньков медленно текли вдоль набережных и проспектов. Мне казалось, что я владею всем этим уютным ночным великолепием; кружил в мечтах среди этих огней на своем собственном автомобиле и, конечно, не один…

– Не забывай. Никита одному тебе и доверяет, – дружески напомнила она. – Если купишь у него машину, а потом продашь, сможешь отлично заработать! Кучу денег! Наталья тебе поможет…

И я снова вспомнил, что теперь-то я и так – богач, – о деньгах, о моем чудесном виртуальном призе. И искренне удивился:

– Зачем? Деньги мне теперь вообще ни к чему!

Это, в общем-то, сорвалось у меня с языка совершенно против желания.

– Шучу, – сказал я.

– Почему, – улыбнулась она. – Удачное участие в сеансе. Разве все эти телевизионные и Интернет-шоу не напичканы бесконечными призами? Это неудачникам они кажутся нереальными, сказочными. А счастливчики то и дело получают кругленькие суммы!

Они имела в виду, что мы оба – такие счастливчики. Разве совсем недавно на «Виртуальной Свадьбе» не заработала «заработала» целое состояние?..

– В общем, – пробормотал я, – я не собираюсь заниматься никакими перепродажами.

– Ну-ну, – сказала девушка. – Может, ты теперь сам хочешь ее купить?

Я живо представил себе это диковинное коллекционное авто. И правда: до чего заманчиво, сказочно, романтично было бы покатать на нем любимую женщину.

– Почему бы и нет? – рассмеялся я.

– Ну-ну, – снова сказала она.

Затем стало происходить и вовсе бессмысленное. Сквозь туман. Неожиданно распухшая от слез, физиономия Всеволода маячила передо мной. Я сам был готов расплакаться, глядя на него. Даже в горле сжалось и в глазах запекло. С одного бока молодого литератора поддерживала сестренка Стася. Девочка-модель, в узких джинсах и строгом сером свитерке, грудки, как две сливки, была сейчас похожа на школьницу-отличницу. Кажется, она и была отличницей. Только что явилась с известием, что у них умерла мама. С другого бока – толстая красивая Соня. Да еще антипод Евгений умудрялся виться за спиной, заботливо поддерживая приятеля за талию сзади. Я и сам его успокаивал и уговаривал.

Несмотря на катящиеся слезы, Всеволод отвечал нам громко, даже зло:

– Ни за что! Никуда не пойду!

Наотрез отказывался идти домой. Ужасно пьяный, или старавшийся казаться пьянее, чем был на самом деле, он понес невероятную белиберду. Ни к селу, ни к городу восклицал: пусть мертвые хоронят своих мертвецов. А потом: «Я хоть и труп, но живой, живой!..»

Потом затих, словно что-то припоминал. Потянул меня за рукав и стал шепотом излагать историю о том, как некий Зет с детства отчаянной любовью, нежно, безумно, мучительно любил, как «никто не любил» свою мамочку. Припомнил как бы ни к селу, ни к городу такой случай. Еще мальчиком, бросился защищать друга, к которому пристали хулиганы, а его самого повалили, да еще приставили ножик к горлу, сказали, что сейчас будут убивать. Вполне могли. Не то чтобы испугался, – конечно, испугался, – но в этот миг подумал о несчастной больной мамочке, и как-то само собой вырвалось отчаянное: «Не надо, а то мамочка расстроится!..» Хулиганы расхохотались, дав пинка, отпустили… Нет, пожалуй, такой Зет не мог претендовать на путь гения… А когда она умирала, то он пытался утешать ее, обреченную, «религией», причем сам ни во что не веря, абсолютно лицемерно, только чтобы как-то утешить. (Точно так же как и я!) Но она еще и его принималась утешать: ничего, если умру сегодня, через три дня все равно воскресну! Шутила. Было ясно, что этот «некий Зет» – конечно, сам Всеволод.

Накрашенная Соня ласково шептала, что ни ему, ни Стасе не о чем беспокоиться: они с мамочкой все сделают, устроят «профессионально».

Я лишь покачал головой, понимая, что она имеет в виду.

Снова впав в буйство, уже застеснявшись порыва сентиментальности, Всеволод отталкивал меня, говоря, что «не верит в смерть», что ему все нипочем. Он самый стойкий и умный. В нем кипит неиссякаемая творческая энергия и так далее. Даже пытался куражиться-философствовать. «Подумаешь, смерть! Каждую минуту рядом кто-нибудь загибается! Мы на это внимания не обращаем…» Я все отлично понимал. Он действительно страшился идти домой. Я нежно, словно брата, обнимал его и успокаивал.

Стася смотрела на меня с благодарностью. Мелькнуло воспоминание, как Наталья убеждала, что мне нужна не она, а вот такая девочка, как Стася, пережившая, как и я, нечто подобное. Да, сейчас Стася казалась странно взрослой, сосредоточенной, знающей необыкновенно много. Но это все. Мысли ворочались тупо… Но мне было до чертиков неловко, стыдно, что все это происходит с ними, с братом и сестрой, в такой – совершенно неподходящий момент. Все напились, орали, плясали, пьяные балбесы, – а тут такое событие. И теперь изо всех сил старались показать, как понимают и сочувствуют. Но большинство, будучи чересчур пьяны, пожалуй, на самом деле вообще ничего не понимали, несли белиберду, не умнее той, что нес бедняга Всеволод. Вместо того чтобы уйти, последний забился куда-то в угол, обложился подушками. Стася и Соня дежурили около него.

– Эй! Эй! – истерически выкрикивал он оттуда. – Музыку! Музыку!

Евгений уже выделывал перед ним какие-то дурацкие «ободряющие» па. У него откуда-то появилась кастрюля, которую я приготовил для старухи. Кажется, незадолго до того, Павлуша выстукивал на ней какие-то отчаянные ритмы, а Герман говорил, что у кастрюли клевый звучок, который нужно записать и где-то использовать. Теперь Павлуша, будучи очень плох, что-то слабо подвывал из-за какой-то ширмы, и Евгений, изображая шамана, то есть, явно пытаясь подражать Павлуше, сам стал кружиться на месте, барабаня по кастрюле, как сумасшедший, выкрикивая малосвязные заклинания, которые, по его мнению, должны были отогнать смерть. Глядя на него, я почувствовал, что меня разбирает нервный смех. Я побежал разыскивать, чего бы еще выпить. А когда вернулся, в комнате начался еще больший кавардак. Оказывается, Всеволод вдруг вскочил и, выхватил кастрюлю из рук Евгения, с размаху надел ее ему на голову. Верзила Евгений уселся на пол и, глупо шаря вокруг себя руками, еще глупее, с кастрюлей на голове, в ужасе завыл. Я не понимал, действительно ли ему больно и ужасно в ней. Тогда почему не снимает ее? Или таким образом еще больше придуривается. Но Кристина с неожиданным пылом бросилась защищать своего жениха, едва не подравшись из-за него с Всеволодом. Соня, другие ребята, Макс принялись успокаивать обоих. Стася наблюдала за происходившим такими страдающими глазами, что я мучился, словно сам попал в этот идиотский переплет. Все было совершенно невыносимо. Собственно, все мы находились в этом идиотском переплете. Казалось, как раз на правах хозяйки и со всей строгостью, обязана вмешаться Луиза, но та с сигаретой в руке спокойно наблюдала всю сцену. «Луиза…» – начал я. Но осекся. На меня смотрели абсолютно отсутствующие, пустые глаза. Я понял, что и она страшно пьяна. Она пошевелилась, усмехнулась, пустила мне в лицо сладкий, как мед, дым и протянула мне знакомую длинную тонкую сигарету. Я зачем-то взял предложенную сигарету (хотя прежде не курил) и, усевшись около нее, сделал несколько затяжек. Я не чувствовал ни вкуса, ни запаха дыма. Словно пробовал курить во сне. А может быть, легкий, прозрачный – не то мятный, не то сладковато-ванильный аромат. Неужели в природе бывает такой табак? Только еще больше зарябило в глазах.

Потом мы с Павлушей, распахнув окно, стояли на подоконнике и поливали вниз. Как когда-то наши отцы. Хлестал дождь. Все ржали, как резанные.

Потом некоторое время я сидел в одиночестве, в стороне от всех. Никто меня не трогал. Опять шумели, мельтешили. Спорщики спорили. Все словно напрочь позабыли о том, какую ужасную весть только что принесла Стася. И, в первую очередь, сам Всеволод. Не говоря уж обо мне. Сама девочка куда-то исчезла. Как будто вообще не приходила. Я очень хорошо сознавал, что сделал большую глупость, так напившись.

Компания редела. Луиза выпроваживала тех, кто еще оставался. Я уже совсем собрался идти, стал искать кастрюлю. Но тут с возмущением и отвращением обнаружил, что перед тем, как отключиться окончательно, мой лучший друг успел в нее наблевать. Разбудить, заставить поганца отмывать посудину оказалось совершенно безнадежным делом. На этот раз Луиза пришла в такую ярость, что была готова вот-вот выкинуть Павлушу вон из квартиры. А это было бы весьма чревато: что если его поджидали «облавщики»? К счастью, распорядилась удалить вон лишь кастрюлю. Добрая, небрезгливая Соня бросилась выполнять поручение. Чувствуя большую ответственность, я как в тумане поплелся следом. Я только запомнил, что Соня до блеска отмыла кастрюлю, и я уже не расставался с ней. То есть не Соней, а с кастрюлей. Хотя Соня, помнится, была чрезвычайно ласкова. Теплая, ароматная, мягкая, льнула ко мне, все вздыхала, бедная, что вот – брат с сестрой уехали, а ее с собой не взяли. Не доверяют, что ли? Кажется, она ждала, чтобы я ее хотя бы поцеловал. Как в прошлый раз. В пухлые и щедрые, похожие на взбитые сливки, губы. Но я со всей вежливостью отклонил заманчивое предложение. Конечно, я мог бы пуститься в любую авантюру, у меня теперь имелась тысяча возможностей, но мне вполне достаточно было ощущать себя лихим и крутым молодым человеком, спокойным и уверенным, который хладнокровно отвергает любые соблазны, потому что и так обладает лучшей из женщин. И практически – всем миром.

Соня заботливо устроила меня в одном из укромных уголков квартиры, неподалеку от раскрытого окна, обложила подушками и оставила одного.

Таким образом, несмотря на «телесную расслабленность», помутненное сознание и отвратительное самочувствие, я действовал вполне собранно. И внутренне сконцентрированно. Я предполагал, что, если больше не стану пить, хмель скоро выветрится. Или, по крайней мере, поубавится. Стоит посидеть минут десять-пятнадцать. Я решил, что теперь, конечно, уж не выпью ни капли. И так уж мутило и подташнивало. Немного переведу дух, и – домой, домой. А там – первым делом под холодный душ.

Все мысли были о нас с Натальей. Я усиленно думал об изысканных чудесах, о ее познаниях в любовных играх, в которых она сама признавалась. Теперь, пожалуй, чтобы войти к ней, не потребуются потайные лабиринты, проделанные сквозь другие измерения, не нужен был «вход». Я собирался повести себя решительно. Куда подевались прежние сомнения и робость? Не осталось и следа! Должно быть, она уже вымыла Цилю, проследила, чтобы старуха выпила все нужные лекарства, снотворное, уложила спать. Я и сам удивлялся своей самоуверенности. И в то же время не удивлялся: ведь мой энтузиазм подстегнут алкоголем. Самое удобное – сослаться на невменяемость. Чего возьмешь с человека, потерявшего разум? Впрочем, я чувствовал, что дело не только в алкоголе. Даже совсем не в нем. Где неприступность ее великолепия, которое останавливала меня прежде, парализуя волю? Как она была удивлена моей решительностью, когда мы танцевали! Не просто удивлена, а словно «заранее покорна». Как будто знала, что теперь я могу делать с ней все, что захочу.

О, теперь-то я смогу называть ее любыми нежными именами! Пойдут дни за днями. То есть ночи за ночами. Можно вообще не вылезать из ее постели. Понятно, – буду неутомим. Буду стараться изо всех сил – ради нее. Мне и в голову не приходило, что изрядно «изнурю» ее, бедную, своими юношескими аппетитами. Эти смешные, но такие важные и возбуждающие вопросы: испытывает ли она оргазм? Нет, я этого не знал. Теперь я был намерен добиться этого. Заставлять ее кончать снова и снова. Буду радоваться, как ребенок, этим ее прекрасным содроганиям. Боже мой, мне известны лишь свои ощущения! А о ней совершенно ничего!.. Ночи напролет. Вечером. Утром. Пусть ходит на работу с кругами под глазами. Всеми признаками нашей сумасшедшей страсти. Может быть, Луиза шутливо, язвительно ей заметит: что-то ты, подруга, ужасно выглядишь. Не заболела ли чем-то серьезным? Мол, даже эта дура докторша заметила. Вроде как его мама?.. (Как глупо!!) У вас, может, нехорошая квартира, а?.. А я просто про себя улыбнусь: мне-то известно, почему моя Наталья выглядит такой усталой! Разве оттого не кажется еще прекраснее?..

Странное дело: время шло, а я ничуть не трезвел. Скорее, наоборот. Глаза слипались. Я уже боялся, как бы не заснуть. Я находился в каком-то сумеречном состоянии. Словно отодвинут, изолирован от окружающего пространства. Поэтому резким движением заставил себя подняться, и отправился по квартире. А может быть, мне это показалось, и на самом деле все-таки отключился?

То, что я на время отключался, пожалуй, верно. Иначе, откуда взяться чисто сновидческим картинам?

Туман сгущался… Словно пройдя по какому-то потайному ходу (хотя, конечно, не могло быть никаких потайных ходов, – разве что во сне!), я вдруг оказался у себя дома. Это было удивительно – такое пространственное перемещение. На этот раз я не мог проникнуть сквозь «вход». Хотя догадался, что ничего удивительного тут нет. Просто пьян до того, что пространство и время искажались. Зато не упустил из виду, не потерял кастрюлю. Она была при мне. Это было самое главное. Теперь-то я не сомневался, что у Луизы народ балуется какой-то наркотической дурью, потягивает-покуривает. Не могло же, в конце концов, такое происходить у меня в голове само по себе? Курить Луизины сигаретки было совсем лишним. Хотя это и забавляло. Если бы, конечно, можно было входить и выходить оттуда по собственной воле. Как бы там ни было, но я был дома.

Осмотрелся. А вот и Наталья! С каким сочувствием и укором глядит на меня! И старуха тут же, дежуря у двери, ворчит. А я – так даже очень доволен. Сунул Циле почти новую кастрюлю, взамен утраченной старой, пожелал спокойной ночи. С утра пораньше на «охоту», а теперь – бай-бай. Какое «бай-бай», за окном уже засветлелось. Старуха трясла головой. Наталья повела ее в постель. Прекрасная нянька. Вдруг показалось, что я все еще нахожусь на 12-м. Я зажмурился и с силой потер виски. Будто бы слышны голоса девушек. Я почти ничего не соображал. Но помнил, что, уложив Цилю, Наталья должна навестить Никиту. Она всегда навещает его с утра пораньше. Значит, все-таки ночь миновала?

Я зашел в комнату Натальи. По-хозяйски улегся на постели поверх покрывала, раскинув руки и ноги. У меня еще было время прийти в себя. Пока Наталья вернется. Скосив глаза, я смотрел в окно. Как странно, там – ночь или светает?.. Да, передохну немного, и сразу – под ледяной душ. Конечно, еще была ночь. Но тогда зачем ей идти к нему среди ночи? Якобы опять «при смерти»? А, вернувшись, заспешит на работу. Казалось бы, самое простое – посмотреть на часы. Но в том-то и дело, что я смотрел на часы, но не понимал, куда указывают стрелки. Циферблат не циферблат, а что-то вроде медальона-камеи. Человек, раскинувший в стороны руки-ноги, – мера и эталон целой вселенной. Я находился в таком возбуждении, что сам удивлялся своей наглости. Почему наглости? Мы супруги. Нет в мире человека, роднее и ближе моей Натальи! И телесно, духовно, как угодно. Разве не написано в Библии: «и будут как одна плоть». Она чувствует то же. Хватит на три «Кама сутры». Мы испробуем все, о чем я только имею представление, а она отпустит свою волю.

Мой взгляд наткнулся на решетку вентиляции. Невидимый взгляд из другого пространства. Вот так и я наблюдал за ней из потайного окошка. Сегодня, наконец, признаюсь-повинюсь. Детство…

Без сомнений: я отключился. Снились тесные, жаркие игры. Меня ворочали, как бревно, сдирали кору, то есть стаскивали одежду, я пытался сопротивляться, но едва мог двигать руками-ногами. Бесстыдные забавы. Хватали между ног, тянули, дергали, а я казался себе деревом, у которого так и сяк пытаются открутить ветку. И не мог вырваться, потому что держали крепко, навалившись всем весом. И как во сне, я как бы заранее знал, кто именно решил позабавиться подобным образом. Придя в себя, я открыл глаза. Совсем не то! Красный цвет ударил в мозг. Мамочка и Наталья. Мне стало не по себе. Ну конечно, как я и думал, это была Ванда. На ней красное мамино джерси, парик, оранжевая косынка. А с ней Луиза, в платье Натальи. Поразительно, у нее на скулах как будто обнаружилась эта чудесная матовая краснота, как бы раздражение или даже прыщики, которые делали лицо Натальи таким страстным. Они могли сойти за родных сестер… Неужели я не запер входную дверь? Оставил – нараспашку? По примеру 12-го.

Я дернулся. И тут понял, что, подобно Гулливеру, крепко-накрепко привязан к кровати. Абсолютно голым. В комнате у Натальи. А они сидели по бокам и глупо хохотали. Просто две пьяные, потерявшие чувство меры девки. Не пришло и в голову, что Ванда вдруг снова объявилась. Да еще с Луизой…

– Да вы рехнулись! – пробормотал я.

– Оп-па! – вместо ответа Ванда взяла меня рукой.

Самое скверное, что я был привязан к кровати. Случай с Евгением.

– Та-а-акой приятный, – сказала Луиза, тоже протянув руку.

Куда подевалась ее интеллектуальность? Где продвинутость?.. Ладно, эта неадекватная Ванда, но Луиза… Впрочем, для таких забав интеллектуальность ни к чему.

– Нет, это просто глупо!

– Да, – согласились они.

Смешно. В первый момент все это, признаться, мне понравилось. То есть, как это могло не нравиться, «физиологически»? Строго говоря, ничего оскорбительного. Отметая предрассудки. Многообещающе и забавно. Нечто подобное снилось в глубоком детстве.

Другое было скверно и подло. Ванда с Луизой успели похозяйничать в комнате у Натальи. Как у себя дома. И теперь рылись по полкам, рассматривали, нюхали вещи, одежду Натальи. Вытаскивали обувь, перебирали скромную косметику. Это лишний раз доказывало, что они от нее, как от женщины, в восторге. Таким примитивным образом обнаруживали свое желание подражать ей любым способом. Это казалось одновременно и странным, и совершенно естественным. С одной стороны, по-женски, вернее, по-бабьи. С другой – не могло не бесить.

Я все еще не верил глазам. Частично очнулся от пьяного сна. Все происходящее чередовалось приливами и отливами отупения.

– Можем пошалить с тобой, Сереженька, – сообщила мне Ванда, – Можем сделать с тобой все, что захотим.

– Считай это продолжением виртуального эксперимента, – усмехнулась Луиза.

– У себя хозяйничай, на 12-м! – рявкнул я, дернувшись. – Там устраивай эксперименты!

Машинально взглянул на себя голого. О Господи! Вид. Что есть, то есть. Я мог злиться сколько угодно. Но физиологическую-то реакцию это никак не подавляло. Скорее, наоборот. То, что в бреду казалось веткой, было никакой не веткой. Разве что виляющая мачта. А я – качающийся на волнах баркас.

– Не кричи на мамочку, Сереженька, – пожурила меня Ванда. – А то еще Цилю разбудишь!

– Вы не у себя дома, – напомнил я. – Немедленно выметайтесь! Видеть вас не хочу!

– Ох-ох! Ломается, как девочка!.. – пожала плечами Луиза.

– Видеть не хочешь? – засмеялась Ванда. – А если так..? – Она сдернула с головы косынку и, сложив несколько раз, аккуратно и туго завязала мне глаза.

Полупрозрачная косынка все равно пропускала свет, хотя что-нибудь разглядеть уже, конечно, было невозможно.

– Мы же с тобой с детства любили немножко пошалить, – продолжала Ванда, и я чувствовал ее руку. – Это так весело – немножко пошалить, да?

Я так изумился этой наглости, что онемел.

– Шуток не понимаешь, Сереженька? – видя, что я лежу неподвижно, усмехнулась Луиза. – Это такая игра. Неужели ты никогда в нее не играл?

Я подумал, может, все-таки попытаться вырваться? Это выглядело бы еще глупее. А тут еще Ванда замотала глаза. Напрягая волю, я старался не утратить самосознания. Все до пронзительности элементарно. Убогая реальность состояла лишь из эрекции и головной боли.

– Признавайся, играл? С кем? Когда? По серьезному или нет?.. Может, вообще не играл?

– Он не играл, не играл, – убежденно воскликнула Ванда.

– Играл, играл! – соврал я. – Успокоились?

Отчасти чтобы отвязались, отчасти чтобы не думали, что перед ними наивный девственник

– Врет, – сказала Ванда.

– А тогда с кем, Сереженька? – заинтересовалась Луиза. – Со мной не играл.

– И со мной тоже. Если признается, может, отпустим, – грубо хохотнула Ванда.

– Нет, он не играл. И мы его не отпустим, – решила Луиза. – Хоть и жалко его, мальчика, такого сладкого, хорошего, приятного. Мы обязаны его просветить. Ему же будет лучше…

– Не хочет играть, – сказала Ванда. – Придется просто изнасиловать.

– Эй! Эй! Невесты! – воскликнул я. – Вы, кажется, опять забыли про своего Павлушу. Его сначала поделите! Как же он? Это нечестно!

– Нормально, – сказала Луиза. – Это будет маленький девичник накануне бракосочетания.

– Так кто из вас все-таки выходит за него? – пытался отвлечь их я.

– После решим, – беспечно сказала Луиза. – Обдолбаный Павлуша никуда не денется. А вот такой милый чистый мальчик…

– А кроме того Павлуша, – проворчала Ванда, – он ведь сделался полным импотентом! Только и умеет хвастать!

– Как так?

– Подтверждаю, – сказала Луиза. – Я пробовала с ним и так, и эдак…

Они гладили и трогали. А я не знал, кто из них. Может, обе вместе?

– А может, нам удастся от него еще и забеременеть? – с усмешкой прибавила Ванда.

Я дернулся, как ужаленный. Эта перспектива мне так не понравилась. Кривясь от головной боли, я, однако, с удивлением чувствовал, что мое нежелание впутываться в такую историю, опять-таки ничуть не ослабило эрекцию. Нет, в самом деле: это ужасно – насколько человек не принадлежит самому себе! Снова туман, снова полуобморок. Я напрягся, сконцентрировался изо всех сил. Если не удастся разыграть импотента, так хотя бы удержаться от оргазма… Кажется, и это не удалось.

Сколько я ни боролся с наплывами алкогольного и прочего дурмана, меня, в конце концов, затянуло в эту беспросветную трясину, и я снова отключился. На этот раз окончательно.