Читать книгу "Последний русский. Роман"

Итак, треугольник (член, рука, голова) есть своего рода философская схема. Хоть несколько грубоватая, и смешная. Именно в этом элементарном треугольнике переплетается-взаимодействует все таинственное, составляющее мое «я». Желание – чувство – мысль – воля – поступок. Кто-нибудь когда-нибудь сумел внятно объяснить, что такое воля или чувство? Что такое «я»?

Если бы я взялся сочинять философию, то выводил бы ее, соединяя благопристойные и непристойные вещи. Не смущаясь упреками в безумии, дилетантщине, пошлости, непоследовательности и наивности. Если бы я взялся объяснять мир, то первым делом приблизил друг к другу эти бесконечно удаленные друг от друга вещи и посмотрел, что из этого получится. Я бы не изобретал хлестких определений. В терминологии, словно в могиле, хоронят сам предмет исследований. Нужно постичь тайну, даже если она не имеет названия. Мир един уже потому, что я познаю его через себя… Ведь и реальные предметы, к примеру, не есть отдельные химические элементы системы Менделеева, отчищенные, закупоренные в банки, разложенные по лабораторным полкам…

Я сказал себе: стоп! Это было похоже на то, что передо мной вдруг образовалось то, что я прежде назвал «входом». А еще несколько минут назад перед моими глазами не было ничего, кроме «скудного, узкого кусочка пустоты и бесцветного мрака под веками посреди блистающего дня». Теперь оно открылось – это секретное окошко. Пелена рассеялась. Проглянули некие смутные надписи и странная «треугольная схема».

Я подумал: прекрасно, вот сейчас снова пытаюсь войти и…

Однако на этот раз не получилось. Никакого внутреннего путешествия. Просто-напросто заснул.

Но приснился чрезвычайно сексуальный сон. До того возбуждающий, что впервые в жизни у меня во сне случилась поллюция. То, о чем я до сих пор я лишь читал в специальной литературе.

Снилось, что я лежу в объятиях женщины. Я понятия не имел, что это за женщина. Даже не мог наверняка утверждать, что это женщина. Я никогда не обнимал обнаженную женщину. Но мы были нагие. Мы прижались друг к другу. Мы соединились. Во сне я сознавал, что, как и полагается в таких случаях, рефлекторно двигаюсь (для этого не требовалось никаких специальных знаний).

Кажется, я начал просыпаться. Потому что мысленно отметил, что совокупление и приближение оргазма во сне до того яркое, горячее, острое, что, возможно, лучше, чем то же самое наяву. А как насчет доказательства материальности внутреннего пространства? В момент самого оргазма я окончательно проснулся. И, словно пытаясь проникнуть в ускользающее сновидение, вместо женского тела, вдогонку сну торопливо прижимался к кровати.

А выводы? Никаких. Никаких прозрений. Никаких эффектов. Монахов спасали молитвы и посты, а Рамакришну с его йогами – изощренные упражнения и медитации. Я же со всеми своими идеями и спазмами был поставлен перед фактом. В лучшем случае оказался лишь наблюдателем. Вот и все. Это и был единственный результат моего воздержания от мастурбаций. Описанный в медицинской литературе физиологический феномен.

«Нет, – подумал я, чувствуя в трусах и на простыне клейкую топь, – кроме этого, кое-что я все-таки уяснил!..»

Главное, что все это время я оставался самим собой. Несмотря на то, что мое тело находилось во власти сил природы. Я оставался самим собой. До. В процессе. И после случившегося. Это означало, что «я» и мое тело – все-таки нечто, существующее отдельно друг от друга. «Я» не изменялось. Оно словно находилось в каком-то другом измерении – там, в новой реальности!

Оставалось лишь пойти и простирнуть трусы.

– Можно войти? – услышал я голос Натальи.

Меня как током ударило. Я бросился застегивать джинсы… Сколько я мечтал, чтобы она посетила меня на моей «мансарде»! И вот теперь – как я мог пустить ее внутрь, когда здесь густо, тепло и влажно пахло свежими извержениями? Трусы и майка липли к животу. Да и джинсы, кажется, промокли насквозь.

Но почему нужно делать из этого тайну? Вот вопрос! Что в этом такого? Пусть она войдет. Почему бы ни впустить ее к себе?.. Разве я забыл, как подсматривал за ней, когда она стонала и содрогалась в своей уютной постели, как горячо и обильно проникались влагой ее собственные трусики, даже простыни, а потом в своем светлом одиночестве любовалась Москва-рекой, отражавшимися в ней небом и облаками. Как потом шла в ванную, а я забегал в ее комнату, чтобы хотя бы сунуть руки под нагретое одеяло, почувствовать ее запах. Если бы мы были парой, мужем и женой, мы бы знали и наслаждались всеми этими физиологическими подробностями, как чем-то привычным и родным.

Да уж, теперь я видел ясно, что не только тело, но также и мои мысли не принадлежат моему «я». Я читал их как некие сообщения, приходящие наподобие бегущей строки.

– У меня уже все готово! Обед на столе! Ты заснул, Сереженька? – сказала Наталья. Но уже тише и неувереннее, словно заподозрив что-то.

– Да, немного вздремнул, – воскликнул я, прямо в джинсах заворачиваясь в одеяло.

– Извини… Но, говорят, сон на заходе солнца тяжелый и нездоровый.

– Да я уже не сплю! Я буду через минуту!

– Хорошо. Я тебя жду.

Когда Наталья вышла из комнаты, я выбрался из-за перегородки и, выхватив из шкафа свежие джинсы и белье, поспешно вытер живот, переоделся в сухое. Все липкое скомкал, запихнул подальше. Только тогда перевел дыхание.

Теперь самое время объясниться в любви.

Наталья накрыла у себя на балконе. Пока я «занимался делами», сама вытащила туда кухонный столик и два стула. Приставленный вплотную к каменной решетке, столик и стулья умещались в небольшом пространстве «озелененной» лоджии с горшками с буйной декоративной растительностью.

– Ну вот, почему меня не позвала! – посетовал я, имея в виду стол.

– Да он легкий, – улыбнулась Наталья. – Не хотела тебя отвлекать.

В том, что наш обед начался почти под вечер, было что-что особенно изысканное. Солнце опускалось в золотисто-слоистые облака, растянувшиеся вдоль горизонта атласными лентами. Москва-река, набережные и город уже окрасились в розовые тона.

– Надеюсь, ты успел проголодаться?

– Еще бы, – кивнул я, усаживаясь напротив нее. – Слюнки так и текут!

– Вот здорово!

Возможно, блюда, приготовленные Натальей, нельзя было назвать изысками кулинарного искусства, однако я заметил, что все чрезвычайно напоминало манеру моей мамы Естественно, до болезни. Потом она на еду и смотреть не могла. Самые простые блюда мама сервировала с изобретательностью и вкусом, который был знаком мне с детства. Ничего удивительного. Подруги любили устраивать совместные «пиры». Особенно, по воскресеньям. Вот Наталья и переняла мамину манеру.

На закуску были салаты. Целых три. Свекольный, морковный и сырный. С майонезом и чесноком, – в крошечных хрустящих корзиночках. На первое – легкая и золотистая сазанья уха с головизной. Пухлые пирожки, посыпанные жареным луком. На второе – маленькие румяно-жареные цыплята с картофельным пюре и разнообразной душистой зеленью. На десерт – слоеное ванильное, апельсиновое и вишневое желе, только что из холодильника, упруго застывшее на блюдечках в виде различных стереометрических фигур. Когда она все это успела?

А еще – вино!.. Вот, чему я удивился так удивился. Позаботилась поставить на стол бутылку вина. И сама же успела его откупорить. Не знаю, как там полагалось по правилам гастрономических сочетаний и так далее, но это было розовое «токайское», со вкусом черной смородины. И довольно крепкое.

– По случаю моего увольнения, – поспешно пояснила Наталья, заметив мой взгляд, направленный на бутылку. – Поухаживаешь за мной?

Я схватил бутылку и наполнил небольшие в серебряных кружевах бокалы. Пока соображал, какой предложить тоста, она подняла свой бокал.

– За все хорошее?

– За тебя! – решительно сказал я.

– И за тебя, – улыбнулась она.

Мы выпили. И я мгновенно почувствовал, как закружилась голова. Мы приступили к обеду. Выпили еще чуть-чуть. Я взглянул на Наталью. Ведь и у нее, надо полагать, закружилась голова? Мы посмотрели друг на друга одинаково изучающе и невольно улыбнулись друг другу.

Во время этого чудесного обеда (и вино тут, пожалуй, не играло решающей роли, – хотя к концу обеда бутылка опустела) завязался до того спокойный и откровенный разговор, что еще недавно от такого разговора я бы онемел или ослеп от смущения. Или… не знаю что. Мы заговорили так, словно что-то произошло, и мы уже были необыкновенно близки, словно уже жили вместе, как… самые близкие люди.

Сначала говорили о самом элементарном.

– У тебя в комнате, – начала Наталья, – нужно что-то изменить… Может, тебе переехать из «кабинета», – предложила она. («Из коробки!» – подумал я про себя с усмешкой.), – и спать нормально, удобно – в комнате…

– Я уж и сам думал разобрать эту коробку.

– Все-таки жалко. Да? Уютный был кабинетик!

– Что теперь жалеть…

Конечно, это даже лучше. Подходящий повод распрощаться с детскими увлечениями и причудами. Запираться, наблюдать за Натальей в потайное окошко, составлять «секретный архив», «досье». Теперь это ни к чему.

– А кровать вообще вынесем, – без обиняков сказала Наталья.

Это было самое щекотливое, болезненное обстоятельство. Наталья понимала, что никак не возможно спать на старой софе. То есть на той, на которой умерла мама.

– Я просто распилю ее на части и вынесу.

– А вместо нее, – продолжала Наталья, – можно купить тебе какой-нибудь новый, хороший диван. Накрыть толстым, мягким пледом…

– Давай вместе пойдем выбирать!

– Давай.

– А заодно посмотрим – может быть, нам понадобится купить что-нибудь еще! – обрадовался я.

Мой язык как-то сам повернулся. Вместо «мне», я сказал «нам». Как будто мы уже были парой.

Я представил, как это будет здорово – ходить по магазинам, что-нибудь выбирать, советоваться, покупать вместе этот диван и прочее. Бог с ним, с автомобилем. Какая-то несерьезная идея. Деньги пригодятся для другого. Может быть, Наталье в магазине понравится что-нибудь, и тогда я ей куплю.

– Чего же нам еще может понадобиться? – с улыбкой поинтересовалась у меня Наталья.

– Не знаю… Есть масса полезных вещей для хозяйства. Деньги есть.

– Нет уж, Сереженька, – сказала Наталья, – ты, пожалуйста, пока не трать маминых денег. Пусть полежат.

– Но я, подумал, мы, как говорится, можем объединить наши капиталы. Ты лучше распорядишься деньгами.

– Нет-нет! Мало ли что. Они тебе еще понадобятся, – встревожилась она. – Я тоже успела кое-что скопить. К тому же при увольнении выплатили достаточно. Расщедрились. За неиспользованный отпуск, премию. На некоторое время хватит, потом выйду на работу… Да разве нам много надо?

«Нам»! Она тоже сказала «нам»!

– Нет, – кивнул я, – совсем немного.

– Ну вот!

Мы и впрямь могли бы пожениться по-настоящему. То есть открыто зарегистрироваться, жить самым законным образом! Даже если поначалу из-за некоторой разницы в возрасте знакомые на нас будут коситься. Но это первое время. Потом привыкнут.

Но к этому нужно было подвести разговор.

«Отлично, – подумал я про себя, – тогда сделаю ей сюрприз. Все-таки приобрету это забавное коллекционное авто. А потом приглашу в ресторан!..»

– Ты знаешь, – спросил я, все-таки отводя глаза, – как я к тебе отношусь?

– Думаю, да.

– А я думаю, нет.

– Да.

– Нет.

– Да, – снова повторила Наталья и улыбнулась. – Кто кого переспорит?

Я не выдержал и тоже засмеялся.

– Конечно, я знаю, как ты ко мне относишься, – серьезно сказала она. – Что тут сложного?

Я чувствовал себя перед ней, как на ладони. Как будто она была суперэкстрасенсом и могла читать мои мысли. Несомненно у меня на физиономии написаны все мои неприличные желания. Как будто я стоял перед ней в одних трусах. Или без. Тут уж ничего не скроешь. Как на том дне рождения, когда я отказался ее поцеловать, а затем во время танца неуклюже отодвигался, чтобы не дай бог не ткнуть ей чем-нибудь эдаким в живот…

С чудесным обедом мы уже почти закончили. Доедали маленькими ложечками душистое желе.

– Я тебя интересую как женщина, – спокойно сказала Наталья.

Я хотел что-то вставить.

Не то чтобы возразить – просто уточнить.

Но она остановила меня, покачав головой.

– Думаю, в своих фантазиях ты воображал себя и меня в виде мужа и жены.

«В виде мужа и жены…» – мысленно вздохнул я, а вслух спросил:

– Это так глупо?

– Почему глупо? Нравятся же мальчикам их учительницы, молоденькие и не очень, какие-нибудь там медицинские сестры, взрослые кузины, подруги матерей, соседки, наконец. Сплошь и рядом. Какими глазами мальчики на них смотрят – ужас!..

Это вам не старушка в метро, которая расчувствовалась при виде юности. «Чистый взгляд, родниковый блеск». Луиза высказалась прямо: «А у тебя, Сереженька, похотливые глазки!»

Неужели у меня такие глаза? Можно представить, как раздражает женщин, когда в этих глупых юношеских глазках не читается ничего, кроме похоти.

Пусть так. И ничего сверхъестественного в этом нет. Все женщины экстрасенсы от природы. Но могут ли они прочесть по моим глазам еще кое о чем? О той воле, которая присутствует во мне. При желании, с помощью нее я могу справиться не только с похотью, но и вообще с чувствами.

– Эта связь, – продолжала между тем Наталья, – кажется мальчикам такой романтичной. Тянет, как магнитом… Чего, однако, не скажешь о женщинах. С ними дело обстоит иначе. То есть, чтобы учительницы, медсестры и так далее так интересовались юношами. Не так уж, кажется, это распространено. Ты согласен, Сереженька?

Я молчал. Догадываясь, к чему она клонит.

– Такое иногда случается, – сказала она после некоторой паузы. – Что-то иногда возникает.

– Вот видишь! – не выдержал я.

– Вижу… И мы можем с тобой обо всем об этом спокойно разговаривать. Ты уже совершеннолетний, верно? – пошутила она.

Мне ужасно нравился наш разговор.

– Ты знаешь, – вдруг сказала она, – а мы с твоей мамой тоже говорили о твоем интересе ко мне… Не то чтобы специально обсуждали. Просто она заговаривала об этом раз-другой. Да и вообще, – продолжала она, – твоя мама еще давно рассказывала, конечно, под абсолютным секретом, как ты, еще мальчиком, звал меня во сне, много кое-чего выбалтывал…

«Это могло быть! Они это обсуждали, – в ужасе подумал я. – Вот и Ванда говорила о чем-то подобном…»

Но сразу успокоился. Теперь, когда это было произнесено вслух, это не только не смущало меня, но было как-то легко и особенно приятно. Я поймал себя на том, что уже не злюсь и не обижаюсь на маму за легкомысленную выдачу моих сердечных секретов.

Более того, мне припомнилось, что незадолго до смерти мама собиралась рассказать что-то еще. Что-то, связанное с Натальей. Будто бы что-то очень важное… Да так и не рассказала.

Вряд ли мама (как все матери) всего лишь намеревалась предостеречь меня от губительной связи с женщиной, которая старше меня. Которая, может, «полжизни» уже прожила. Чтобы я не дай бог в нее не влюбился. Предостеречь, что эта женщина может привязать меня к себе… Нет, это было совершенно не похоже на мою маму. Взять хоть рассказ Ванды – о том, как наши мамы сплетничали на наш счет. Мама позволяла себе беспечные шуточки, вроде того, что ну и пусть Наталья меня соблазнит, она же чудесная женщина. На самом деле так не думала. То есть что Наталья чудесная женщина – это да, – но что она представляет какую-то реальную опасность для моей нравственности – этого маме и в голову бы не пришло.

О чем же не рассказала мне мама?.. Неужто о том, что и Наталья испытывает ко мне некоторые чувства?!..

Кажется, именно в этот момент мы допили последние капли вина со вкусом черной смородины, и теперь сидели на балконе в свете заката, который был сегодня густо-розовым, теплым-претеплым. До того розовым, что, казалось, источал аромат розовых лепестков.

– Спасибо за обед, – сказал я. – Все было очень вкусно!

– Пожалуйста.

– Мы еще посидим, поговорим?

– Конечно, – улыбнулась Наталья. – Я знаю, это очень важно для тебя.

– Очень важно.

– И для меня очень важно, – кивнула она.

Мы отнесли посуду на кухню, а потом просто сидели на балконе за чашкой чая.

– Мне хорошо, просто не знаю как! – простодушно признался я.

– И мне… Но, – сказала Наталья, – хочется, чтобы и ты кое-что знал и понимал. Можешь ты меня внимательно послушать?

– Господи, конечно, я слушаю!

– Может быть, это прозвучит как-то странно, – очень серьезно сказала она. – Даже глупо. Но для меня это очень важно высказать. Обещаю потом уж больше об этом не говорить.

Я только плечами пожал. О чем бы она ни говорила, все казалось мне совершенно естественным и приятным. И уж никак не могло быть глупым.

– Конечно, Сереженька, мамочку никем и никак нельзя заменить. Но ты должен на меня полностью рассчитывать. Не знаю, но… Я сделаю для тебя абсолютно все! В любом качестве. Друг, помощница, сестра, мама. Что угодно. Не знаю, гожусь ли я вообще для чего-нибудь, но все сделаю. Я не очень понимаю, что такое родственные отношения. Какая разница, как это называть… Главное, чтобы ты знал.

– Да я это знаю, знаю! – горячо закивал я.

– Правда? – обрадовалась Наталья.

– Да я это и так знал и понимал. Что тоже готов сделать для тебя все что угодно…

По рассеянно-счастливому выражению ее лица я видел, что последнее (то есть и моя решимость сделать для нее все что угодно) было, может быть, не так уж для нее и важно. Одно ее присутствие наполняло меня таким спокойствием и теплом, как будто я впадал в детство.

Но чего мне уж точно не хотелось, так это чтобы она была для меня «мамочкой». Меня коробило от одной этой мысли.

– Вообще-то я имел в виду другое, – сказал я.

Наталья рассеянно помолчала. Потом, словно спохватившись, уточнила:

– Ты же слышал, я сделаю для тебя все что угодно. Я понимаю. Я женщина. И я рядом. Все значит все… Я не знаю, когда это нужно сделать, но, наверное, тебе уже пора все попробовать…

– Ты шутишь? – изумился я.

– Нет. Тебе не смешно?

– Я как-то не так себе это представлял.

– Неважно. Конечно, Сереженька, тебе хочется попробовать женщину. А я ближе всех.

– Ты говоришь об этом так, как будто это все равно, что попробовать обед!.. А ты мне действительно ближе всех.

– И ты мне тоже. И мы обязательно это сделаем. Можешь не сомневаться. Но… сделать это сейчас – было бы неправильно. Я знаю, что ты чувствуешь. Я говорила об этом с твоей мамой. Она радовалась, что у нее такой взрослый мальчик… Но все-таки нужно еще немножко подождать.

Все говорилось совершенно открыто и свободно. Но от этого не только не теряло своего значения, – наоборот. Я погружался в какую-то восторженную заторможенность, чувствовал во всем теле жар.

– Зачем же теперь откладывать? – медленно проговорил я, как бы оборачивая все в шутку, а у самого до того пересохло в горле и теснило в груди, что я даже закашлялся.

– Нет-нет! – еще серьезнее возразила Наталья. – Нужно отложить. Я, к сожалению, кое-что в этом понимаю.

– Почему «к сожалению»? – удивился я.

– Не знаю. Просто так выразилась. А может быть, правда, к сожалению. Нам еще о многом нужно поговорить. И поэтому подождем. Я думаю, я тебя могу немножко подготовить… Ведь это очень неправильно, ужасно, как ты, может быть, думаешь обо всем об этом. О том, что происходит между мужчиной и женщиной. Совсем не то и не так, как это есть на самом деле. Но я научу тебя всему, что знаю. Не так уж много, но кое-что я знаю. Тут и не надо много знать, как об этом часто любят порассуждать. Ты со мной согласен?

Вряд ли, она знала малую долю того, что было известно мне. В теоретическом отношении я вполне мог считать себя великим знатоком и экспертом. Прочитал, пересмотрел все, что касалось любовных техник и практик. Иногда мне действительно казалось, что она в этих вопросах «дитя». Но зачем ей нужно было спрашивать моего мнения? И о чем? Я видел, что она сбивается и сама себе противоречит.

Ее золотые глаза совсем потемнели, а на матово-розовых щеках действительно проступил румянец. А тут еще и розовое сияние заката, залившее пол неба за Москва-рекой.

– Нет, я не согласен, – сказал я.

– Хорошо, я тебе скажу, как это бывает у мужчин, – сказала Наталья, не обращая внимания на мою браваду. – Когда молодой человек попробует, хотя бы раз, он уже не может без этого обойтись. Прощай спокойная жизнь! Тут власть берет природа.

– Ну и что! Пусть! – отмахнулся я.

– Нет, не то, – огорчилась она. – Я, может быть, действительно не умею хорошо объяснить. Понимаешь, мужчина как будто начинает сходить с ума. Все теряет смысл, кроме одного. В голове туман, в глазах мутится. Бог знает, что готов сделать. Вот тогда я должна была бы тебе помочь…

– Я уже давно схожу с ума!

– Слава богу, ты шутишь.

– Я уже и сам не знаю.

– Нет, я все-таки не умею объяснить!

– Я схожу с ума.

– Тебе, Сереженька, может быть, только так кажется, что сходишь. А если и сходишь, то не так. Ты, к счастью, еще мальчик. В самом хорошем смысле. Ты не обиделся, что я так тебя назвала? Первый раз – это слишком важно. А главное, ты можешь крепко привязаться ко мне, и потом тебе придется это преодолевать.

– Еще начни учить, что торопиться не надо, что через некоторое время у меня появится девушка, подходящая не только по возрасту, но и по уровню развития.

– Обязательно появится!

– Прелестное создание. Из тех, что без конца щебечут о каких-то помадах, кремах, шампунях, гелях, пенках, лаках. Сексуальная игрушка. Не то, что ты.

– Это тебе сейчас кажется, что, кроме меня, никого нет, – улыбнулась она. – Я вообще уверена, есть очень хорошие девушки. Взять хоть Луизу. Наверное, она могла бы стать прекрасной подругой. Современная, сильная, красивая, самолюбивая девушка… На 12-м очень милые девушки. Варя, Соня, атлетическая Кристина – симпатичные, и, видимо, добрые. Даже наша Ванда. Присмотрись! Помощницы-сподвижницы в самых великих делах!.. Но больше всего меня заинтересовала та молоденькая девушка. Ты рассказывал о братике с сестричкой. Эта Стася, судя по всему, необыкновенная, чудесная девочка! Она тебя отлично поймет. Конечно, такое ужасное совпадение. Я имею в виду, что и у них болеет мама… Но вы могли бы идеально подойти друг другу. Пройдет совсем немного времени. Ты и не заметишь. Как будто меня вообще не было. Но если привяжешься ко мне…

– А ты ко мне не привяжешься? – спросил я.

– Я же говорю, что не умею этого объяснить! – огорчилась она. – Я же говорила, я и так ужасно к тебе привязана. Ближе, роднее нет и, наверное, быть не может. Так уж получилось.

– И поэтому советуешь подождать, – почти раздраженно прервал я ее. – Поискать благосклонности Луизы. На крайней случай Кристины. А еще лучше – влюбиться в некую чудесную девочку Стасю, которая, якобы, способна отлично меня понять… Полная чепуха!

– Сейчас тебе так кажется, но… в это действительно так! – вздохнула Наталья.

В общем, вежливо отодвигали в сторону. Под самым благовидным предлогом. Должно быть, вид у меня сделался до того огорченный, что Наталья не на шутку встревожилась. Ее голос сделался совсем тихим, задрожал.

– Я только хотела, – объяснила она, – чтобы мы к этому подготовились. Чтобы потом, если ты немного привязался ко мне, смог это преодолеть. Чтобы воспринимать это просто как…

– Секс, – мрачно подсказал я.

– Нет, не то… Никто не знает, как это назвать. Я только хочу, чтобы ты мог распоряжаться собственными чувствами.

– Я тоже к этому стремлюсь, – еще мрачнее усмехнулся я.

На самом деле никакой мрачности не было и в помине. Я просто почувствовал, что поймал верную интонацию, зацепил ее за живое. Пожалуй, я бы был рад, если бы наш разговор на этом сегодня и закончился. Мне было не по себе. Я видел ее решимость и страшился дальнейшего развития не меньше (а скорее, даже больше), чем она сама.

– Ну хорошо! – прошептала она. – Пусть это будет сейчас. Если ты так хочешь, я готова. Не нужно никакой подготовки. Технику ты, надеюсь, знаешь. Все будет хорошо. Может быть, лучше, если сейчас. Пока ты не сделал это с кем-нибудь другим…

Теперь она действительно знала, как я к ней отношусь. Все сказано открытым текстом. Но знал ли я, как она ко мне относится? Как нарочно мне припомнились по-бабьи грязноватые и бесстыдные наговоры Киры. Из ревности она кричала о Наталье, что та, якобы, «только и ждала момента», чтобы оказаться со мной наедине.

Я не верил своим глазам. Наталья вышла с балкона, подошла к кровати, села на нее и расстегнула на рубашке одну-две пуговицы.

– Подойди, дай мне руку…

Это ужасно напоминало те мальчишеские «эротические» фантазии-истории, которые я некогда записывал в тетрадочки, исчезнувшие у меня после того злополучного дня рождения. Разница только в том, что все это происходило на самом деле.

Ясно, она была готова это сделать. Но по какой причине? Ей было жаль мальчика, тоскующего после смерти мамы. И она не отказывала, подобно Луизе. И тут до меня дошло: а ведь и правда, после смерти мамы, Наталья для меня действительно единственный по-настоящему близкий человек. Притом – удивительный человек! Я почувствовал, что с моими глазами происходит что-то странное: уж не слезы ли на них наворачивались?!

– А если я тебя люблю? – пробормотал я.

– И я тебя люблю.

Я не двигался из-за стола. Вот оно – то самое, что таилось в моей душе! То самое, что не так-то легко прочитать в похотливом взгляде глупого молодого человека.

– А я недавно, – набрав воздуха, признался я, – уже лежал у тебя в постели. Дожидаясь тебя.

– Я видела, – кивнула она.

– Ты видела?!

– Открыла дверь, а ты в постели. Хорошо еще, что крепко спал. Я успела потихоньку исчезнуть. А у тебя еще появилась возможность улизнуть.

Наталья смотрела на меня из глубины комнаты своими темно-золотыми глазами, отсвечивавшими из-за заката розовым.

– Теперь ты можешь, – сказала она, – прийти ко мне в любое время. Когда захочешь…

Я был в восторге. Мы как будто впервые познакомились. Как будто мы были чужими людьми. А ведь и правда, с тех пор, как она появилась у нас в квартире, я именно «дичился», старался держаться «на дистанции». Как это, наверное, смешно выглядело со стороны! Теперь я словно приблизился вплотную. Вот уж действительно говорят, что любимого человека видишь не глазами, а сердцем. Я любовался ею совершенно по-другому.

Если я буду обладать ею, то я буду обладать всем. Если я достигну ее, значит, достигну всего. Она превратились в какой-то таинственный символ. Но этот символ был знаком высшего совершенства и счастья. Если бы я захотел увидеть ее как раньше, разглядеть ее черты, лицо, фигуру, то, наверное, уже не смог бы.

Как ей это объяснить? Уверен, она и так все понимала.

Но и ее отношение ко мне изменилось! Сдержанность, застенчивость прежние. Но к ним добавилась необычайная открытость. От нее так и веяло энергией, решительностью. Как смело, как свободно она вела себя! Ничуть не стремилась держать какую-то глупую «дистанцию».

– Мне сейчас так хорошо. Но как будто и грустно немножко. Давай, просто полюбуемся на реку и на закат, – предложила она.

– Мы и так любуемся, – сказал я.

Наступал вечер. Скоро, налюбовавшись закатом, мы разойдемся по своим комнатам. Как это она однажды говорила? Ну да: «Когда мне бывает грустно, я смотрю на облака, на небо, на реку… Как это славно навести чистоту, поставить букет цветов в вазу, принять душ, приглушить свет и улечься в чистую прохладную постель. Можно почувствовать себя абсолютно счастливой!..»

«Уж я-то знаю, что это значит!» – подумал я, скользя глазами вдоль горизонта.

Какие восторги?! Какие признания?! Я, балда, сам отказался от всего, когда мы уже практически лежали в постели.

– А давай завтра поедем на природу! – предложил я.

– С удовольствием, – кивнула она, – давай поедем.

– Договорились!

На сон грядущий мы нежно поцеловали друг друга в щеку.

Почти месяц (жаль, что я не вел точного подсчета!) составился из таких отборных, светлых-пресветлых дней. А по вечерам закаты всех оттенков – от золотисто-абрикосового до бархатно-фиолетового. И ночи тишайшие, мирные, как в младенчестве.

Мы были практически неразлучны. Никиту и старуху Цилю Наталья старалась навестить с утра, когда я еще спал. Ни одного докучливого визита или встречи около дома. Ни одного знакомого из нашей компании. Никто ни разу не позвонил.

Кстати, мы почти не сидели. Старались подольше побыть на «природе». Выбирали самые безлюдные места. Целые часы проводили на диких песчаных пляжах Москва-реки, прибрежных лугах, в сосновых рощах.

Наталья загорала. Мы лежали на солнышке рядом друг с другом. Она закрывала глаза, и я мог рассматривать ее сколько угодно. Иногда я просил показать свою уникальную гуттаперчевую гибкость, и она принимала различные удивительные позы, похожие на экзотические асаны йогов. Мне приходило в голову, что она как будто нарочно демонстрирует мне себя. Может быть, это было началом моей «подготовки»? Я должен был привыкнуть к ее близости. Но разве можно было на нее насмотреться?

Мы любили бродить босиком по полям, по узеньким тропинкам, покрытым горячей сухой пылью, приятно пахнущей и легкой, словно пудра. Я шел за Натальей, любовался ее мягкой походкой, как будто неуловимо косолапой, запыленными лодыжками и икрами. Мне хотелось прикоснуться к ее ногам, ощутить эту чистую пыль, провести кончиками пальцев по коже, оставляя плавные линии. Устроившись отдохнуть под ракитовым кустом, Наталья крепко засыпала, прикрыв глаза локтем. Я долго смотрел на нее, а потом приближал ладонь к ее телу, проводя в миллиметре, – по ногам, груди, животу, – но прикоснуться не решался. Такое горячее, тягучее и одновременно тугое тело, словно отлитое из белого загустевшего сока необыкновенного каучука. Купальные трусики и лифчик она носила черные, необычайно открытые и тонкие. И все равно – словно находилась от меня за непроницаемыми шторами. Я придвигался ближе, как можно ближе, словно хотел войти в нее, – даже не как в женщину, а как в дверь. В такие моменты я снова паниковал: я ничего о ней так и не знаю по-настоящему! Все, что известно, ничего не стоило! Может быть, нужно было взаимопревратиться, поменяться телами, чтобы я мог ее познать? Так чтобы если она уколола ногу, вскрикнул я. Несбыточная мечта? Когда от жары на ее коже появлялись капельки испарины – на висках, на шее, там, где начинали расти волосы, в подмышечных впадинах или на груди, я будил ее, просто кладя ладонь на ее ладонь. Она инстинктивно сжимала мою руку, щурясь, открывала глаза, улыбалась, и только тогда отпускала мою руку.

Часто приходило в голову совершенно противоположное. Здравая, светлая мысль. Я настраивал себя, что должен принять волевое решение. Наши отношения складывались так, что физическая близость казалась мне чем-то противоестественным. Кто знает, до какой степени я, может быть, смущал ее своими разговорами и признаниями в любви! Неужели я до такой степени лишен такта? Наталья понимала меня с полуслова, – если бы я уколол ногу, она бы точно вскрикнула. Разве я не хотел всей душой, чтобы ей тоже было хорошо и спокойно?