Читать книгу "Последний русский. Роман"

Из того же разряда – обычай прощать должников и обидчиков. В отличие от Запада и Востока, от всей мировой цивилизации, которая пропитана этим ядом – никогда ничего не прощает и с патологической дотошностью, с абсолютной убежденностью в своем праве и правоте взимает долги и отмщает обиды – без срока давности, жестоко, в целях самоуспокоения и в назидание другим.

Только русский народ, как истинный Христос, все терпит, всех и все принимает, а сам часто не имеет, куда приклонить голову. Это так естественно, не искусственно. Он существует словно вне времени и пространства, вне всего грубого материального. Вне мировой истории, ее законов. Вообще вне цивилизации… Не потому ли он находится под покровительством самой Богородицы, так как Она видит в нем Сына своего? Однако, подобно Сыну Божьему, в житейском смысле, сам не имеет ни отца, ни матери. Ради всего мира, ради всех племен и народов он изначально отрекся от всего самоцельно личного. И, как у отрекшегося от личного, у него нет и никогда не было конкретной, материальной цели существования (определенной в нормальном – земном смысле – корысти). Он лишь стремится к неосязаемому, никому не понятному, неведомому идеалу. Он всему миру смиренно проповедует Царство Божье. Наше изумительное «авось» – разве не есть самая истинная и беззаветная вера в Бога? И за эту свою тихую проповедь, увенчанный терновым венцом, всегда подвергался и подвергается осмеянию, мучительству. Если взглянуть на всю историю русского народа с этой точки зрения, то становится ясно, что его путь – путь Крестный. И отдает он себя на распинание не потому, что мнит себя героем, мучеником, святым или является таковым. Просто не умеет, не знает и не способен поступать иначе. Себе дороже. А в конечном счете – совершает высший подвиг. К тому же, подвержен всем человеческими слабостями и недостатками. То есть вочеловечен в высшей степени. И, как Христос, плачет над своей Чашей, страшится ее, моля Бога об избавлении, но, покоряясь Его воле, и пальцем не пошевелит, чтобы избежать уготовленной участи. Добровольно, осмысленно пьет из Нее. Как часто за эту нелепую неспособность сплотиться, дать организованный отпор угнетателям, его презрительно осмеивают, называя стадом баранов, только и годящихся на убой. Да разве и Христа испокон веков не называли Агнцем Божьим? Следовательно, и народ русский – Агнец. Он всходил на Крест многократно и многократно его распинали. И всегда он воскресал… Предаваемый Отцом, по сути, тираном, распинаемый на Кресте, Он все-таки любит Отца, хотя формально и свободен в выборе. Его любовь божественно безосновательна. Чрезвычайно показательны в этом отношении примеры Петра-Ленина-Сталина. Пропагандой, простым принуждением такой любви, конечно, не добиться. Дело не в том, считал ли народ тирана фактическим богом или нет, а в том, что в самых своих экзотических и парадоксальных проявлениях народная любовь поразительно напоминает Иисусову. Такая любовь заставляет отречься от всего мира, но именно она способна объять и спасти этот мир… Какая печальная перспектива! Кто знает, может быть, в ХХ веке народ всего лишь еще бичевали, и только в ХХI начнется реальный крестный путь, до последнего русского – с Любовью, Голгофой и Воскресением в конце?

Можно привести еще массу доказательств, подтверждающих идею народа как коллективного Христа. Только нужно ли? Доказать, как известно, можно все что угодно, а затем так же и опровергнуть. А Библия, как известно, бьет все рекорды по количеству противоречивых утверждений, не давая одного окончательного и ясного ответа на действительно болезненные, насущно-неотвязные вопросы. Кто знает, может быть, для того, чтобы познать истину, нужно обладать даром принимать и вмещать в своей душе все эти противоречия?

Первейший из насущных, неотвязных вопросов, – о смерти. Вопросище. Допустим, страх смерти, который, являясь всего лишь ощущением-эмоцией, подавлен теми или иными психотропными средствами, наркотиками и так далее. Более того, психологический дискомфорт, вызванный мыслью о смерти, трансформирован в свою противоположность – предельную эйфорию. Однако и в этом случае проблема смерти даст о себе знать в самых неподходящих и неожиданных ситуациях. И в первую очередь снова и снова в тягостном переживании бесперспективности и бессмысленности собственного существования. При этом страх смерти и сама смерть – совершенно разные вещи. Все попытки напрямую или косвенно получить о смерти сколько-нибудь определенное представление (фантазии не в счет) до сих пор не позволили ни подтвердить, ни отвергнуть идею о том, что она есть некий порог, некая дверь в другую, может быть, вечную жизнь, иное существование. Эта идея, скорее всего, плод расстроенного сознания, не имеющий ничего общего с реальным ее восприятием. «Что с нами произойдет в момент смерти?..» Сия есть тайна великая. Логика приводит к другой идее – к идее абсолютного ничто. Более или менее, напоминающего «мертвый» сон, бессознательное состояние, отключку, вроде глубокого обморока или нокаута, при которых такие вещи, как время, пространство и «я-сущность» совершенно уничтожаются. То есть именно так, пожалуй, и будет, что ничего не будет. Если бы что-то было, то было бы и в «отключке» и в «нокауте». Конечно, и это лишь предположение. Оно, по крайней мере, основывается на опыте определенных реальных ощущений. Правда, эти ощущения – прижизненные, а не послежизненные. То есть в действительности, может статься, все будет именно и так, «как учит религия» – загробная жизнь души и так далее. Никакие «клинические» случаи «смерти» с их «сведениями» о другой жизни в принципе не могут рассматриваться в качестве добросовестного доказательства. За исключением разве что свидетельства реально «провонявшего» на четвертый день Лазаря. Но последний, насколько известно, своим опытом не поделился… Что остается? – только молиться, чтобы пришло понимание той другой жизни. Если бы тайна смерти открылась, это само по себе стало бы сверхфеноменальным событием, вроде «щелчка». Атеисты, естественно, истолковали бы это по-своему. Да и что, в самом деле, это могло бы означать, как ни глубокое умственное помешательство с полной потерей чувства реальности.

Словом, понятие о смерти – один из тех вопросов, рассуждения о которых от начала до конца умозрительны и никчемны. Однако, сама попытка определения этого понятия – то есть с двумя возможными представлениями о ней (смерть как «ничто» и смерть как иное существование) – позволяет увидеть и ощутить возможности и пределы вообще нашего понимания мира – реального или виртуального, физического или метафизического, ощущаемого и воображаемого. То есть лишь в этих границах с всеобъемлющей полнотой заключено наше ощущение пространства и времени, – со всеми их тайнами, сверх которых уже нельзя что-либо узнать, высказать предположение или хотя бы помыслить (просто как о «незнаемом»). С другой стороны, при всем удручающем непостоянстве-ненадежности наших субъективных ощущений и чувств, способных привести в отчаяние любого, кто пытается вывести о мире хоть какое-то устойчивое и представление, независимое от ощущений, – при том, что эти ненадежные чувства и ощущения являются единственным способом не только приобретения любых представлений, но и вообще существования, – так вот в четком обозначении самих пределов, в которых дрейфуют наши чувства, все-таки заключено нечто определенное.

Увы, недолго нам наслаждаться и этой определенностью. Как только пределы отмечены и границы проведены, мы проваливаемся в новую неопределенность. На том простом основании, что – почему бы, кроме двух упомянутых толкований, не быть и какому-то третьему?.. В то же время, если учесть, что к абсолютному знанию, может быть, нельзя прийти иначе как через совмещение противоположных утверждений, возникает удивительное предположение. А именно – оба толкования смерти по сути есть нечто совершенно тождественное. Иначе говоря, все сущее, как материальное (анатомия, физиология…), так и сугубо «идеальное» (мистика, откровения, чудеса, Бог…), – если и существует, то – лишь на этом свете!

Кроме того, вероятно, еще с незапамятных времен в представление о смерти заложено какое-то принципиальное недоразумение или заблуждение. Речь идет о странном и превратном истолкование мифа-идеи о вечной жизни, как о непрерывной жизни души, которая непосредственно после смерти (а что считать моментом смерти?!) попадает то ли в ад, то ли в чистилище, то ли сразу к Богу. Между тем из того же «Апокалипсиса», повествующего о восстановлении мертвых из гробов, об их конечном воскрешении в личном теле, по сути дела возобновляемой «индивидуальной судьбе», – следует простой и ясный логический вывод. Если Господь действительно воскресит всех нас, то эта «процедура» и будет представлять собой не что иное, как выход из обморока, «мертвого» сна, долгого забвения и так далее, – из состояния, где и время и пространство равно нулю, где нет ни «я», ни мысли, ни памяти. То есть опять-таки – речь идет ни о каком-то другом мире или пространстве, или другой жизни, а все-таки об этих же самых, наших, теперешних. Никакая ни «дверь» – никуда и ниоткуда. Точно так же, приходя в сознание или просто просыпаясь, человек восстанавливает память, самосознание своей личности. «Прошлое», «настоящее» и «будущее» – хоть формально и представляют собой нечто разнородное, фактически находятся «здесь и сейчас». Так же как главные условия существования «я» – его единство, непрерывность и преемственность. К примеру, пророк Илья был буквально восхищен из этой жизни на Небеса, – то есть при буквальном соблюдении главнейших условий существования «я» – единства судьбы, ее непрерывности и преемственности. Это в точности соответствует христианской идее, которая трактует вечность как жизнь по образцу, завещанному Богом. Более того, что «вечность» может, должна начинаться с того момента, когда мы истинно пожелаем, чтобы она началась. Другими словами, от самого человека целиком и полностью зависит, войдет ли он в Царство Божье еще при жизни. Иначе говоря, только при жизни (но никак не после нее) это и возможно… Вот почему страшит мысль о смерти: после смерти – уж никуда не войдешь!.. С этой точки зрения каждый прожитый день – не столько приобретенный опыт, сколько упущенная возможность… Это стоит повторить еще раз. Любые мыслимые и немыслимые формы жизни души («жизнь после смерти», «жизнь при жизни», «жизнь до жизни»), если и существуют, то реализуются лишь на этом свете, здесь и сейчас. Причем в самом что ни на есть естественнонаучном смысле. Любые же «параллельные» пространства, измерения и реальности – не более чем фигура речи.

Достаточно того, чтобы, хотя бы на уровне ощущения, удержать в себе идею о том, что та реальность, в которой мы живем гораздо шире того, что мы можем о ней мыслить или чувствовать. Что она шире, чем любые наши предположения.

Все еще открытым остается вопрос (отчасти иронический) – как я, если мне удастся «войти», буду выглядеть в глазах тех, кто еще «не вошел»?.. Сумасшедшим?.. А может быть, как раз наоборот – все, кто «остался», предстанут передо мной в виде сборища умалишенных? Или умственно отсталых?.. Впрочем, для того, кто окончательно помешался, уже не так уж и важно, кем его считают… С другой стороны, если я «войду», будет ли это означать, что новая реальность раз и навсегда приобретет для меня (именно в смысле ощущений) все свойства единственной реальности? (При всем при том, что и в теперешней реальности достаточно какого-нибудь искусственного толчка, в виде тех же наркотиков, – и мир утратит прежние контуры. Известно, что при приеме ЛСД люди, случалось, заявляли, что они перевоплотились в сверхчеловеков и узрели новую реальность, – хотя в глазах окружающих вели себя, именно как умалишенные. Понятно также, что весь «новый» опыт измененного состояния сознания таковым не являлся, ни на дюйм не расширял границы старой реальности, а лишь был ее искаженным вариантом. Причем явно худшим, – поскольку сделал людей куда более уязвимыми и неприспособленными к тому миру, в котором они фактически находились…)

Пожалуй, есть ясный и практичный способ узнать, с какого рода реальностью мы имеем дело. Реальный «вход» должен как минимум обладать тем непременным свойством, что оказавшись «внутри», кроме приобретения новых знаний и опыта, мы тем не менее полностью сохраняли бы прежние представления о мире и о себе. Не забыли бы ни своего имени, ни того, что снег в руке живого человека должен таять. В любом случае надежная психическая «диагностика» – адекватно ли ты воспринимаешь действительность или нет – лежит за пределами возможностей одного человека, – уже по той причине, что ощущения, а, следовательно, их субъективность, – единственная форма существования «я». Грубо говоря, сам по себе человек целиком и полностью зависит от своего «кажется».

Мое воображение вряд ли способно изобразить новую реальность более внятно и реалистично, чем в виде очередного слоеного пирога. Фантастическое представление о «входе» есть только представление «невошедшего» («ветхого», «дикого»). Иначе и быть не может… Иначе можно было бы посчитать, что я уже нахожусь «внутри»… Но станет ли вообще пересечение невидимой черты таким уж явственно ощутимым событием? Будет ли сопровождаться необычайным поворотом восприятий, когда все прежние представления вдруг перевернутся с ног на голову?

Как ни забавно, к данном разряду чисто психологических фокусов относятся вполне житейские ситуации, в которых происходит некое парадоксальное искажение образа реальности. В качестве иллюстрации прекрасно подойдет рассказанный отцом семейный анекдот о том, как однажды он подшутил над своими домашними.

Как-то рано утром, в тишайшую и ясную погоду, выйдя на крыльцо, теща обмерла: по всему саду, на ветвях, между ветвей, в самом причудливом порядке была развешана посуда – горшки, котелки, чайники, банки, которые еще накануне мирно сушились, надетые на штакетины забора или были аккуратно разложены по полкам в летней кухне. Ей пришло в голову, что не иначе, как ночью в саду куролесил сам нечистый. Она взглянула вверх: прямо перед ней почти на верхушке яблони красовалось слегка заржавелое корыто, в котором она обычно мыла ноги. Это корыто ее добило. Как безумная, она принялась колотить палкой во все окна, призывая на помощь. Жена выбежала на крыльцо и тоже ахнула, прикрыв ладонью рот. Следом высыпали изумленные дети, родственники… В это время отец, наблюдавший за происходящим со своей мансарды, радовался, как ребенок. Это он, поднявшись ни свет, ни заря, в воспитательных целях устроил эту маленькую «инсталляцию» и теперь покатывался со смеху. Дело в том, что женщины, демонстративно равнодушные к религии, были подвержены всяческим суевериям. Не только верили во всякую чертовщину, но даже похвалялись (видимо, на волне моды) якобы своим «наследственным» талантом к ворожбе и даже «черным» глазом. Теперь обе женщины торжествующе указывали на случившееся, как на неопровержимый факт существования темных сил. Лишь на следующий день, наслушавшись от них самых необычайных пересудов и толкований произошедшего, отец сознался жене в содеянном. Ох, и досталось ему!.. Но вот что интересно – немного погодя суеверные женщины снова стали сомневаться, а потом и вовсе решили, что отец из вредности и ехидства придумал эти объяснения, и до сих пор убежденно рассказывают соседям о настоящих бесовских проделках.

Это пример того, как простое «кажется» способно перевернуть представления человека от мистике к реальности, затем опять в мистику. Причем без каких-либо фактических перемен в окружающем мире… Кстати, в этом трюке с посудой отец каялся своему о. Онуфрию. Тот изрядно его отругал, наложил какую-то епитимью.

А может быть, наоборот, в новой реальности мы приобретем небывалую власть над власть над ощущениями и чувствами, – и тогда уж никаких «кажется»? В глаза бросается ее сходство с теми «новой землей» и «новым небом», описание которых содержится в финале Апокалипсиса. Во-первых, там говорится о торжестве высшей формы любви, которая не только объединит людей, но и совершит чудесное преображение целой вселенной. Во-вторых, – об отсутствии времени; точнее, отсутствии ощущения времени. Прошлое-настоящее-будущее, с одной стороны, сольются воедино, но при этом не утратят прежнего исключительного своеобразия и новый человек перестанет их различать. Наоборот, способность различения любых градаций времени станет несравнимо более тонкой. В-третьих, в Апокалипсисе говорится о беспредельности и в то же время единстве всего пространства. На память тут же приходит одна из своеобразных особенностей русского мировосприятия. Якобы для русских время не имеет никакой ценности, как будто его вообще не существует, но при этом – абсолютное чувство беспредельного простора, мистическое восприятие пространства.

Более того, действительность, воспоминания, фантазии, сны – все их нескончаемое разнообразие – осуществляется в новой реальности как бы одномоментно, в одном и том же мире. Человек обретает не только способность слой за слоем проникать в будущее, но и понимать все пути и последствия своих и чужих поступков, любые возможные варианты-сценарии судьбы, – с легкостью супергроссмейстера, который мгновенно просчитывает развитие шахматной партии на много ходов вперед, или подобно какому-нибудь святому старцу-монаху, который сподобился дара провидца и, как на ладони, прозревает прошлое, настоящее и будущее, которые существуют в его сознании в явственном триединстве. В глазах нового человека все «ветхие-дикие» люди, которые, может быть, еще недавно обладали всей полнотой власти, превратятся в беспомощное сборище слепцов и калек. Им не дано видеть самые явные предзнаменования своей ближайшей участи. Не говоря уж о том, чтобы они могли как-либо противодействовать новому человеку… Впрочем, всезнание и всесилие нового человека распространится лишь на ветхую реальность. В отношении нового мира его способности, пожалуй, останутся прежними…

Можно сказать и так: новый человек, целиком сохраняя собственную индивидуальность, сделается тождествен сразу всему человечеству, поскольку приобретет дар воспринимать не только непосредственную реальность, но и все ее возможные и невозможные комбинации. При желании пройдет сквозь любые стены, в мгновение ока окажется за тысячу километров или в любом времени, – да мало ли что еще!.. И опять-таки – как это похоже на Апокалипсис! Точнее, на ситуацию после него. То есть с наступлением истинного конца мировой истории. Об уничтожении времени уже было сказано. Саму же историю при желании можно будет детально воспроизводить и материально реконструировать в любом ее фрагменте.

В восприятии нового человека любые варианты действительности, в том числе гипотетические или фантастические, будут в каком-то смысле равноценны реально происходящему. Каждый член нового сообщества сможет одномоментно просчитывать развитие любых боковых ответвлений-цепочек вероятного или фантастического будущего – с поступками, эмоциями, конфликтами. В то же время в его субъективном восприятии жизнь не утратит прежних человеческих нюансов и коллизий, останется полной эмоций и чувств. Даже если сможет провидеть собственную судьбу, знать, что произойдет с целым миром через секунду или через тысячу лет… В этих возможностях заключен один из самых удивительных парадоксов новой реальности. Но нет никакой надежды подкрепить его хоть какой-то логикой, – познать и понять его под силу лишь посвященному.

Кто-то может усмехнуться: что же получается, новая реальность – это общение человека с людьми-призраками, фантомами? С продуктами собственного воспаленного воображения?.. Возможно, это не так уж далеко от истины. Только в том, что в каком-то смысле это мир «снов» и «духов», нет ничего унизительного. Речь не идет о ни об отклонениях или психической патологии. Разве и абсолютно нормальный человек в совершенно нормальной и спокойной ситуации подчас не рассуждает сам с собой так, как будто беседует с каким-то реальным внутреннем Альтер-эго? Рассуждая подобным образом, высказывая предположения, отвечая самому себе на вопросы, размышляя над выбором среди нескольких вариантов решения проблемы, человек нисколько не теряет единства личности, не впадает в раздвоенность сознания, не удивляется, не ужасается, да и у окружающих не возникает ощущения, что он сходит с ума. Не говоря уж о сновидениях, в которых человек «встречается» с самыми разнообразными, иногда самыми причудливыми и неправдоподобными персонажами, однако воспринимает их весьма эмоционально – как если бы все происходило наяву. В тех особенных сновидения, в которых человек что называется знает, что спит, и что все, с кем он говорит и общается, ему лишь снятся. Разве от этого он с меньшим интересом, вниманием или эмоциями воспринимает то, что происходит? Бывает и после пробуждения, уже вполне осознав, что всего лишь спал, человек продолжает размышлять об увиденном, как о реальном опыте, извлекает определенную пользу. А как часто сновидения манят и вызывают у нас куда большую заинтересованность, чем реальный мир, – что само по себе любопытно и показательно. Эта внутренняя заинтересованность необычайно сильна. Ничего удивительного, что люди верят в сны, как в нечто вещее, пытаются их толковать. То же самое происходит и когда мы оцениваем сновидение как нечто пустое, как иллюзию и туман.

В человеческой культуре сновидениям вообще отведено огромное место. Зачастую они так буквально и рассматриваются – как приоткрывающаяся иная реальность, ничуть не менее «реалистичная», чем внешняя. Многообразная, бесконечная. Как бы там ни было, принципиально важно отметить, что сознание вообще обладает этим столь многообещающим свойством – переключаться таким образом, что внешняя и внутренняя реальности меняются местами. Первая начинает восприниматься, как нечто смутное и потустороннее, а вторая – как нечто непосредственное и яркое. Это говорит о том, что человек уже обладает, пусть и на относительно примитивном уровне, способностью творить виртуальность. У кого-то эта способность развита больше, у кого-то меньше. У одного и того же человека то усиливается, то ослабевает. Оказавшись тем или иным способом в своем внутреннем мире, человек познает и исследовать его подобно внешнему миру. Идея о том, что для всех людей существует одно единое сновидческое пространство, при всей сказочности, не такая уж фантастическая. Хотя бы по той причине, что люди обитают в одной и той же внешней реальности, а, следовательно, при всей индивидуальной искаженности и многообразии пространства сновидений и иллюзий, внутренняя реально имеет общую материальную «базу» – для любого человека. Нет ничего фантастического, например, в романтичных древних сказаниях, повествующих о том, как юноша и девушка знакомились и влюблялись друг друга во сне, а затем встречались и наяву. С другой стороны, разве внешняя реальность подчас не выглядит мутной и непостижимой, словно сновидение? Разве не случается сплошь и рядом, что люди, фактически живущие на одной и той же земле, имеют друг о друге весьма абстрактное представление. Что для нас более реально – наш вчерашний сон или какой-нибудь папуас, гребущий на своей лодчонке на другом конце света?

А как манит, как волнует мысль, что, оказавшись в новой реальности, я вдруг обрету возможность общения сразу с множеством живущих и даже умерших людей? Прежде всего, наверное, с самыми близкими, о которых у меня наибольшее количество общей «информации»… Как это произойдет? Будет ли это что-то наподобие встречи в раю или царстве Божьем, где встречающие будут сердечно меня приветствовать и поздравлять с приобщением? Мама, дедушка, бабушка, родственники, Наталья, Павлуша, Макс и так далее…

Действительно ли существует это загадочное сообщество новых людей или это лишь фантазия?!.. И кто из тех, с кем я знаком, уже вошел?!.. Ну, какой-нибудь Владимир-то Николаевич, я надеюсь, еще не вошел… Должно быть, я ужасно удивлюсь, обнаружив, что некоторые из тех кого я отлично знал, оказывается, уже принадлежали новому суперсообществу. Еще недавно я общался с ними как с самыми обыкновенными людьми, не подозревал в них ничего сверхъестественного.

Об устройстве этого странного мира можно только догадываться. Вероятно, он будет «населен» не только теми, кто действительно принадлежит новой реальности, претерпев ту самую эволюцию-превращение из «ветхих» в «новых». Там, пожалуй, будут кишмя кишеть разного рода тени-отражения-фантомы, – то есть исключительно производные моего сознания. Но как будут выглядеть последние, каким образом будут восприниматься? Сквозь кого-то, наверное, можно будет проходить, как сквозь призрак. Или они сами будут проходить сквозь меня, сами того не замечая… Как это напоминает все эти старомодные теории и гипотезы об ирреальном параллельном мире духов и им подобных спиритических сущностей.

Я могу вообразить себе, что для обитателей новой реальности должна существовать довольно сложная классификация и иерархия.

Во-первых, посвященные (или просвященные). Для этих, естественно, общение в новой реальности ничем не будет отличаться от общения в обычной реальности. Разве, что будут лучше понимать друг друга. Вообще новая реальность – в первую очередь некая высшая степень взаимопонимания между людьми.

Во-вторых, люди, ранее умершие, то есть физически, фактически не существующие. Они будут явлены в виде фантомов.

В-третьих, «ветхие» или «дикие». Эти также будут существовать – как в реальном качестве, так и в виде упомянутых фантомов. В виде фантомов – в тех случаях, когда будут персонажами предполагаемых ситуаций прошлого или будущего. Например, «новый» человек, наблюдая «ветхого» в одной комнате, а затем, выйдя в другую или просто выглянув в окно, вдруг обнаружит его «двойника» там – в другой комнате или за окном, – это будет означать, что он, подобно ясновидящему, наблюдал прошлое или будущее. Именно подобным образом перед взором ясновидящего, к примеру, человек, который через какое-то время, возможно, совершит преступление, вдруг представится ему умывающим окровавленные руки, или пышущий жизнью здоровяк вдруг привидится умирающим в той же комнате, в которой только что весело пировал. У «нового» перед «ветхим» всегда будет то преимущество, что еще он пожелает, он «явится» ему, вступит с ним в контакт, – но никак не наоборот. Более того, в новой реальности человек впервые сможет общаться со своими собственными двойниками. Таким образом реализует не только стремление разорвать замкнутость собственного «я» и достигнет абсолютного единения со всем миром, но и познает степень абсолютной изолированности от мира и удовлетворит потребность в полном одиночестве и погруженности в собственное «я».

Не исключено, что среди обитателей новой реальности будет и множество смешанных типов. Например, находящиеся на пороге «входа», по мере приобретения или утраты качеств «просветленности», будут как бы приобретать или, соответственно, утрачивать «плотность». В какие-то счастливые моменты они смогут также узреть новую реальность и ее обитателей, а затем снова утратят эту способность… Как часто людьми вообще словно овладевает своеобразная слепота и глухота. Они делаются удивительно тупы, нечувствительны (или реагируют крайне неадекватно) к самым существенным и драматическим предсказаниями и прогнозам, весьма красноречивым с точки зрения самих предсказателей. Вероятно, именно в этом сказывается незрелость человеческого духа… Люди также неспособны откликаться на собственные предчувствия. Не обращают внимания на такие явственные знаки, которые вот-вот превратятся в реальность. Про такие случаи обычно говорят что-нибудь вроде: «он не видит, что удача сама идет к нему в руки» или «у него на лбу написано, что он обречен». Впрочем, довольно часто люди фиксируют те или иные мистические, буквально вопиющие о чем-то знаки (совпадения, приметы, предзнаменования). Однако тут возникает трудность иного рода – люди понятия не имеют, как эти знаки истолковать.

Все это наводит на мысль, что проникновение в новую реальность не сделает нас всесильными и свободными. По крайней мере, в нашем теперешнем понимании. И уж, конечно, это не станет своего рода бегством от нынешней реальности. По той простой причине, что новая реальность целиком включает в себя нынешнюю. Сверх того, превосходит ее во всем, – не только новыми возможностями и благодатью, но и опасностями, ловушками, тупиками, трагедиями. Это чем-то похоже на ситуацию, когда мы ясно осознаем, предвидим то, что должно произойти, но и, предвидя, так же ясно понимаем и осознаем, что ничего изменить не в состоянии. В лучшем случае – немножко подстелем «соломки». Но поможет ли эта соломка тем, кто пикирует с крыши небоскреба на мостовую?..

Тем не менее в этой мрачной предопределенности все-таки сияет чудесный свет, которой не только оставляет нам надежду на спасение, но, что гораздо важнее, дает волю к жизни, а сам мир делает бесконечно таинственным, свободным от удушающих тисков логики и разума, которые рано или поздно уничтожают смысл существования, отравляют радость жизни. Жизнь укладывается в ту предельно простую религиозную формулу – что без Бога ничто не соделывается и для Бога нет невозможного… Не означает ли это, что в новой реальности факт бытия Бога станет явным и непреложным, а сам Бог, близкий и доступный, наконец, полностью откроется человеку?.. Если и так, то Он все-таки был, есть и всегда останется для человека внешней силой. В этой несмешиваемости Божьего и человеческого бытия заключен огромный смысл. Только нечто внешнее, относительно самого человека, хотя и осуществляющееся через внутреннее, способно стать для него эталоном и ориентиром, а также дать точку опоры в любой критический момент.

Даже если для всего, что сейчас религия называет великими чудесами и тайнами, наука отыщет свои объяснения – что такое жизнь, душа, бессмертие, нравственность, добро и зло, почему грешить плохо и отчего происходит наказание за грех, и т. д. и т.п., а соответствующие технологии превратят чудеса в научные феномены, а Господь Бог «испарится» за ненадобностью, – это нисколько не умалит и не упразднит саму идею Бога. Его Имя заменят каким-нибудь другим – каким-нибудь философским или научным термином, смысл которого будет заключаться лишь в том, что ради научной же идеи о бесконечности познания мы оставляем в уме «свободное местечко» для непознанного. Даже в этом случае, кроме абсолютной истины, нам понадобится опора и помощь извне – любовь и сочувствие…