Читать книгу "Последний русский. Роман"

Как выяснялось, Всеволод возвращался как бы с некоторой отсрочкой от армии. До призыва, и тем более службы, дело вообще не дошло. Все это время создатель «Супер-Библии» содержался в специальных медицинских учреждениях, где его обследовали и, в конце концов, хоть и признали вменяемым, но все же ограниченно. То есть, несмотря на внешнюю защитную скорлупу – чересчур ранимый. А главное, нервный и гордый, физически болезненно не терпящий чужих прикосновений. Прохождение службы в регулярных частях проблематично. Возможно, «подберут» соответствующую службу: зону охранять, что-то режимно-радиактивно-мятежное или в строительно-заградительные батальоны. Словом, вопрос остается открытым.

– В дурдоме его немножко задолбали, это верно, – сообщил Владимир Николаевич, – и выглядит, говорят, он прескверно. Надо думать, там – в спецучреждениях – не сладко пришлось. Что ж, полюбуемся на нашего задолбанного Федор Михалыча…

По тому, как Владимир Николаевич язвительно усмехался, было ясно, что, сначала сдав Всеволода «облавщикам», он же походатайствовал повременить с отправкой по месту службы.

На следующий день Всеволод уже был на рабочем месте. В его облике появилось что-то такое, что ни у кого, даже у Евгения, не возникло желания донимать его расспросами. Ни с кем не поздоровавшись, ничем не интересуясь, уселся за компьютер, но, так и не включив, погрузился в размышления. Был ли поглощен мыслями об новых экстра-материалах для «Супер-Библии»? В конце дня Соня взяла его под руку и молча увела. То же самое повторялось и в другие дни.

Вероятно, в связи с этим неожиданным появлением Всеволода пошли также слухи, что, может быть, и Павлуша с Вандой вот-вот вернутся. Но вместе ли, порознь – неизвестно. Якобы, обнаружены какие-то их следы. Подробностей никто никаких не знал. Владимир Николаевич на этот раз только скептически поджимал губы и отмалчивался. Но обе матери, Кира и тетя Эстер, были чудесным образом утешены и обнадежены. Кира заявила, что убьет Ванду, как только попадется на глаза, зараза. Тетя Эстер ничего не сказала. Обе поснимали черные косынки. Их тут же пришлось надеть снова, так как Владимир Николаевич тактично намекнул, что это, конечно, их личное дело, но из корпоративной солидарности неплохо бы соблюдать траур хотя бы по случаю трагического происшествия с Аркадием Ильичом.

Теперь у него появилась новая тема – о предстоящих похоронах этого, как он выражался, большого человека. По его словам, похороны обещали быть со всеми государственными почестями и церемониями, – как и положено по статусу. Более того, было принято решение, что для массовости к участию в церемониях привлекут прогрессивные молодежные и профсоюзные движения и объединения. Владимир Николаевич разъяснял нам, что, само собой, желательно, чтобы именно в нашем филиале сотрудники проявили особую сознательность и рвение. Он же, со своей стороны, не только делегирует всех желающих на похороны, но щедро предоставит за участие в них «отгул».

Евгений подхватил инициативу, повел запись желающих. Но, оказалось, кроме него, никто из наших не горел желанием записываться. Другое дело, если бы на похороны Владимира Николаевича. Евгений нагнетал, говорил, что все равно всех запишет, а уж там – как кому совесть велит. Зато новые сотрудники, кажется, записались сплошь. Правда, когда именно состоятся обещанные торжественные похороны было неизвестно. По понятным причинам: следствие только началось, останки могли понадобиться для дополнительных экспертиз, а потому должны быть наготове и хранились соответственно. Странное дело, о похоронах Варвары информация напрочь отсутствовала.

Атмосфера оставалась несносно удушливой. В филиал, и, следовательно, в квартиру, набивалась всякая нечисть. Родственники и все наши смущенно таились по углам. Иногда вообще казалось, что вокруг одни серые чужие физиономии. Владимир же Николаевич распоряжался: «Все обязаны быть на рабочих местах! Я должен контролировать каждого! Я за вас отвечаю! А не то…» И так далее. То и дело слышалась его брань.

Меня по-прежнему никто не трогал. Однажды, правда, Евгений подкатил (не по собственному ли почину?), по секрету поведал, что «начальство» завело какой-то особый дисциплинарный «список». Туда заносят плюсы и минусы поведения сотрудников. Там, конечно, значусь и я. И против моей фамилии пока что одни минусы. А стало быть, мне следует об этом задуматься и сделать соответствующие выводы – почаще появляться на рабочем месте, записаться на похороны.

– Еще сунешься ко мне, – предупредил я Евгения, – бью без предупреждения.

– Это я предупреждаю, – фыркнул он, однако отходя, – а ты как хочешь. Нервный ты, Сереженька. Имей в виду, один вот уже пробовал, – кивал в сторону Всеволода, – теперь присмирел!

Кира тоже нашептывала при всяком удобном случае:

– Ты уж, Сереженька, выполняй требования. Это ради твоей же пользы…

Все потекло как прежде? Такое впечатление, что на всю жизнь… Нет, в это невозможно было поверить!

Но как бы в подтверждение абсолютной реальности, ворочавшегося вокруг чугунного идиотизма, филиал переключился на обсуждение очередной экстренной новости: как раз в новогоднюю ночь начала рожать и под утро успешно разродилась наша мощная культуристка Кристина. Как будто не было ни симпатичного Аркадия Ильича, ни покушения, ни гибели Варвары, ни исчезновения ребят… Утки, не помнящие того, что было два дня назад. Утки мы и есть!

Новый Год…

Более отвратительного Нового года и вообразить нельзя. Чтобы сравнивать с детскими новогодними праздниками, – настроениями, ароматами, – и речи не было. Если б мне раньше сказали, что может быть такой Новый год, я бы не поверил.

Даже было странно, что появилась елка – кособокая, ободранная, – но появилась. Елку воткнули прямо между служебными столами, а наши тетки скучно украсили. Видимо, и насчет коллективного празднования имелись какие-то строгие распоряжения Владимира Николаевича. Неудивительно: он-то всех нас считал одной своей большой семьей. Теперь и новые «безлицые» сотрудники были нашей семьей. Стало быть, все обязаны были дисциплинированно торчать в филиале и делать вид, что радуются. В качестве новогодних подарков ведомство не проявило особой изобретательности: каждый получил конверт с небольшой суммой премиальных. Каждый мог купить себе ананас.

Словом, если бы не роды Кристины, Новый год, пожалуй, проскочил бы – никто бы и не заметил.

Счастливый молодой супруг и отец Евгений лично присутствовал при родах. Более того, скрупулезно фотографировал и снимал происходившее на видео. Чтобы в распоряжении потомков имелись все материалы – полностью задокументированный факт рождения отпрыска и наследника. Якобы, точь-в-точь маленький Евгений, такой же длинный и увертливый.

С утра пораньше счастливый новоявленный папаша, демонстрируя прогрессивность взглядов, а также преданность начальству, разложил перед Владимиром Николаевичем фотографии родов – роженицу Кристину во всех стадиях и положениях, в схватках и потугах. Его ничуть не смущала интимность события. Он, видимо, считал, что обязан доложить-отчитаться во всех нюансах личной и семейной жизни, почитая Владимира Николаевича благодетелем и отцом родным. Искренне полагал, что ему все это будет интересно. Таинство рождения новой жизни все-таки. В данном случае, правда, не таинство, а своего рода наглядное пособие по акушерству и гинекологии.

Однако Владимир Николаевич, действительно, одобрительно закивал, ухмыляясь, посыпал пошлыми шуточками и, как ни в чем не бывало, принялся перебирать, рассматривать фотографии, весьма двусмысленно комментируя наиболее «удачные».

От Владимира Николаевича Евгений отправился по всему филиалу. Сообразил, балда: раздавал подписанные фотографии в качестве новогодних сувениров. Гоготал, требовал у каждого высказать свое мнение об увиденном. Может быть, он и правда был юноша прогрессивных взглядов, но, что касается меня, то я предпочел держаться от этого мероприятия подальше. Обижать и огорчать счастливого отца в такой день не хотелось, но рассматривание фотоснимков с рожающей Кристиной вызывало тошноту. К тому же, я чувствовал, что настырный Евгений подбирается ко мне все ближе, чтобы все-таки всучить фотографии… Куда было податься? Куда спрятаться от всего этого идиотизма?

Не найдя ничего лучшего, ушел к себе в комнату, где бабушка с дедушкой прилегли всхрапнуть после обеда, и просто заперся у себя в «кабинете». Только этим в последнее время и спасался.

Однако через несколько минут «фотографическая экспозиция» переместилась в нашу комнату. В комнате зашумели, набилась куча народу, забубнил Евгений, разбуженные дедушка с бабушкой охали и ахали, то ужасаясь, то умиляясь, отпускал свои шуточки Владимир Николаевич. Так гомонили, что я понадеялся, что про меня вообще не вспомнят. Но не тут-то было.

– Сереженька! – стала звать меня Кира, а за ней и другие. – Иди сюда! Посмотри! Это же что-то удивительно милое и познавательное!

– Уже видел, – пробурчал я, не отпирая двери.

– Нет, – тут же подключился дотошный Евгений, – ты еще не видел, Сереженька! Ты один не видел!

– Спасибо, что-то не хочется.

– Ну вот, еще не видел, а говоришь, что не хочется!

– Посмотри, какая прелесть!

– Оставьте меня в покое, – проворчал я, решив больше вообще им не отвечать.

– В самом деле, оставьте его в покое, – заметил Макс, за что, кстати, я был ему ужасно благодарен.

Меня действительно на время оставили в покое. Гомон и обсуждение фотографий продолжались. Потом Владимир Николаевич отчетливо произнес:

– Это все-таки подозрительно, что наш Коробочкин сейчас там заперся, в своей коробке. Вы не находите?… Эй, Сереженька, – крикнул он, – с Новым годом!

Я молчал.

Все тут же приумолкли, словно призадумавшись: почему подозрительно?

– Я имею в виду, – продолжал Владимир Николаевич, – чем он там может заниматься? Алкоголь, секс, наркотики? – Шутил ли или говорил всерьез?.. По-крайней мере, тон абсолютно серьезный. – Если какие-нибудь глупости – его личное дело. А вдруг он, вроде наших доморощенный террористов, тоже начнет о чем-то вредном задумываться? Невесть до чего может додуматься. Переходной возраст и все прочее. Последнее время ходит какой-то очень странный. Вы не обратили внимание? Как в воду опущенный. Может быть, последние события на него чересчур подействовали? Боюсь, как бы он… не наложил на себя руки или еще чего…

Большей глупости-нелепости я в жизни не слышал. Но что еще нелепее, все тут же обеспокоено зашумели, соглашаясь: мое поведение и в самом деле довольно странное. Они, дескать, успели меня прекрасно «изучить». Припомнили вдруг, что еще на следствии-разбирательстве было выявлено много чего «нехорошего»… Но главное, им не нравился, внушал опасения мой общий эмоциональный настрой.

Сначала осторожно, затем все настойчивее принялись стучать в дверцу. «Открой, Сереженька, хотя бы разок на тебя посмотрим, убедимся, что все в порядке!..» Кира пригрозила, что если я сейчас же не отопру, то они станут ломать дверь. «Чем он там занимается? – повторил Владимир Николаевич. – Как бы не было поздно!»

Мне стало смешно. В любом случае у меня нервы крепче. Я просто открыл дверь.

– Ну? Так вам спокойнее?

Все счастливо заулыбались.

– Да уж ты, Сереженька, – ласково попросила Кира, – лучше больше не запирайся!

– Может, ты все-таки наконец посмотришь фотографии, хотя бы ради Нового года? – поинтересовался Евгений.

Вот и весь новогодний праздник.

* * *

На самом деле, конечно, не так уж и смешно. Я слонялся как неприкаянный. Приткнуться совершенно некуда. Повсюду настигала болтовня сотрудников, родственников. Я маялся среди них, словно опоенный ядовитой дурью. На улице тоже не сунешься – нарвешься на «облавщиков», а то и на сновавших повсюду сотрудников из службы безопасности в поисках следов террористов. Да и что на улице? – заледенелые лиловые сугробы, змеиное посвистывание морозного ветра…

И вдруг вспомнил о моей машине!.. Ведь простаивает себе где-то в секретном подземном гараже, законсервированная, в «маслице». Меня дожидается…

Я присвистнул от удовольствия. Вот что было бы лучше всего. Ничего лучше и не придумать. Можно было бы за пару дней ее расконсервировать, привести в порядок, а затем отправиться просто куда глаза глядят. В полном одиночестве. Прекрасная возможность начать новый год!.. И уж, само собой, теперь я ее никакому Владимиру Николаевичу не уступлю!

На меня нахлынуло беспокойство. Не дай Бог с Никитой что случится, помре старик, и тогда мой «коллекционный» экземпляр вообще пропадет. Стало быть, нужно бежать к Никите. Давно пора. До сих пор меня останавливало лишь одно. Я боялся, что столкнусь у него с Натальей.

Но тут, впервые за долгое время, я увидел, что она как раз показалась в помещениях филиала. При виде ее на душе у меня, как ни странно, было так пусто, как будто это вообще была не Наталья, а какая-то незнакомая женщина. Вообще никакого чувства. Возможно, ее появление было как-то связано с организацией похорон Аркадия Ильича? Или Владимир Николаевич распорядился, чтобы и она присутствовала в Новый год?.. Как она выглядела? Я ее толком не рассмотрел. О чем-то с ним говорила. Видимо, отпрашивалась ненадолго.

Все это было как нельзя кстати. Я немедленно побежал к Никите. При этом не подумал, поднимется ли он с постели, сможет, захочет ли вообще открыть.

Через пять минут был у двери с №18. Но едва поднес руку к звонку, как дверь распахнулась. На пороге стоял Макс! По-свойски кивнул: «Молодец, что заглянул, проходи!..» Делать нечего, прошел за ним в квартиру.

На этот раз там царили исключительные чистота и порядок. И запаха практически никакого. Старания Натальи, а главное, ее постоянное пребывание около отца принесло желанный результат. На комоде стояла крошечная искусственная новогодняя елочка. Комната перегорожена допотопной раскладной ширмой. За ширмой лежал, как бы подремывая, сам Никита. На вид ничуть не изменился, не поплохел. И так – куда уд хуже! Щеки, нос, подбородок в багрово-черных кровоизлияниях, на скулах огромные старческие родинки. Как обычно в своих многочисленных кальсонах, кофтах и халатах, гольфах. Но простыни, на которых он лежал, были также отменной свежести. Меня уколола ужасная догадка: неужели он до такой степени плох? Несмотря на то, что Макс говорил со мной громким голосом, он даже не пошевелился. Глаза как бы прищурены.

– Очень хорошо, Сереженька, – обрадовано шепнул мне Макс, – побудешь с больным часок, а я успею сходить по делам… Договорились?

Я сообразил, что Макс подменял Наталью; дежурил около Никиты в ее отсутствие. И теперь, конечно, обрадовался моему приходу, – наверняка, собирался бежать прямо к ней. Но я снова ничего не почувствовал. С готовностью кивнул. Пусть бежит.

– Отлично, – сказал Макс и тут же исчез.

Едва за ним захлопнулась дверь, Никита открыл глаза и, рывком поднявшись, сел на постели.

– Ага!

– С Новым годом, – пробормотал я.

– Отлично! Убрался! – воскликнул он. – А ты все-таки пойди, Сереженька, посмотри, действительно ли ушел.

Я выглянул в прихожую.

– Ушел. А в чем дело?

– После, после… – махнул рукой Никита. – Дай сосредоточится…

И как бы впал в задумчивость. Потом выдохнул:

– Машина!..

Я был готов к его долгому кряхтенью, не рассчитывая, что удастся скоро перейти к этому главному вопросу.

Никита заговорил сам. Да еще напустился с упреками.

– Новый год, Сереженька. И все такое… Почему так долго не приходил, бессовестный? За такой машиной требуется постоянный, серьезный уход! Влагу удалить, пыль протереть, маслица добавить. Ты все не появляешься, а она, красавица, чего доброго, может быть, успела попортиться, поржаветь. Непростительная небрежность!

Я смущенно пожал плечами, поспешно принявшись его разубеждать. Я испугался, что капризный старик, чего доброго, передумал и клонит к тому, чтобы аннулировать нашу куплю-продажу.

К счастью, ничего подобного не случилось. Более того, Никита многозначительно указал на тумбочку около кровати: мол, там все документы, доверенности, инструкции. Я наклонился, вытащил пыльную папку с завязками, положил к себе на колени. Тем временем он сунул руку под подушку и извлек оттуда измятый листок бумаги. Оказывается, специально для меня, заранее изобразил точную схему расположения подземных гаражей, секретного бокса с машиной.

Я взял листок, чтобы получше рассмотреть стариковские каракули. Я подумал, что он собирается объяснить свою мудреную схему.

– Надеюсь, я смогу найти…

Но Никита, сделав страшные глаза и кивая куда-то вбок (за стену, что ли?), зашипел на меня: «Тсс, Сереженька! Тсс!.. Спрячь, спрячь!..»

Он вдруг так налился кровью, до черноты, что я растерянно замер.

– Сейчас нельзя! – шептал он. – Потом, потом посмотришь!..»

Помня о его болезненной мнительности, я послушно сложил листок, сунул в карман. Как-нибудь и сам разберусь. Ключи, документы – главное у меня имелось.

Теперь я думал о другом. Если Никита более или менее в порядке, мне вовсе незачем дожидаться возвращения Макса. Более того, он может вернуться вместе с Натальей. Уж лучше исчезнуть до того… Главное, мне не терпелось заняться машиной.

Но тут Никита поманил меня придвинуться поближе. Я подумал, что он все-таки хочет объяснить мне свою схему. Но, выдержав паузу, Никита торжественно объявил:

– Ты, может быть, сейчас меня спас, Сереженька!

– То есть? – не понял я.

– Он, Максик, меня сейчас хотел убить!

– А-а… – протянул я. – Глупости!

– О, ты не знаешь, как он меня ненавидит! – покачал сальной головой Никита. – А теперь у него еще и специальное задание! Прикончить старика. Теперь, знаешь, со стариками просто поступают.

Я попытался что-то возразить, но он, не слушая, продолжал:

– Здесь никому нельзя доверять! И собственной дочери. Ей особенно. Обольщенная, совращенная. Они теперь вдвоем лицемерят, только и ждут моей смерти. Чтобы уже без помех устроиться здесь, жить-поживать в моей квартире…

Я смотрел в сторону, размышляя о своем.

– Но меня, – заявил Никита, – не так-то легко прикончить! У меня один глаз спит, а другой бодрствует. Я встречу наемного убийцу. Прекрасное оружие, лучшие образцы. Всегда под рукой. Любому мозги вышибу!.. А под матрасом всегда наготове граната. А еще – канистра с бензином под кроватью… Представь, что ты киллер. Вот мы с тобой так мило разговариваем, а я сей момент могу дернуть за колечко и конец разговору! Думаешь, Макс этого не понимает? Отлично понимает! Я – умирающий, но еще не труп, верно?

– Верно, – машинально кивнул я.

Не то чтобы я ему верил, но кто их знает, этих стариков. Не очень-то уютно было находиться рядом с ним.

– Тебе, Сереженька, я конечно полностью доверяю. Ты, мальчик, весь как на ладони…

– Успокойтесь. Никто не собирается вас убивать. Наоборот, уважают и любят. Вам бы лучше прилечь, заснуть…

– Ах ты, милый! – с горьким клекотом рассмеялся он. – Ты меня хочешь успокоить, мальчик. Ты думаешь, я боюсь?

– Ничего я не думаю, – сказал я. – Просто гоните вы от себя эти глупые мысли…

Я поднялся, чтобы попрощаться, сунул под мышку папку с «документами», но вдруг стариковские, в коричневых прожилках глаза набухли от слез и выпучились из орбит.

На этот раз он не надулся и побагровел, а, наоборот, – как-то весь ввалился внутрь себя, побледнев до трупной желтизны.

– Боюсь, боюсь, боюсь! – тоненьким голоском, в каком-то первобытном ужасе зачастил он. Отчаянно умолял, чтобы я не уходил. Стал хвататься за сердце, дыша так, словно его душили. От этих его «боюсь-боюсь» прямо внутри все переворачивалось.

Что было делать? – я снова присел около его кровати. Его выпученные глаза глядели не на меня, а куда-то сквозь. Не хватало еще, чтобы он помер как раз в тот момент, когда меня попросили подежурить около него!

На этот раз, чтобы успокоиться, ему потребовалось куда больше времени. Когда прекратились эти его «боюсь-боюсь-боюсь», я облегченно вздохнул. Прошло еще пару минут. Он снова разговорился. Даже принялся философствовать. Как бы желая объяснить недавнее малодушие.

– А тебе известно, Сереженька, как умирающий смотрит на людей? Даже на самых дорогих-любимых?.. Казалось бы, их присутствие должно морально поддержать, верно? Но, оказывается, в этот ужасный момент они для него словно равнодушные соглядатаи. Отгорожены невидимым стеклом, бросили помирать. Словно не родные, а какие-то зловещие призраки. Из-за этого еще страшнее. Он уже там, там! И в душе ничего – только ужас! Вот когда чувствуешь свою обреченность!..

Я молчал.

– Понимаешь ли ты, что такое итог жизни? Взять хоть Библию. Такой громадный мудрец Соломон. Но и эта гора родила мышь. Это символично. Результат любой жизни – ничто. Любая гора, громадная или холмик, в итоге может родить лишь мышь. Это уже не Соломонова премудрость, а моя собственная, мистическая… Ты думаешь, я сейчас поверил в загробную жизнь? – захмыкал он. – Я так рассуждаю: если бы она где-то действительно существовала, эта загробная жизнь, какие-нибудь ее признаки уже как-нибудь где-нибудь проявились! Здесь, в мире живых! Несомненно! Не могло бы как-то не передаться. Так или иначе ощущалось бы… Но где эти факты, я тебя спрашиваю? – почти выкрикнул он, как будто именно я был виноват, что этих его признаков нет. – Где хотя бы ощущения? По крайней мере, я лично ничего подобного за всю не видел, не ощущал. С какой стати буду верить каким-то выдумкам?.. Впрочем, это к лучшему, – торопливо продолжал он. – То есть отсутствие загробной жизни. Если бы она существовала, у вас, молоденьких, отсутствовал бы всякий стимул – напрягаться, пытаться чего-то добиться – необычайного еще в этой жизни, – продлить ее, отыскать бессмертие… То есть вообще бы не было никакого движения и прогресса!..

Я невольно усмехнулся. Заметив мою улыбку, он загорячился еще сильнее:

– Да! Вам-то, молоденьким, в любом случае это было бы по барабану – существует загробный мир или нет… Но мы-то, старенькие, помирали бы мирно и спокойно…

Он говорил с обидой, как будто я действительно был в чем-то виноват. То ли в том, что мне по барабану, если ли загробный мир или нет, то ли в том, что он не мог его отыскать… То ли просто потому, что я – «молоденький».

Никита бормотал, перескакивал с пятое на десятое. Как будто пытался заговорить свой ужас.

– Вот ты рад, что ты «молоденький»! А в сущности, что такое детство, младость, здоровье? Это ведь ни что иное, как без-чувствие. Самое ужасное состояние. Отсутствие ощущений! Практически первая смерть. Недаром раннее детство что-то вроде небытия. Недаром в молодости юноши неосознанно так часто ищут боли, страданий, смерти. Но не смерти они, конечно, ищут, а хотят ощутить жизнь… Зато в старости этого ощущения – море! Страданий сколько угодно. О, это круче, гораздо круче, чем все твои молодые оргазмы вместе взятые, мальчик! Острота ощущения жизни возрастает в миллион раз. Дискомфорт, боль, страдания – для понимающих людей наивысший дар, истинное поднятие на вершину… Это прекрасно, когда ты вовремя понимаешь, что старость – дар Божий! Но не каждому он дается. То есть не каждый доживает до старости… До настоящего ощущения жизни… Вот оно, мое прозрение близко! – почти с благоговением шептал. – Абсолютное ощущение жизни, вершина – Смерть. О, умирать так прекрасно! Даже если, за это придется заплатить собой…

Эта мысль очень мне понравилась. Ускользающая, неуловимая! Я подумал: вот интересно, как бы это запомнить, удержать в себе?

Однако во всем этом сквозило нечто подозрительно знакомое.

– Ты не поймешь, не поймешь, – завздыхал он. – А вот он – навещает меня. Он чертовски умен! Все понимает. Все может объяснить.

– Кто? – воскликнул я. – Вы о ком?

– Ты знаешь! – прошептал он. – О том, кто приходит и все объясняет…

Как нарочно прикрыл глаза и несколько минут не издавал ни звука. Я подумал, что он заснул.

– Но он, – вдруг сказал Никита, снова открывая глаза, – сущий дьявол!

Глядя на него, я не сомневался, что он снова впадает в легкий бред. Может быть, мне следовало побежать, разыскать Макса, привести Наталью? По крайней мере, попробовать дозвониться в филиал.

Телефон находился под рукой, но, опасаясь, что Никита разволнуется еще больше, я не решился им воспользоваться.

– Он там, – продолжал Никита, тыча пальцем куда-то за стену, словно там, за стеной и впрямь происходила какая-то возня. – Там, там и там!.. Я его слышу! Он там, и вся его компания. Дьявол с дьяволицей, дьяволятами!.. – Никита откинулся на подушках, натянул одеяло по самый подбородок. Бормотал торопливо, бессвязно. То погружаясь в какие-то далекие воспоминания, то пытаясь что-то объяснить. При том сам себе на каждом шагу противореча. Говорил ли он со мной, с самим собой – или с тем воображаемым странным собеседником?

– Разве прошлое – что-то реальное? Чего стоят воспоминания? – вопрошал он. – Не пустой ли звук? Всего лишь иллюзия… «Было» – «не было» – никакой разницы, верно? Именно с таким чувством живет мыслящий человек. Он глядит только в будущее!.. Но до тех пор, пока впереди есть – это будущее. Ведь в один прекрасный день – хлоп! – и впереди ничего. Все в прошлом. Вот тогда и открывается, что прошлое – совсем не иллюзия! О, тогда это очень важно: что «было», а чего «не было». Это совсем не одно и то же…

Он был в горячке, и я был взволнован не меньше него.

Что так мучило его?.. Вдруг пустился в воспоминания о том, как Марго ушла к другому, прихватив дочку, и жила с тем другим. Кто же был тот другой? Никита то проклинал его, то восхищался им. То, что он рассказал, изумляло меня. Он уверял, что Марго ушла не к кому иному, как к затерявшемуся сынку Николая Васильевича, офицера-трофейщика, которого женила на себе Циля, отбив его у бедной Корнеевны. (Простой офицер-трофейщик упер сто килограммов золота! Конечно, тогда многие перли. Женам, любовницам же. Понемногу. Но чтобы сотню кило! Какая наглость! Да были ли они вообще?..) Стало быть, сынок Корнеевны (мальчик Володя), так и не ставший пасынком Цицилии, не пропал и не умер. Напротив, вышел в люди, стал весьма большим человеком… Между прочим, был убежден, что ценности, припрятанные его отцом, по праву принадлежат ему. Да только где они, эти ценности? Может быть, он пустился в розыски, напал на след? Подозревал, что отец Никиты прибрал их к рукам? Может быть, именно ради этого и увел у Никиты красавицу-жену, – а заодно и любимую дочь? Надеялся шантажировать, выменять на материальные ценности?..

– Захотел, понимаешь ли, – возмущался Никита, – тягаться со мной! Метил в наследники! Кто он и кто я? Сынок какого-то ворюги-трофейщика, а мой батюшка – комендант столицы, запросто пивал чаек с самим Вождем и Учителем! Да этот трофейщик был у моего отца, знаешь где, – вот где!..

Другой вопрос – что все-таки произошло в тот темный год, когда Марго и Натальей жили вместе с этим псевдо-наследником?

– Наталья, бедная девочка, – бормотал Никита, – убегала ко мне, к своему настоящему папочке. Не желала жить под одной крышей с любовником матери! Уж не покусился ли тот на самое святое? Не изнасиловал ли безответного, беззащитного ребенка? Да еще потом распускал эти мерзкие, дьявольские слухи, что не таким уж чистым и беззащитным был этот ребенок. Якобы, она, например, призналась ему что с раннего детства была ненормально сильно, тайно влюблена в родного отца. Гладила его светлые волосики на сильных руках, ощущала его запах, и все в ней становилось горячо растоплено, – желала его, как мужчину. Так что изнасилование, если бы оно и имело место, было для нее своего рода желанной заменой реальному кровосмешению. А может быть, нарочно напросилась, нарвалась? Если не с отцом, то хотя бы с отчимом. Что у нее тогда было в голове? Выглядела настоящей дебилкой, это верно… А может, – спохватился он, – нет худа без добра, и после этого у нее в голове немного просветлело? По крайней мере, впоследствии молчала, никогда никого не винила… Ах, моя бедная девочка! Все говорило о том, что виноватой считала только себя. Она справедливо пострадала за тот свой ужасный детский грех… Бог правду видит, не обидит! – продолжал Никита. – Жена вернулась, вернулась ко мне! Семья воссоединилась. Не в обычаях красавицы Марго было давать какие-либо объяснения, но я-то отлично видел, как она презирала, ненавидела бывшего любовника… Справедливости ради, скажу, у нас не восстановилась прежняя любовь. Во-первых, я чувствовал себя преданным, уязвленным. А, во-вторых, любовник словно навел на нее порчу… Ты знаешь, Сереженька, какой необыкновенный поворот судьбы! Однажды мы столкнулись с ним в каком-то ресторане, на каком-то шикарном банкете. Бывший любовник любил щедро угостить… Ты думаешь мы сцепились? Ничего подобного! Отнеслись к друг другу с пониманием, симпатией!.. В общем, невероятно, но факт – сделались приятелями. У него и ум, и обаяние – все на месте, нельзя не признать. Отлично поладили!.. И Марго это, конечно, поняла. Но, гордая, скрепилась, и ни звука не проронила… А мне доставляло какое-то особенное удовольствие демонстрировать ей, что я настолько развит и умею держать себя в руках, что могу совершенно спокойно и безболезненно общаться с ее любовником. Я мог целиком и полностью торжествовать, общаясь с побежденным противником. Он выказывал мне полное свое уважение, совершенно открыто рассказывал о таких вещах, которые, любой другой на его месте, конечно, держал бы в тайне. О, какой это человек, Сереженька! Я раскрыл перед ним все карты. Мы обсуждали такие вещи, которые-то обычно и про себя не решаешься выговорить!.. Ты не подумай, Сереженька, что я был так простодушен и глуп. Приятельство приятельством, а я всегда был с этим человеком настороже… У него, конечно, была своя тонкая игра. Он и Макса подослал к нам в женихи! И ничуть не скрывал. Он, бывший любовник моей жены, так и заявил, что, оценив красоту и перспективность Натальи, нарочно нацелил на нее такого страстного и перспективного молодого человека, как Макс… Хе-хе, Максик давно был у него в кармане! Уже тогда он, очевидно, до последнего изгиба изучил его душу. Он предвидел, что этот брак не может быть прочным. Однако Максик все-таки, по его собственному выражению, был совершенно необходим – не только с целью прикрыть «грех», но, главное, растормошить дебильную девочку. Под его руководством она должна превратится в изумительную женщину… Она и превратилась!..

– А однажды, – воскликнул Никита, хватая меня за руку, – как-то раз в нашей теплой семейной компании ужасно напились, принялись болтать всякий вздор. О том, о сем. Между прочим, была вброшена модная в то время «психоаналитическая» тема. Запретные влечения, инцест. Каждому хотелось продемонстрировать свою осведомленность, интеллектуальность, широту взглядов. И незакоплексованность, естественно. Ладно бы вообще, но разговор, как я теперь понимаю, злонамеренно направлялся в определенную колею. Да он же сам его, конечно, и направлял, этот хитрец!.. Как будто черт дернул меня за язык. Я припомнил о том, что вычитал где-то о так называемом цивилизованном инцесте. Может быть, хотел невинно пошутить по поводу слухов и домыслов. Признаюсь, я был не прочь подколоть этого пижона-молодожена Макса… Словом, очень живописно поведал компании, что есть, оказывается, какие-то индейские племена, где сыновья живут с матерями, дочери с отцами, типа нежное обучение, подготовка к браку, чрезвычайно полезно, мудро, а с точки зрения их культуры все регламентировано очень мудро и однозначно, то есть без зачатия, без семяизвержения, в безопасные дни… Все ужасно заинтересовались. А бывший любовник расхохотался… А вот Максик, этот псих, вдруг набросился на меня, как бешеный. «Я тебе покажу, сволочь, „индейские племена“! Убью-уничтожу папашу-гниду!..» Настоящий маньяк. Я тогда насилу ноги унес. Они его все держали… И потом, довольно долго я предпочитал держаться подальше от Максика…