Читать книгу "Последний русский. Роман"

– Хотя, – сказал я, – одно дело быть похожим. И совсем другое – какой человек на самом деле. Или храм.

– Конечно! Но ведь храмы, как люди, бывают самые разные, – кивнула Наталья. – Вот этот, например. Снаружи любо-дорого посмотреть. А внутри, может быть, там смуро, дико, темно, мрачно. Да еще и гроб с покойником стоит. А другой храм с виду и ветхий, и убогий, а внутри – сплошное золото, свет, воздух, восторг, свадьба или крестины.

– Или то – то и другое, все вместе… А давай, переправимся на ту сторону, посмотрим эту церковь? – предложил я.

– Зачем?

– Просто так. Какая она действительно изнутри. Может быть, что-нибудь эдакое увидим.

– Не получится, у меня никакого платка или косынки.

– Какие, все-таки, глупые условности, – заметил я. – Вот и хотел бы человек зайти в храм, к богу, а какая-то мелочь, какое-то глупое правило воспрещает.

– Может, и не глупое. Я могу подождать здесь. А ты иди. Потом расскажешь.

Наталья осталась на песчаной отмели, а я, держа одежду в узле над головой, перешел Москва-реку вброд, оделся и направился к церкви.

Идти было не слишком неудобно. По бугристому лугу. Да еще заросшему клочками очень густой травы, в которой путались ноги.

Вблизи храм уже не казался таким уж веселым и нарядным. Просто свеже выкрашенные и побеленные стены.

Нигде вокруг я не увидел ни одного человека. Но ворота церковной ограды были не заперты. Тяжелая, старого литья чугунная дверь приоткрыта. Я уже придумал, мысленно проговорил, о чем помолюсь, в чем покаюсь, за что попрошу у бога прощения. Как говорится, по полному списку.

Я вошел и сначала поразился тому, что выглядевшая снаружи не такой уж и большой, изнутри церковь оказалась огромных размеров. Дощатые внутренние галереи-балконы вдоль высоких стен в несколько рядов до самого верха. Откуда, из окошек под куполом лился ровный, словно просеянный сквозь сито свет. Сухой, смолянисто-насыщенный, как в столярной мастерской, воздух.

Странным было и внутреннее убранство. Мне вдруг пришло в голову, что я однажды все это видел. Во сне. Этот почти добела выскобленный дощатый пол. Ни золотых, ни серебряных окладов на иконах. Черные или позеленевшие железные и бронзовые распятия и образа расставлены на грубых дощатых полках. Как в каком-нибудь краеведческом музее. Темные иконы, неровными рядами расставленные на тех же полках. Какие-то особенные изображения святых, немного примитивные, немного детские. Я не очень-то разбирался в таких вещах, но смутно догадался, что это, похоже, не обычная церковь, а очень старая и строгая. То есть русская-прерусская. Если где и должен был быть бог, то непременно тут.

Что-то я сразу оробел. Почтительность на рефлекторном уровне, должно быть. Хотелось получше все рассмотреть, но озираться – словно казалось неприличным. Да и как-то странно было в одиночестве бродить в эдаких странных пустых пространствах.

Я быстро справился со смущением. И уже шагнул вперед, чтобы продолжить осмотр. Как откуда-то сбоку послышался недоброжелательный дряблый, но с какой-то колючкой голос:

– Куда?

На скамейке в углу сидела старуха во всем черном.

– Просто, – ответил я, – посмотреть.

– Тут чего – цирк?

– Нет.

– Нечего, нечего!

– Нельзя?

– Нечего!

– А служба когда? – спросил я.

– При входе написано.

– Спасибо…

Я вышел из церкви. Наверное, потому что при входе забыл перекреститься. Вот старуха и въелась. «Приидите ко мне все страждущие…» Скажут, этого нельзя понимать так буквально. Но как понимать обыкновенному человеку? Не то чтобы я обиделся, но… все-таки как-то обидно. Но на кого обиделся, на Бога?.. Практически выгнали вон.

Через поле, через реку я вернулся к Наталье и передал результаты своего исследования.

– Может быть, это и правильно, – сказала она. – Если из одного любопытства.

– А хоть бы из любопытства! Кто разберет, кто может судить – любопытство или что другое? Та черная бабка при входе? Кстати, вылитая наша Циля. Что она – стражник, архангел Гавриил у ворот Рая? Она-то там, видно, не чувствует себя в гостях.

– А ты хотел, – улыбнулась Наталья, – чтобы к Богу было легко и просто прийти? Как к себе домой?

– Конечно, – кивнул я, – как же иначе? Разве обязательно через ужас и страдание?.. Если бы я был богом, я бы сразу осчастливил людей, а не устраивал эти бесконечные суды и испытания. Что за причуда наблюдать, как эти тупые, нелепые, озлобленные, несчастные гомосапиенсы копошатся, суетятся, бьются в конвульсиях со своей хваленой свободной волей, а в результате – помирают, как будто бы и не рождались вообще!

– Это грустно, – согласилась она.

Я снова посмотрел на церковь, которая издалека снова казалась веселой и красивой. Потом я перевел взгляд на Наталью.

– Что ты меня так рассматриваешь? – улыбнулась она.

– Вот ты действительно похожа на храм! – заявил я. – На самый замечательный храм.

– Что ты, ничего подобного!

– Если бы ты не обиделась, я бы на тебя перекрестился.

– Что ты! Грешно – даже так думать!

– Но думается же… Помнишь, мы говорили, что некоторые наши мысли, а может быть, и вообще все мысли, приходят в голову помимо нашей воли. А значит, мы и они – не одно и то же… Кстати, если ты хоть немножко веришь, почему не перекрестишься на храм?

– Да, правда! – наивно спохватилась Наталья. – Конечно!

И тут же, привстав, перекрестилась. Мне стало совестно.

– Глядя на тебя, и мне захотелось…

Я тоже перекрестился. Кажется, впервые в жизни. Я и крещен-то не был.

– Послушай, – вдруг предложила она, – давай тебя окрестим, а?

– Сейчас?

– Не смейся!

– Представляю себе! Буду стоять в тазике голый, поп будет лить на меня воду, а потом со старухами, вроде той, что была в церкви, встану на колени читать молитвы. Потом, уже крещеный, буду все время сомневаться в Боге. Может, богохульствовать. Глупо как-то. Но если ты так хочешь… А разве это имеет для тебя какое-то значение?

– Просто хочу, чтобы все было хорошо!

Я был готов сделать для нее все что угодно. Наверное, огромное количество народу крестилось по просьбе любимых.

Наталья внимательно, чуть склоняя голову набок, то так, то эдак, смотрела на меня.

– А вот ты, Сереженька, – вдруг сказала она, – и, правда, похож на храм.

Любовалась мной так радостно и открыто, с такой дружеской симпатией. А меня это ничуть не смущало. И я любовался ею.

– Какой я храм? Пока еще – даже не памятник самому себе.

– Говорят, в каждом человеке есть Христос. Как трудно поверить – что в каждом! А вот мой сынок действительно был на него похож. Как на иконах рисуют. Я точно это знаю. Христос не может исчезнуть… А вдруг… он и в тебе, Сереженька?

– Кто?!.. – пробормотал я.

О чем она? Тут уже было что-то посильнее дружеской симпатии. Наталья произнесла это с таким неожиданно истовым чувством, что я опешил:

– Почему – во мне? Я что, похож на него?

– Я еще слышала, что теперь Христос открывает себя в людях, которые нашли в себе это сокровище. Может быть, то, которое ты ищешь… И тогда Бог принимает человеческий облик, Сереженька. Как в какой-то русской сказке, когда человек просто выходит за околицу, а ему навстречу – Иисус Христос. Запросто. Как обыкновенный прохожий. И все вокруг такое знакомое, привычное. В голову не придет, что ты уже – в Царстве Божьем. Но что-то такое уже произошло. Как только увидишь этого прохожего, сразу поймешь, что это – Он, Он!

Она медленно протянула ко мне руку. Но потом отвела. Как будто не осмелившись прикоснуться. Мне почудилось, что она хотела перекреститься. Как будто я и впрямь был каким-то божеством.

Мне сделалось как-то странно и неловко, но виду я не подал. И чтобы загладить эту неловкую ситуацию, перевести разговор на другое, я принялся пространно рассуждать:

– Что мы вообще знаем о боге? А тем более, о нашем русском боге? Вот один мой одноклассник, Черносвитов, где-то вычитал и теперь все время повторяет, что мы русские, потому что у нас русский бог. И у каждого у кого русский бог – тот русский. А спроси его, что это такое, он с три короба всякой чепухи вывалит, еще разозлится и оскорбится, поди, но ни за что не признается, что чувствует на самом деле. А может, и совсем ничего не чувствует… А я вот очень даже чувствую себя русским. Даже тихо радуюсь про себя: вот посчастливилось-то – русским родиться! Может быть, случись родиться по-другому, я бы и «входа» не нашел. Даже странно, что можно себя чувствовать иначе. Кто-то, может быть, недоволен, а я ничего другого и не желаю. Нет ничего естественнее и лучше, чем быть русским!.. Кстати, откуда у меня эта уверенность, почему я решил, что я русский? Откуда узнал, что я – всечеловек? Иногда приходит в голову, что других и не бывает – ни евреев, ни англичан, ни арабов. Ни, уж конечно, китайцев. Просто сами они еще до этого не додумались. Не осознали. Без нас, ясное дело, такими и останутся – нерусскими. А вот поживут с нами еще немного – обязательно станут. Для других народов все прочие – космические пришельцы. А мы бы и пришельцев сделали русскими. Лет через сто – все станут русскими! Особенно теперь, когда в мире такая теснотища…

Наталья лежала с закрытыми глазами.

– А вот про нашего бога, – продолжал я, – я все-таки знать ничего не знаю. Вот, к примеру, говорят, что христианство, всякие там непротивленцы появились в результате ослабления и разложения цивилизации. Может, это и верно, только для нас, для русских, это сомнительно, и мало что объясняет. У нас, кажется, и вера, и непротивленство какие-то особые. Размах вселенский и всечеловеческий. Вера самая православная, а непротивленство уж и вовсе – неистовое. Может, как раз от избытка богатырской силушки? А может, это-то и замечательно, что всегда остается эта тайна – необъясненный Бог. Если все объяснить, мы и будем жить, как запрограммированные автоматы!

– Да, – словно в полусне проговорила Наталья, – да…

Она раскрыла свои темно-золотые глаза. Ее взгляд поразил меня еще больше. Если бы я не знал Наталью, то, наверное, подумал, что передо мной одержимый человек.

– Что мы знаем, – торопливо продолжал я, словно испугавшись, что с ней сейчас произойдет что-то необычайное, – что понимаем о Боге? О русском или каком-нибудь другом?

– Скажи мне! – шепотом попросила она.

– Что?

– Об этом.

– Это же известная вещь! – пожал я плечами. – Мы, может, потому и русские и так чувствуем. Что до сих пор не понимаем Его. И не знаем о Нем. Все прочие, кажется, давно хорошо знают. Кто угодно, кроме русских. Если уж на то пошло, мы вовсе и не религиозные люди. Даже если называем себя православными. Католики там, евангелисты, евреи, мусульмане, буддисты отлично знают. В кавычках, конечно, «знают». Даже атеисты, по-своему, это абсолютно точно знают. Даже какой-нибудь последний доморощенный сектант, который поклоняется какой-то там трансцендентальной сущности… Спроси любого из них! Каждый в меру умственных способностей объяснит своего бога, и что ему надо. Как будто это не бог, а его влиятельный родственник или начальник. А мы ничего не можем объяснить. Кроме того, что у русского всечеловека и Бог должен быть всебожественный… Священники, святые отцы те действительно все объясняют. Но как объясняют? Объясняют, ничего не объясняя. Как само собой разумеющееся… Вот и получается, что мы только ищем Его, нашего Бога. Всегда так было. Может быть, в тот первый раз Бог не до конца вочеловечился в Иисусе, а?

– Как это? – изумилась Наталья.

– Ну, вот я бы еще мог понять, если бы Он действительно прошел весь путь земной человеческой жизни, какой проходит обыкновенный человек. Испытал бы, что такое супружество, отцовство, болезни, старость и так далее. Если бы Он все это прошел, то, наверное, и выводы так сказать были бы другими. А учить, проповедовать, рассказывать притчи среди обыкновенных людей, рассчитывая, что у кого есть уши, да услышат… Нелепо как-то. Разве учит тот, кто действительно знает? Может быть, Он вообще еще только должен по-настоящему воплотиться?

Я увидел в глазах Натальи неописуемый восторг.

– Да, да, это так! Чудесно!.. Но откуда ты все это знаешь?… Ты же еще совсем мальчик! Не в книжках же ты об этом прочел.

– И в книжках тоже, – скромно кивнул я, пропуская мимо ушей «мальчика».

– Но как можешь так все это понимать?

– А ведь, кажется, действительно кое-что понимаю!.. – пробормотал я, удивляясь осенившей меня догадке. – То есть хочу сказать, что, в сущности, ничего не понимаю. Да это и невозможно понять! То есть это можно понять. Но только если ты сам станешь Им. Богом… Другое дело, как это произойдет? Вот что любопытно. Как будто воссоединишься с самим собой? Само понятие Бога как бы теряет смысл. Честное слово, я чувствовал что-то в этом роде, когда мне удалось отыскать «вход»… В этом смысле Бог – и есть «вход» и новая реальность! А какого-то конкретного бога, бога-сверхсущества, может быть, вообще нет. Если мы сможем войти, оказаться там, где побывал я, это одновременно будет и истина, и русский Бог. И все-все.

– Бог – это тот, кто сможет указать, где «вход»… – поправила меня Наталья. – Честное слово, я с самого детства знала, что что-то такое обязательно должно существовать! Ты отведешь меня туда, Сереженька? Ты отведешь?

Я, конечно, сейчас просто фантазировал. На счет «входа» и новой реальности. Слишком мало у меня было чего-то определенного. Почти ничего. А Наталья просила так страстно, так яростно, как могут просить, наверное, только настоящие алчущие и страждущие. Мне сделалось немного стыдно, что я заговорил (честнее сказать, просто разболтал) об этих вещах прежде, чем добился чего-то реального.

– Да, конечно, – пробормотал я.

– Пообещай! – потребовала она.

– Честное слово…

Вдруг Наталья заплакала.

– Что с тобой?

Я подскочил, совершенно обескураженный. Но это была не истерика, не припадок.

– Ничего, – отмахнулась она, хотя настоящие слезы катились по ее щекам одна за другой, сверкающие и отборные, как бриллиантики. – Просто очень хорошо. А я – чувствительная дура…

Никогда еще она не казалась мне такой красивой. И все-таки я ужасно перепугался. Почему она заплакала, о чем? Я не понимал. И это ужасало меня. У меня у самого защипало глаза.

Она плакала, наверное, несколько минут, а я неловко стоял около нее на коленях и едва помещался в своих плавках. Если я делал попытку обнять или поцеловать ее, она, словно защищаясь, выставляла ладони, – как будто умоляла не утешать, подождать, не прерывать ее слез.

Потом немного успокоилась и сказала, чтобы я развел костер. Мы разогреем поесть. В этот раз мы захватили с собой, завернутую в фольгу, жареную курицу.

Когда мы разложили на полотенце еду и закусили, Наталья уже совершенно успокоилась. От слез и следа не осталось. Глаза весело блестели.

Но я все еще был начеку. Поэтому когда возвращались домой, я продолжал объяснять Наталье, что насчет религии у меня нет никаких иллюзий. Она не возражала мне, не старалась переубедить. Но и не соглашалась. Только теперь до меня дошло, как истово она верит в существование чего-то высшего и святого. И уж конечно, в существование заповедного «Божьего царства».

Однажды попав в перерыв между электричками, мы сидели на перроне маленькой железнодорожной станции под жестяным навесом-козырьком. Горячая скамья была покрыта многими рыхлыми слоями краски, однако была глубокой и удобной. Пока Наталья отдыхала, я отправился в соседнюю березовую рощицу и надергал для нее целый букет из кустиков спелой земляники, которую заприметил по пути на станцию, а затем вышел на луг и собрал огромный букет полевых цветов. Наталья прижала к груди цветочный пук, словно это был младенец, и принялась есть землянику, ловя губами ягоды прямо с веточек. Я восторженно смотрел на нее, а она мне улыбалась, – мы оба давно уже этого не смущались.

– Когда я первый раз тебя увидел, – сказал я, – то сразу подумал: «Вот самая красивая, идеально красивая женщина на свете!» И с тех пор мечтал о тебе.

Она, как всегда удивленно, прищурилась на меня своими темно-золотыми глазами и, как всегда, как бы пропуская мимо ушей комплимент, немного рассеянно поправила:

– Точнее, мечтал о похожей на меня.

– Нет, – решительно возразил я, – именно о тебе.

Она снова улыбнулась.

– Интересно, а до того, как я появилась… какие у тебя были идеалы женской красоты? Были же они? Кто тебе нравился? Какие женщины? С кем ты, как ты выражаешься, мечтал «быть»?

Этот вопрос слегка озадачил. Кажется, у меня не было таких определенных идеалов. Я стал припоминать совсем детские впечатления и желания (почти забытые), которые теперь казались по меньшей мере странными.

– Честно? – неуверенно спросил я.

– Конечно, – энергично кивнула она.

Я решил рассказать. Оказалось, что рассказывать ей удивительно легко – как будто я просто рассуждал внутри самого себя.

Те порнографические вырезки, затем видео, которыми в тайне от родителей мы с Павлушей и другими ребятами обменивались и которые прекрасно стимулировали ощущения при мастурбации, никак нельзя было считать образцами и идеалами. Я не запомнил ни одного отдельного лица, или хотя бы глаз.

Сначала, может быть, я вообще не фиксировался на женщинах, воспринимая идею половых отношений совершенно абстрактно. Представлял себе, как было бы хорошо и приятно, если бы меня погладили так или эдак, потрогали здесь или тут, – но при этом еще не воображал определенной женщины, девочки, вообще партнера. Просто некие абстрактные руки, которые меня трогают, ноги, с которыми я бы мог переплетать свои ноги, тело, с которым можно играть, тискаться и бороться. Никаких конкретных черт. Как будто партнер – это не человек, а некое особое существо, созданное лишь для любовной игры.

Со временем я стал фантазировать о том, кого хотел бы чувствовать рядом с собой. Иногда мне приходили в голову, как теперь казалось, довольно странные фантазии.

Например, однажды я размышлял о том, что не могло бы быть, наверное, ничего лучше для чувственных утех, если бы удалось каким-то фантастическим образом создать моего абсолютного телесного двойника, – вроде брата или сестры близнеца. Клона, который, соответственно, понимал бы и чувствовал меня до мельчайших телесных проявлений, как я его. При этом мы не испытывали бы никакого стеснения или стыда. Ах, как замечательно нам было бы вместе в наших играх! В этой фантазии, пожалуй, сказывались так же жгучая потребность и мечта о беззаветной дружбе. Хотя вполне можно было заподозрить и гомосексуальные наклонности. И, в то же время, своего рода нарциссизм. Наверное, схожие желания одолевают детей, когда они мечтают о братике или сестричке, которые просто были бы для них идеальными партнерами во всех играх…

(Что же касается самой идеи двойника, то она приобретала совершенно иной смысл, если сопоставлять ее с моими теперешними предположениями о новой внутренней реальности, где можно было встретить кого угодно. Можно было вполне ожидать, что во внутренней реальности подобная встреча не только возможна, но и в какой-то момент неизбежна.)

Довольно рано, хотя вполне осознанно (до того осознанно, что теперь нисколько этому не удивлялся) я испытывал влечение к маме. При этом всегда сознавая невозможность подобной близости, не задаваясь вопросом, почему это запрещено. Ничего особенно патологического. Подробные примеры можно найти в любом курсе психологии и психоанализа. Все было разобрано и разложено по полочкам до того досконально, что ситуация казалась общим местом, пройденной проблемой. Только сравнительно недавно я прочел научные выводы о подобных классических случаях примитивных влечений, вполне нормальных, а теперь вдруг отлично припомнил, что это было со мной самим… Стало быть, определенный сексуальный образ-идеал (именно женский) у меня все-таки имелся!

Когда это началось?.. Когда мамочка сажала на горшок или подставляла его под «письку», подтирала, мыла, терла под душем и в ванной, звонко целовала куда придется? Тема для психоаналитического этюда. Когда женский род слова, которым обозначают соответствующий орган, трансформируется в мужской? Когда «она» – «писька» то есть, становится «им» – «членом»? Я отлично это помнил. Память, как у слона… Какой-нибудь Фрейд хорошо объяснял, что потом и всю жизнь мы будем испытывать нечто подобное. В любой женщине, которая нежно возьмется за наш член, нам сразу почудится материнская любовь…)…

Зимой я возвращался домой после игр во дворе до того вывалянный в снегу и заледенелый, что едва ворочал языком, штаны на мне не гнулись, задубевшие, а варежки, сплошная корка, словно стальные рыцарские рукавицы. Мама раздевала меня, укладывала на кровать и начинала растирать одеколоном руки, ноги. Сначала я дергался, стонал от боли. В оттаивающее тело словно вонзались сотни игл. Но потом приливало тепло. Я стонал, урчал, хрюкал от наслаждения…

А может быть, это происходило давным-давно на юге, где мы были вместе с Кирой и Вандой? Мне было лет пять-шесть, не больше. На море я чуть не утонул. Не умеющий плавать, шагнул в сторону, и вдруг – дно ушло из-под ног. Я медленно погружался в чудесную морскую среду, с открытыми глазами, вокруг, как во сне, все сверкало и переливалось зеленым и золотым. Дышать совершенно не хотелось! Я ощутил под ногами гальку, хотел идти, но с удивлением обнаружил, что это невозможно. Как во сне, все происходило фантастически нарочито замедленно. Впоследствии я понял, что идти мешало, конечно, обыкновенное сопротивление воды. В следующую секунду мамины руки подхватили и извлекли меня на поверхность. Ни я, ни мама даже испугаться не успели. Мы жили в тесном гостиничном номере. Кира спала с Вандой, а я с мамой. Ей тогда, наверное, было как раз столько лет, как теперь Наталье. Нас с Вандой укладывали пораньше, а мама с Кирой отправлялись развлекаться на танцы, ночные купания в море и прочие мероприятия. Пока их не было, мы с Вандой, немного повозившись (так как за день на море успевали полностью вымотаться), расползались по своим кроватям. Ванда мгновенно засыпала, а я старался не заснуть, чтобы дождаться маму. Она приходила странная – горячая-прегорячая, мягкая-премягкая. Какое наслаждение было заснуть, окунувшись в ее объятия, словно проваливаясь в переливчатую морскую пучину, в которой я однажды чуть не утонул. Потом, вспоминая историю с утопанием, мама шутила, что на юге я родился во второй раз.

В разговоре с Натальей все выходило так, что в моих устремлениях не было ничего особенно противоестественного или заслуживающего осуждения. Наталья лишь спокойно улыбалась в ответ, чуть-чуть розовея щеками. Но как все это осмыслить, соединить? Детская любовь к маме, настоящее плотское чувство и влечение, – целая любовная история. Не такая уж платоническая. Роман, который еще никто не написал.

Что нежнее, мягче, теплее, беззаветнее материнских объятий! Это и ей, Наталье, только, конечно, с другой стороны, было знакомо. Это, наверное, самая нормальная и обыденная вещь, когда мать (особенно одинокая) берет маленького мальчика-сына к себе в постель, самое родное существо, «вместо мужчины», утешается им, греет на своей груди, не подозревая или «не желая» подозревать того, что он на всю жизнь запомнит ее не только как мать, но и как женщину. Вряд ли этого можно избежать. Как иначе мать успокоит, убаюкает ребенка? Как утешится сама? Относиться к ребенку по-другому – значило бы для матери быть черствой, бездушной и даже жестокой.

С появлением Натальи все действительно круто переменилось. Мои желания и влечения мгновенно сконцентрировались на ней. Несмотря на то, что иногда, хотя и крайне редко, старые образы нет-нет и оживали, едва ли не до самой маминой смерти. Эти странные мысли, как стрелы, пропитанные странным ядом и пущенные извне, пронзали мое сознание. У себя в «коробке», в уютной самоизоляции под одеялом в высших стадиях чувственной горячки я словно наблюдал перед собой стремительное мелькание картинок, из которых как из карточной колоды можно было выхватывать, примерять на себя наиболее подходящие образы – ситуации, способные увеличить сексуальное напряжение. В один из таких моментов промелькнула и вовсе несусветная, но возбуждающая фантазия. Я увидел себя в объятиях уже тяжело больной мамы, – как будто это дикое кровосмешение, моя изливающаяся в нее энергия были одновременно и чудесной панацеей от смертельного недуга, и острейшим наслаждением… Что же удивляться после этого всему остальному!

В своих фантазиях я хаотично примеривал на себя, пожалуй, все возможные виды сексуальных извращений и патологий. С тем, чтобы приблизить этот самый «конец», мелькали невероятные ситуации и лица. Вероятно, с какой-нибудь серьезной психофизиологической точки зрения, выражаясь научным языком, это был вполне оправданный процесс самоопределения и выбора сексуального объекта. Но я в такие моменты не проводил никаких научных экспериментов, а проживал их как самое интимное и дорогое…

Между прочим, не менее странным было другое. Понимая (и принимая) то, что происходило со мной, я в то же время изумлялся, не понимал, считал непростительно диким и пакостным то, как это могло выглядеть со стороны. Нечто подобное истории с малышом-великаном Эдиком и его генеральшей-мамашей.

Гомосексуальные связи, кстати, также представлялись весьма заманчивыми. Взять хотя бы детские сексуальные забавы, вроде «москвы», или возню со старшим товарищем Германом. А с лучшим другом Павлушей и подавно было предостаточно совместных экспериментов, – после того как он открыл «технологию» мастурбации. Мы были близки почти, как те воображаемые двойники-близнецы. Если кто-то занимается подобными вещами, то, стало быть, эти вещи действительно должны доставлять удовольствие. Почему бы не попробовать? Собственно, это лишь случайность, что не дошло до прямого мужеложства.

Это позднее гомосексуальные отношения и игры перестали возбуждать и интересовать. И служили лишь основой для самых грубых и обидных шуток. Если и возбуждали, то лишь в воспоминании и воображении. Любая же реальная ситуация могла вызывать лишь отвращение. Помню, двенадцатилетним подростком, ехал вечером в битком набитом троллейбусе. Проталкивался к выходу. Вдруг какой-то пожилой мужчина с феноменальной ловкостью запустил руку мне в брюки. Снайперски точно потрогал там. Меня в секунду пронзило возбуждение. Надо было как-то отреагировать, но, не найдясь, я просто не подал виду. Он вышел следом за мной. Только тут я его разглядел. Мерзкий, слюнявый старик, лет пятидесяти. (А если бы он был не мерзкий и не слюнявый, и не старик?) Увязался за мной и тихонько приговаривал: «Пойдем, дружок, в какой-нибудь подъезд, я тебе сделаю очень, очень хорошо!» Я все еще находился в каком-то гипнозе. Он попытался взять меня под руку, но тут уж я яростно оттолкнул его и побежал домой. Мне показалось, он не спеша идет за мной. Я вихрем взлетел на этаж к Павлуше и возбужденно позвал на подмогу: «Бежим! Гомосеку навешаем! Он только что лез ко мне!» Как раз недавно Павлуша рассказывал мне, что, когда гостил у бабушки, ходил с приятелем в так называемую общественную баню. Там к ним тоже привязались гомосеки, от которых они едва отбились шайками. Мы выбежали на улицу, но мой извращенец уже растворился без следа. Почему я сразу не заехал ему в морду? Тут опять-таки целый клубок комплексов. Пришлось бы бить пожилого человека и так далее. Но главное – столбняк и мгновенное возбуждение, когда меня тронула чужая рука…

Чего только не воображалось. Самое немыслимое и дикое. То, что в нормальном состоянии и не придумаешь. Возможно, именно с тех пор я оценил удивительные возможности сознания. Не было в мире ничего такого, чего нельзя было бы достичь в своем воображении.

Сексуальное желание как сказочная живая вода преображало все. Стоило лишь брызнуть ею на любую вещь, на любой предмет. Тут же открывались самые неожиданные свойства, распаляющие фантазию. Будь то ровесник, уличная шлюха, дебильная девочка, пожилая врачиха, слюнявый старикан, плотоядная гоголевская старуха… Это так естественно. Это, наверное, чрезвычайно похоже на аппетит, голод, которые способны делать привлекательными для употребления самые странные и экзотические продукты. Так же естественно (хотя и трудно вообразимо) было и то, что, вероятно, эта волшебная энергия, как и любая другая, могла по разным причинам убывать или и вовсе исчезать. Тогда, как в случае расстройства аппетита, например, у тяжело больного, самая вкусная еда перестает быть таковой. Я наблюдал это постепенное и зловещее исчезновение аппетита у мамы (и в то же время приобретение им извращенных форм). Тяжело больную, страшно отощавшую, ее нужно было как-то подкормить. «Я бы съела чего-нибудь такого», – виновато говорила она. Наталья покупала черной икры и ананасы. Чем были для нас, здоровых, эти продукты? Символом самого аппетитного, деликатесами. Мама же, только ради нас, съела чуточку, и ее тут же вырвало. Виноватая улыбка. Чем были для нее эти деликатесы? Мерзостью, которую можно было лишь изблевать. К счастью, на некоторое время Наталья приспособилась «подкармливать» ее клизмами с питательным капустным отваром. По-крайней мере, не умерла от голода.

Иногда казалось, я нахожусь внутри бреда. Разорванная пополам душа. Только извращенно патологическое воображение может продуцировать подобные вещи. Но это была именно нормальная, даже обыденная действительность. Незыблемыми, отчасти понятные законы природы. Волшебная сексуальная энергия била фонтаном, преображая все что угодно.

И вот, наконец, наступил иной отрезок действительности. Теперь-то рядом находилась чудесная женщина. Наталья. Лучше нельзя и представить.

Если бы в религии был бы хоть какой-то практический смысл, я стал бы мечтать о ней – о некоей богине. Совершенная женщина, святая. Может быть, с этой точки зрения мне следовало присмотреться к бывшей блуднице Марии или легендарной княгине Ольге? Ведь и некоторые секты пытались объединить две энергии – божественную и сексуальную. Если бы я уверовал в Бога. Но, вместо Христа, должен был бы поставить женщину, поклоняться ей «Деве» – такой, как Наталья. Во власти которой сделать меня счастливым, соединить вопиющие противоположности в одно целое. Мне казалось, что, возникни такая религия, и сразу, кроме меня, тут же уверовали бы толпы других мужчин. А, может быть, и женщины тоже. Достаточно вспомнить потрясающий эффект воздействия образа Натальи на зрителей «Виртуальной Свадьбы». Хотя она и осталась не узнанной никем, кроме меня.

– Наверное, – сказал я, – женщины и мужчины вообще не могут иметь одного бога.

– То есть должны существовать две совершенно разные религии – для мужчин и для женщин? – удивилась Наталья.

– Что ж тут такого, – пожал плечами я, – есть, наверное, вполне нормальные мужчины и женщины, не испорченные, не развращенные, религиозные и темпераментные одновременно…