Читать книгу "Последний русский. Роман"

В первой папке, перечисленные по пунктам, содержались всевозможные «доводы» и «факты», которые, якобы, должны были подкрепить, развернуть версию о том, что у Натальи имелось более чем достаточно причин желать смерти моей мамы.

Речь не шла о том, что ее замыслы и цели изначально были столь прямыми и холодно продуманными. Наоборот, как уже было установлено с психологической точки зрения сами мотивы Натальей, скорее всего, как бы не осознавались. Были как бы вытеснены глубоко в подсознание. А сама она – женщина, несомненно, чрезвычайно высоких нравственных принципов, наделенная исключительными состраданием и сочувствием к ближнему. А также, несмотря на грандиозную сексуальную потенцию, по природе чрезвычайно застенчивая и стеснительная… Однако, именно эти похвальные моральные принципы, как ни парадоксально, и стали той движущей силой, которая постепенно привела ее к мысли, что высшая нравственная обязанность облегчить и конечном счете радикально прекратить эти ужасные страдания. Именно из сострадания к моей больной маме, к тому же любимой подруги, и учитывая, что тяжелая болезнь общепризнанно неизлечима и смертельна. Причем у Натальи на это счет имелся прискорбный опыт с собственным ребенком. Другой вопрос, хватило бы у нее для этого решимости, – учитывая ее природную робость, набожность. С другой стороны, той же психологии известны классические примеры, когда при определенных критических обстоятельствах как раз в таких внешне нерешительных натурах и происходят мощнейшие всплески энергии, которые провоцируют их на самые экстремальные поступки. Сначала, тоскуют-молятся, а затем в одно мгновение что-то перевернется, зашкалит в мозгах, и – либо себя, либо кого-нибудь «того»…

О безумной похоти, которая преследовала молодую, замкнутую и одинокую женщину, говорилось как о само собой разумевшемся. Сначала затеяла почти игру, лукаво кокетничая мальчиком, смущая и искушая его своей близостью. Почти бессознательно, может быть, вполне невинно. Но, когда спохватилась, было уже поздно – увлеклась серьезно. Сладострастие, которое приходится подавлять, скрывать, разжигается лишь пуще. Сколько несчастий и черных дыр в собственной биографии. Вполне естественно возникла идея, чтобы от этого милого, чистенького, на глазах формировавшегося мальчика родить такого же миленького, чистого младенца. Не исключено, что психологические травмы, нанесенные прежними мужчинами, выработали у нее физиологически-рефлекторное отторжение самой мысли о зрелом партнере. Вдобавок, идея о мальчике-«доноре» в какой-то степени служила оправданием сугубо похотливых желаний.

Она рассуждала: ну что же, он нужен мне для этого святого дела – для зачатия новой жизни. Значит, мечты о нем не такие уж и грязные. Несмотря на это, испытывала постоянные угрызения совести перед подругой. Именно этот изматывающий стыд в конце концов породил ненависть к той, которая его возбуждала. Мама мальчика была тяжело больна, быстро угасала. Так и так… Но все-таки не так быстро, как хотелось бы. Вероятно ей самой, может быть, никогда в жизни не пришла бы эта дикая нетерпеливая мысль, но та же старуха Циля, к примеру, и не думала скрывать своего нетерпения, в надежде, что смерть бедной женщины позволит ей целиком завладеть вниманием заботливой Натальи.

К тому же, имеются свидетельства, что старуха не раз обещала завещать Наталье, если та будет о ней заботиться, все свои ценности, все барахло. А возможно, и не барахло, а настоящий драгоценный клад. Как насчет «трофеев», как насчет теперешней нитки бриллиантов на шее? А возможно, и жилплощадь впридачу.

Кстати, что касается жилплощади… Выглядело бы слишком подозрительно, если бы труп старухи, завещавшей движимое и недвижимое Наталье, просто обнаружили верхом на унитазе. (Фотодокументы и протоколы прилагались.) Была осуществлена более тонкая операция: оформлен фиктивный брак с Никитой, чтобы в перспективе прибрать к рукам и отцово и старухино. Таким образом в качестве мотива для преступления нужно учесть этот чисто материальный фактор – деньги, наследство, жилплощадь.

Можно, конечно, усомниться, что материальный интерес оказал такое влияние развитие событий. Но, принимая во внимание, что молодой женщине приходилось влачить жизнь в самом ужасающем безденежье, нищете, это выглядит не таким уж невероятным. Она снова страстно мечтала стать матерью. Значит, мечтала на этот раз обеспечить будущему бесценному ребенку все условия для счастья. Можно представить, какой «сумасшедшей матерью» (хотя бы и потенциальной) она была, учитывая рану в душе от прошлой трагедии, чувство вины перед тем потерянным ребенком. Широко известно, какие звериные инстинкты, в частности, забота о детеныше, пробуждаются в женщине, когда та становится или готовится стать матерью. Ради ребенка она готова на все. Пугающе кощунственно, дико эти мысли, как клещи, впивались в сознание молодой женщины. Не иначе, как черт их нашептывал. Но именно со смертью подруги для нее должна была начаться совершенно новая, светлая полоса жизни!

Привносило лихорадку и то очевидное обстоятельство, что звездный момент в конце концов мог бы быть и безнадежно упущен. То есть время шло, умирание тяжелобольной могло растянуться на месяцы, годы, а между тем мальчик достиг совершеннолетия, превратился в весьма привлекательного молодого человека. Конечно, пока он околдован чудесной и близкой молодой женщиной, мечтал только о ней, но в любой момент все могло измениться. Во-первых, никакой гарантии, что вдруг не появится какая-нибудь бесстыжая девчонка-сверстница и он в нее не влюбится. А во-вторых, не поступив в свой университет, он просто-напросто гремел в армию. Стало быть, отчаянно требовались деньги, чтобы попытаться откупить его от службы. А как насчет того, что сама молодая женщина заболела раком? По крайней мере докторша Шубина свидетельствовала, что такая предрасположенность существовала. Причем весьма в запущенной форме. Отсюда нервы, странные фантазии, поступки. К тому же распространено мнение, что эта болезнь излечивается активной половой жизнью, наконец, родами. И тут время трагически поджимало. Словом, с какой стороны ни посмотри, лишь одно могло разрубать узел проблем. И что самое знаменательное – таки разрубило!

В особый пункт был выделен так называемый «мистический» элемент ситуации. Конечно, мистика – чрезвычайно запутанная, туманная для понимания материя. Но в данном случае речь вовсе о выяснении истинности или ложности каких либо доктрин. Требовалась исключительно полная характеристика психологического типа молодой женщины, выяснение всех мотивов, которыми она могла руководствоваться. Соблюдение принципов всестороннего и скрупулезного изучения ситуации требовало приобщения к делу и этой точки зрения.

Религиозно настроенная Наталья могла рассуждать следующим образом. Медленное, мучительное умирание – свидетельство того, что таким суровым образом душа очищается от каких-то тяжких грехов в горниле страданий… Но какие могли быть грехи у этой невинной, беззащитной голубки? Еще какие! А суеверия, а ее шараханье от Святой Церкви, от добрейшего Бога! Наконец, при всей внешней веселости и стойкости, – этот тягчайший из всех грехов – уныние!

Более того, в хитросплетениях мистических теорий можно отыскать утверждение о том, что любое внешнее насильственное лишение человека жизни (а значит, хотя бы и в последние минуты смертельной болезни) есть автоматическое, одним махом освобождение его от всех грехов. Таким образом, будучи умерщвленной, в эту последнюю минуту мама тут же превратилась из грешницы в святую праведницу, получив полное оправдание перед Богом, который через самых близких и родных людей и их руками действительно избавил ее от смерти и отозвал из этого мира прямо к себе на небо.

Чрезвычайно существенно, что в данном случае о пресловутой эвтаназии, то есть о добровольном уходе из жизни при помощи медицинских работников, не могло быть и речи. Известно, что и в самые мучительные моменты болезни мама отчаянно цеплялась за жизнь, ни за что не хотела верить в страшный диагноз-приговор, до последнего дня надеялась выздороветь.

Между прочим странно-извращенные, явно сектантского толка религиозно-мистические взгляды и рассуждения молодой женщины наводят на мысль о ее принадлежности к какой-то тайной оккультной секте.

Я читал и только диву давался. Ужасающие, вопиюще несправедливые обвинения, выдвинутые против Натальи, а также доводы, их обосновывавшие (хотя и составленные при помощи новейших аналитических компьютерных программ, которые разрабатывались в филиале же) по сути ничем не отличались от того беспредельного шизофренического маразма «версий» и «гипотез», в которых прежде так изощрялся наш доморощенный аналитик Евгений и которые уже наделали немало бед. И при этом (как и положено компьютеру, тупой машине) нигде не сквозило и малейшего сомнения.

В качестве попутного замечания здесь же было присовокуплено ни к селу, ни к городу, что единственно разумная рекомендация для мальчика – не тащить за собой эту историю из прошлого, а обрубить все концы раз и навсегда.

Но была и другая папка. Я думал, что меня уже ничем нельзя удивить, однако, едва заглянув в нее, обнаружил еще нечто более невероятное. В процессе разбирательства-расследования выяснилось, что мальчик и сам мог вполне оказаться убийцей собственной матери!

В самом деле, в течение чрезвычайно длительного времени (недели, месяцы, годы) он находился под гнетом исключительных психотравмирующих обстоятельств. Мать, к которой он испытывал глубочайшую привязанность и которая была для него самым родным, любимейшим человеком, обречена. Конечно, каждый знает, что рано или поздно он когда-нибудь умрет, но в отношении самого себя это знание всегда как бы погружено в загадочный туман, окружено великой тайной. А тут – нечто предельно очевидное, медицински, формально установленное.

С другой стороны, сверхчувствительный, нервный мальчик, к тому же исподволь растлеваемый взрослой женщиной (что, впрочем, не могло считаться смягчающим обстоятельством), совершенно отуманенный эротическими грезами, видел, что присутствие матери, тем более находящейся в таком жалком состоянии, сковывает застенчивую Наталью. Может быть, удерживает от открытого проявления страсти. Неужели хотя бы раз ему не приходила в голову эта дикая мыслишка: как чудесно все могло бы устроиться, если бы мама наконец умерла?

Что там еще за история с покупкой автомобиля? Одно к одному. Мальчику действительно понадобились деньги. А мать не скрывала, что скопила определенную сумму в качестве «наследства». Может быть, он делился с ней своей мечтой об автомобиле, о том, как будет катать на нем своих друзей и подруг. Мама же убеждала подождать, что он еще маленький, что нужно учиться. «Вот выздоровею, – твердила она, – и мы вместе пойдем выбирать автомобиль. Я ведь когда-то отлично водила! А может быть, отыщем, выкупим наш милый старенький коралловый „москвичок“! Тогда обязательно пригласим всех – и Наталью, и Киру, и Ванду, и Цилю покататься…» Не трудно вообразить, как мальчика трясло от этих жалких мечтаний. До того что он уж и слышать не мог ни о каком автомобиле. А мама, уцепившись за это неосторожное признание, на разные лады все твердила об одном и том же. Как бы там ни было, ради того, чтобы заиметь собственный автомобиль, да еще в надежде прокатить любимую женщину (если уж засела в голову такая идея), молодой человек способен на многое.

Почти классическая криминальная ситуация… Исключительный человек. Значит, сверхчеловек. Он волен поступать так, как не под силу обычным людям. Достаточно припомнить детскую жестокость, увлечение «медицинскими» экспериментами… А может быть, никакой не исключительный? Избалованный, эгоистичный маменькин сыночек? Известно сколько угодно случаев, когда такие вот нежные сыночки, чтобы заполучить деньги на удовольствия, шли на матереубийство… А как он потом сбежал с ее похорон? На это все обратили внимание! Словно не выдержал укоров совести. А потом, якобы, выполняя волю покойной, еще и развеял прах. И как будто невзначай уничтожил возможные улики…

Третья папка заключала в себе комбинированный вариант двух предыдущих версий.

Рассматривалась возможность того, что мы с Натальей могли войти в молчаливый, а то и в самый непосредственный преступный сговор. Тем самым решить проблему к обоюдной выгоде. На этот счет имелась специальная приписка Евгения, по словам которого, особо обращает внимание некоторая странная внешняя холодность, неестественность отношений между мальчиком и молодой женщиной, – несмотря на то, что оба знали друг друга сто лет. Так ведут себя люди, которых связывает какая-то необычайно важная тайна. Причем куда как более важная, чем если бы, к примеру, их действительно связывали интимные отношения.

Была и четвертая папка. Впрочем, едва пробежав пару страниц, я тут же ее захлопнул. В ней, словно в ядовитом болоте, трепетали, склизко подергиваясь, извиваясь и потягиваясь, зародыши других версий, целые сонмы все умножавшихся мелких тварей, которые без сомнения должны были вскоре превратиться в самых отвратительных чудищ… Почему бы, к примеру, не рассмотреть версию о насильственной смерти старухи Цили? Весьма логично было бы избавиться и от нее. Хотя бы на том основании, что она могла оказаться свидетельницей предыдущего преступления.

Дальнейшая разработка психологических портретов мальчика и молодой женщины открывали все новые направления расследования. Достаточно вспомнить, о том роковом воздействии, которое могли оказать на Наталью перенесенные жесточайшие испытания – смерть ребенка, предательство любимого мужчины. Трагедии выжгли ее душу еще в раннем детстве, в жалком девичестве, превратили ее в предельно лицемерную, жестокую особу, не верившую ни во что святое.

А как же доверительные и откровенные, замечательные душевные разговоры с мальчиком? Кое о чем она ему не рассказывала. Например, о достопамятных шалостях с «варежкой» (между прочим упомянутом в загадочном посмертном мамином письме). Куда пропала та дебильная девочка? Какой ужас, какое невероятное открытие! Факты указывали на то, что именно Наталья была той дебильной девочкой. Я готов был кричать: «Но этого не может быть, это никак не совпадает по времени, это уже какая-то крэйза!..» Впрочем, какое, к черту, время! Время – чепуха!.. С тех пор Наталья неузнаваемо переменилась. Но эпизод забыть не могла. Конечно, это мелочь по сравнению с другими переживаниями. Однако это прибавляло пикантный психологический оттенок отношениям с мальчиком. Такая особа могла не только растлить мальчика сексуально, но и развить у него, а если нужно и привить, качества подстать себе. О, они могли отлично спеться, эти двое!.. Таким образом это отлично согласуется с версией насильственной смерти старухи… А как насчет исчезновения лучшего друга, а затем и двоюродной сестры? Все это очень подозрительно! Может быть, и они что-то знали о произошедшем в стенах этой странной квартиры?.. И т. д. и т. п.

В пятой папке содержались систематизированные показания всех членов нашей домашней компании, которая, как выяснялось, была подобрана отнюдь не случайно. Сама компания представляла собой своеобразное живое «досье», все мое прошлое…

Я вдруг заметил, что стоит мне отмотать материалы назад, вернуться к уже просмотренному, как выяснялось, что в материалах успели появиться самые неожиданные изменения и дополнения. Они распространялись во всех направлениях подобно цепной реакции. Когда же я возвращался обратно, то и здесь все оказывалось перевернутым, перепаханным. Как будто расследование-разбирательство, однажды запущенное в виде компьютерной программы, перерабатывало информацию, бесконечно синтезировало новые данные, перемалывало также и их, разворачивало новые версии, и так далее, – превратилось в некое самостоятельное кибер-существо со своими непостижимыми законами развития, противоречивым внутренним миром… Страшнее всего, что, как во сне, уже не мог отделить реального от искусственного.

Я прекрасно помнил, как накануне глухие стоны мамы сделались особенно нехорошими. Давно ничего не пила, не просила, не отвечала. Веки чуть приоткрыты. Тусклый, словно запотевший, невидящий взгляд как-то невыносимо монотонно блуждал.

С утра явилась по вызову докторша Шубина. Потная, отдуваясь от жары, и ужасно недовольная. Что за народ, только бы людей зря дергать! Тут же двинулась на выход. Но что же делать?! Можете вызвать скорую, только скорая не возьмет. Я готов был спустить ее с лестницы. Наталья сделала необходимые уколы, но она не засыпала. Наталья не знала, что еще сделать и как меня успокоить. Ей нужно было на работу. Я остался один. Проходили часы. Во второй половине дня я все-таки вызвал скорую. Крестьянского вида мужик в медицинской светло-синей куртке на голое, загорелое, поросшее золотисто-пшеничными волосами тело, штанах, сандалиях на босу ногу пожал плечами. С чемоданом-ящиком. Словно механик автосервиса. Ну и чего вы от нас хотите, молодой человек? Чего я от него хотел? От тихого бешенства у меня в глазах мутилось. У вашей матери агония, вы это можете понять, молодой человек? Я очень старался выглядеть спокойным и спросил, что в таких случаях все-таки положено делать. Он саркастически и многозначительно хмыкнул. Ну уж это, как говорится, вам решать. Нужно было предложить ему денег, вот и все, но я молчал. Тогда он двинулся к выходу со своим чемоданом-ящиком. Я бы и его с удовольствием дал ему пинка, спустил с лестницы. Я вернулся в комнату и сел около мамы. Запыхавшаяся, прибежала с работы Наталья. Ночью и утром я почти не спал. Метался в тоске. Наталья говорила, что «посидит». Она специально отпросилась с работы. Прошло еще полдня. Мне казалось, что мама находится практически в том же состоянии. Тот же невидящий, блуждающий взгляд. Подергивающиеся руки и ноги. И бесконечные, одинаковые стоны. Только губы пожелтели и потрескались. Подбородок и ввалившиеся щеки в серой щетине. Чего я ждал? Какого-то последнего, прощального слова? Или сам хотел или мог ей что-то сказать? Мне казалось, что Наталье неловко смотреть на меня. Я старался рассуждать хладнокровно. Наталья вышла в коридор, я вышел следом за ней. Какая разница, кто первый это сказал или дал знак. Ужасно наблюдать, как мучается человек, зная, что он обречен. Конечно, в такой ситуации человеку необходимо помочь. По возможности избавить от мучений, дав большую дозу снотворного, наркотиков и т. д. Это элементарно. Я поспешил принять энергичный, решительный вид, чтобы Наталья не подумала, что я малодушничаю или сомневаюсь. Но и ей было неловко, чтобы я просил ее об этом. Именно у нее был соответствующий опыт и знания. Она стала готовить лекарства. Чтобы показать, что всецело я принимаю участие, даже спеша быть полезным, я распечатал упаковку с ватой, откупорил флакон с дезинфицирующим раствором. Она покачала головой. С моей стороны это была никчемная, глупая демонстрация. В данном случае никакого соблюдения правил стерильности во время инъекций, тщательного мытья рук и так далее, конечно, не требовалось. Наталья зарядила кучу шприцев. Последние дни совершенно обессилевшую маму уже не приходилось уговаривать сделать укол, а теперь ее сплошь исколотые, покрытые синяками, руки были и вовсе бесчувственны, как у манекена. Сделав несколько уколов, Наталья сказала, что вены на руках ужасно плохо проводят. Стала искать подключичную артерию. Потом, меняя шприцы, закачивала лекарства через одну и ту же иглу. Мама уже не стонала, все тише и тише, почти неслышно похрипывала. Потом вышел какой-то звук, вроде отрыжки. Я прислушивался и уже не понимал, слышу что-нибудь или нет. Кажется, я видел, как она вытягивается, но не сообразил, что это означает. Я напряженно смотрел на нее, как будто забыл, как будто нужно было еще успеть запомнить ее живую, как будто для меня было необыкновенно важно не «пропустить» сам момент, «последний вздох»… Но так и не уследил. Не понял, когда это случилось. В уголках рта появилось чуть-чуть розоватой пены. Мне пришло в голову, что теперь мой сыновний долг «закрыть ей глаза». Буквально. Но ничего этого не понадобилось. Теперь я знал, что она умерла. Наталья сложила ей руки и стала подвязывать челюсть. Как будто исполняя обязательный ритуал, с какой-то пунктуальной методичностью, я наклонился и поцеловал маму в лоб, сказав: «Прощай, мамочка…» С такой же методичностью я потянул за край простыни и сам закрыл ей лицо. Потом выпрямился и вышел из комнаты. Потом, пока не приехала «перевозка», мы просто сидели в комнате у Натальи и молчали. Было всего лишь полшестого вечера.

Владимир Николаевич сурово нахмурился. На этот раз никакого паясничанья. Ни проблеска иронии. Дело выходило нешуточное. Он снял свои тяжелые роговые очки в черной оправе, потер ладонью лицо. Отнял ладонь. Без очков лицо было абсолютно слепо, поразительно теряло всякую индивидуальность. Точь-в-точь как эти новые незнакомые безликие сотрудники вокруг. (Они тоже участвовали в обсуждении моего дела?) Он снова надел очки. Он напомнил собравшимся о своей ответственной роли, которая совмещала должности общественного обвинителя и общественного защитника, и принялся убедительно рассуждать о том, что анализ всех обстоятельств не только вскрывает тайные преступные деяния, но и объясняет их глубинные мотивы. А следовательно, не то чтобы совершенно оправдывает, но дает понимание и сочувствие.

Случай с мальчиком, хотя и злокачественный, но, пожалуй, мог бы быть взят под контроль путем помещения мальчика в атмосферу суровой, но заботливой опеки. С другой стороны, всего того, что было собрано и проанализировано, было вполне достаточно, чтобы это общественное разбирательство-расследование, в сущности внутрисемейное, переросло в официальное следствие, а товарищеский суд был заменен самым настоящим уголовным. Филиал ведомства был небольшой организацией, функционировавшей в недрах необъятно-сложной структуры, в которой имелись собственная внутренняя служба безопасности, и притом совершенно автономная по отношению к самому государству, свой репрессивный аппарат, а также суды со своим уложением о наказаниях, включая смертную казнь, тюрьму и так далее.

Словом, в данный момент наиболее гуманный и благоприятный выход из ситуации – самим употребить экстра радикальные методы. Вплоть до высшей меры, до виртуальной казни, – а фактически полного нравственно-психологического разрушения личности.

Собственно, именно этот вопрос (ни больше, ни меньше, как о моей дальнейшей судьбе) должен был решить анонимный «судья», который все это время внимательнейшим образом наблюдал за нашим внутренним разбирательством. Именно его мудрого решения (приговора) с нетерпением ожидали в филиале. Оно могло быть получено в любой момент. И вдобавок (по всей видимости) должно было сопровождаться развернутым судебным заключением и окончательным изложением реально произошедшего.

Картинка, которая транслировалась из компьютерной студии-лаборатории, как бы начала тормозиться. Вся компания, собравшаяся за подковообразным столом со странными бутылочками в форме зверей, погрузилась в молчание, неподвижность. Светильники стали меркнуть, словно в сети падало напряжение. Золотые лучи укорачивались, темно-синие тени по углам помещения разрастались, становились непроницаемо мрачными и поглощали, съедали изображение.

Я подумал, что, наверное, еще невесть сколько придется дожидаться, пока этот неведомый верховный «судья» соизволит отозваться, сообщит о своем необыкновенном решении. Но уже в следующий момент текст приговора появился на экране в специально раскрывшемся окошке.

Приговор был предельно кратким. Аноним распорядился все оставить, как есть. И совершенно закрыть дело. Никаких выводов и определений. Никаких последствий для мальчика и молодой женщины. Бросилась в глаза спокойная фраза: «Любой врач, тот же, понимаете ли, фельдшер со скорой порекомендовал бы поступить точно так же…»

Сразу выплеснулось несколько реплик. Мудро! Неожиданно! И, правда, вполне обыденное дело, житейская ситуация. Все всегда так поступают. Вот недавно и брат с сестрой…

В общем, дело оказалось мгновенно и решительно прекращено. Владимир Николаевич, «защитник» и «обвинитель», выглядел почти разочарованным. Однако подчинился беспрекословно, первым поднялся из-за стола. Луиза, чтобы хоть что-то сказать, поднявшись вслед за ним, вздохнула:

– И я первую собаку умертвила! Тоже была на последней стадии…

Тогда Владимир Николаевич (это было странно, он как будто взглянул сквозь экран прямо на меня) проговорил едва слышно, почти с нежностью:

– А все-таки убил, да!..

Все поднялись из-за стола и разом повалили из помещения.

Почти механически, безотчетно я снова принялся наугад отматывать разбирательство-расследование назад – к тому моменту, когда все сидели и ждали вердикта анонимного «судьи».

То же торможение картинки и меркнущее освещение. Компьютерная программа продолжала работать непредсказуемо парадоксальным образом. Отматывая события к более раннему эпизоду, а затем, возвращаясь, я знал, что найду новый вариант развития событий, который существенно отличается от предыдущего.

Текст приговора появился в специально раскрывшемся окошке. На этот раз все происшедшее было признано тягчайшим преступлением, заранее обдуманным и подготовленным. В качестве наказания назначена «виртуальная казнь». Никакие апелляции-обжалования не принимаются. Экзекуция состоится безотлагательно.

Затем произошло нечто весьма странное. На экране появилось примитивное меню с тремя парами кнопок. Прелагалось последовательно принять или отвергнуть то или иное предложение.

Проще говоря, ритуал, предшествовавший приведению приговора в исполнение, состоял из трех классических «последних пожеланий», предложений, которыми по своему усмотрению мог воспользоваться приговоренный: 1) покурить 2) побыть с женщиной 3) побеседовать со священником.

Только теперь я сообразил, что выбор посредством нажатия кнопок предлагалось сделать не кому-нибудь, а именно мне – то есть человеку, сидящему за компьютером! То есть приговоренным был именно я! (Да-да, так оно, собственно, и было…)

Так или иначе, игра в «последние пожелания» показалась мне уж и вовсе неуместной – примитивно-детской, никчемным, глупым занятием. Вероятно, в каком-нибудь другом случае я бы и полюбопытствовал, что из этого выйдет, но теперь последовательно отверг все три предложения. Меня лишь интересовало, в чем заключается эта самая моя «виртуальная казнь», это «полное нравственно-психологическое разрушение личности.

Однако и тут не произошло ничего сверхъестественного. На экране появилось мое изображение (голого, в полный рост). Изображение перевернули, а затем, словно фотокарточку, пропустили сквозь какое-то устройство, наподобие документоуничтожителя. Словно цветное конфетти, посыпались измельченные обрезки моей «виртуальной личности». Довольно заурядная компьютерная графика…

А чего, собственно, я ожидал – увидеть себя на электрическом стуле, виселице, под дулом пистолета? Или в позе «боксера» в печке?

Затем изображение погасло, а через секунду снова возникла картинка все того же помещения компьютерной студии. Причем в черно-белом цвете.

Я принялся щелкать по клавишам – никакого эффекта. Нельзя было отмотать материалы ни вперед, ни назад. Управление компьютером оказалось блокировано. Сначала я подумал, что произошел какой-то программный сбой, вроде зависания. Некоторое время глупо суетился, пытаясь что-то предпринять. Потом сообразил, что так оно и было задумано. Не что иное, как своего рода символ: результат моей виртуальной казни – виртуальная смерть и небытие. Меня больше не существовало. Мое виртуальное «тело» уничтожено, а отлетевшая виртуальная «душа» изолирована от киберпространства. Вроде того, как представляют реальную человеческую душу – только что отделившуюся от мертвого тела, но еще не отлетевшую к небесам. Душа витает вокруг да около, наблюдает за всем как бы из другого измерения…

Выйдя из компьютерной студии, компания сошла вниз по ступенькам и двигалась по странно-одинаковым помещениям филиала. Они переходили из комнаты в комнату, в каждой из которых не было ничего, кроме одинаковых столов с компьютерами. Причем на экранах всех компьютеров отражалось одно и то же: переход компании из комнаты в комнату.

Вероятно, им тоже придется поплутать по этим пространственным лабиринтам!

Однако, странно дело, для них не составило труда найди дорогу. Уже через минуту-другую я увидел, что она подходят к двери комнаты, в которой находил я. И я вздрогнул, сообразив, что сейчас они войдут и увидят меня за компьютером, поймут, что от начала до конца наблюдал за всем мероприятием в «мавзолее». Оглянувшись на дверь, я с напряжение ждал, что комната вот-вот начнет заполняться людьми.

Но вокруг по-прежнему было о пусто и тихо. Ни единой живой души… Это было что-то невероятное! Судя по тому, что происходило на экране, в комнату уже входили люди!

Но что еще удивительнее – в комнате не было меня! Не было там, где я на самом деле был. Инстинктивно прильнув к экрану, я лихорадочно всматривался в изображение… Но меня там действительно не было.

Пока компания проходила через помещения филиала, основная масса народа рассеялась. Кто-то остался в других комнатах, усевшихся за свой стол, кто-то вышел через другой выход. В квартиру вернулись только бабушка с дедушкой и Кира. А также Владимир Николаевич под руку с Луизой…

Я всматривался в Луизу и чувствовал, что у меня двоится в глазах. Это напоминало те завернутые медитативные эксперименты, когда реальное пространство как бы расщепляется на множество виртуальных. Сколько раз замечал эти женские фокусы с косметикой, когда все норовили загримироваться под определенный тип, под Наталью, но я ясно увидел, что это никакая не Луиза, а и есть самая настоящая Наталья!.. Но, глядя на нее, я не чувствовал к ней ничего, кроме отчаянной жалости. Когда, как это случилось? Теперь она зачем-то нарядилась, накрасилась, как откровенная блудница. Владимир Николаевич провел ее под руку мимо того стола, где, по идее, должен был сидеть я. А затем через «Рубикон» – в черно-белом полумраке в квартиру. Они вошли в комнату Натальи, закрыли за собой дверь. Впрочем, теперь я уже не мог поручиться и за то, что это был именно Владимир Николаевич, а не кто-то другой…

Тем временем дедушка с бабушкой и Кира направились в нашу комнату. Там все было как обычно. Дверца в «кабинет» была распахнута, но и в «кабинете» было пусто… Постель аккуратно заправлена. Книги, тетради, диски – все на своих местах. Но и там меня не было!.. Да и как я мог находиться там, если я был здесь!..