Читать книгу "Последний русский. Роман"

Как-то раз мы лежали, сонные, в одной молодой сосновой роще, и вдруг услыхали странные звуки, отдаленно похожие на пение. Мы рывком поднялись и выглянули из-за кустов на соседнюю опушку, где, оказывается, разыгрывалась весьма трогательная картинка: два низкорослых, вроде колобков, человеческих существа с характерными низкими лбами и веками, сплющенными губами и носами, похожими на свиные пятачки, словом, два «дауна», юноша и девушка, взявшись за руки мычали, действительно пробовали что-то петь. Оба были босые. Их толстенькие пятки были измазаны земляникой, раздавленной во время плясок на поляне. Мы не могли разобрать ни слова. Подталкивая друг друга локтями, переглядывались и прикладывали палец к губам, чтобы не спугнуть парочку. Еще немного погодя юноша и девушка стали забавно приплясывать. Оба раскраснелись и, видимо, чувствовали себя абсолютно счастливыми. Девушка проявляла больше активности. Тянула друга к себе за обе руки, норовила поцеловать в сплющенные губы, а тот упирался. Лица у обоих заблестели от пота и покраснели. Неподалеку росла деформированная и низкорослая горбатая сосна, да еще с раздвоенным стволом. Пока юноша занялся собиранием цветочков и шишек, девушка подошла к ней и, неуклюже, но уверенно, словно коала, стала карабкаться вверх. Она устроилась между ветвями и засмеялась. Юноша бросил цветы и шишки и, сосредоточенно наморщившись, полез следом. Мы смотрели на них, боясь рассмеяться, – иначе, чего доброго, они бы с испугу свалились вниз. Дальше произошло то, чего мы никак не ожидали: там между ветвями наши колобки стали устраиваться, пристраиваться друг к другу и занялись любовью. Вот кто умел радоваться жизни!

Я поднял руки, чтобы зааплодировать, но Наталья схватила мою голову и, нагнув вниз, крепко прижала мое лицо к своим коленям. Сначала я замер от изумления, и совершенно не сопротивлялся, а потом поцеловал ее колени. Она крепко держала меня. Я вдыхал ее запах и целовал ее, чувствуя губами и языком ее тело, его вкус. Несколько раз я пробовал пошевелиться, предпринять что-то еще, но она по-прежнему удерживала, не давала мне сдвинуться. «Тихо! Тихо!» – ожесточенно шептала она, закрывая ладонями мои глаза, чтобы я не смотрел, а я держал в объятиях ее запыленные икры и лодыжки. Так, не меняя положения, мы провели довольно много времени. Затем она так же внезапно отпустила меня и резко поднялась на ноги. Я посмотрел на соседнюю поляну: там уже никого не было. Наталья побежала через поляну к воде. Я побежал следом, глядя, как мелькают ее ступни, тоже перепачканные раздавленной земляникой. В мое мокрое и горячее лицо дул свежий ветерок с Москва-реки.

Вода не то чтобы охлаждала, но, по крайнее мере, благопристойно скрывала меня по пояс. Я подумывал о том, как бы устроить возню во время купания, но Наталья купалась, плавала так плавно и грациозно, что как-нибудь шутливо хватать ее в воде за руки или за ноги, подхватывать, тащить куда-то казалось мне грубым и пошлым. Единственное, что мы сделали, это, сцепившись пальцами рук, некоторое время плыли вместе по течению. Ее тяжелые мокрые волосы были похожи на странные красноватые водоросли, которые я однажды зацепил под берегом.

Мы выбрались на берег и улеглись на солнцепеке. Я хлопал ладонью по траве, ловил скачущих вокруг кузнечиков и, показывая их Наталье, рассказывал, как в детстве мы отрывали им первый сустав задней лапки и приделывали в качестве протеза надломленную соломинку. Наталья приходила в ужас. «Больше так никогда не делай!» – «Конечно, – кивал я, – мы же тогда совершенными дураками были…»

– Проголодался? – спросила она.

Закусить-подкрепиться с собой в дорогу мы брали, в основном, что-нибудь попроще, вроде огурцов, помидоров, зелени, хлеба, колбасы, грудинки, картошки в мундирах, иногда заранее зажаренных цыплят или рыбу. По пути еще покупали мороженого, воды, кваса, пива или легкого сухого вина. В качестве подстилки нам вполне хватало на двоих старого пестрого покрывала.

Возвращались под вечер, как говорится, усталые и счастливые. И – расходились по своим комнатам.

Однако я ни на минуту не забывал ее слова: «Ты можешь прийти ко мне в любой момент!..»

Как должны ощущать себя мужчина и женщина после первой близости? Мне всегда казалось, что должно произойти нечто особенное, что для обоих это начало новой реальности. А именно, должна возникнуть некая интимная атмосфера – чувство небывалой раскрепощенности, близости, доверия. Как человек может ощущать себя лишь наедине с самим собой. Да и то в редчайшие моменты особого душевного равновесия. Может быть, это и есть божественное слияние двух душ, до того бесприютных и одиноких, в одно гармоничное целое?

Размышляя о том, что происходит «после» – в подобных ситуациях с отношениями между мужчиной и женщиной, – я с удивлением открывал, что эти отношения «перевертываются» самым неестественным и парадоксальным образом. Причем практически сразу.

Еще недавно они всячески старались соблюдать условности и приличия, в разговоре выбирали выражения, старались выглядеть в возможно более выгодном свете, не замечать презренного быта, – и вдруг, после первой же близости, начинали вести себя до невообразимости пошло. До какой степени развязности и обыденности менялась сама манера их поведения! Они допускали друг с другом такое обращение, которое за минуту до того сочли бы вульгарным, отталкивающим, неприличным, оскорбительным. Обыденность, все малопривлекательные ее стороны, прежде всячески маскируемые, теперь торжествовали. Мужчина, скажем, мог преспокойно ковырять в зубах, чесать у себя между ног, запустить ей руку под юбку, поинтересоваться с дурацкой ухмылкой, а не пора ли, мол, мать, в кровать, а женщина поправляла лифчик, опрыскивала себя под мышками дезодорантом, как ни в чем не бывало прижималась к нему грудями и т. д. Словом, вопиющая фамильярность! Все это представлялось до нелепости глупым. Все предварительные условности, пресловутая благовоспитанность и церемонии летели к черту. Почему бы в таком случае им было не обращаться так друг с другом с самого начала? Зачем лицемерить, притворяться? Тем более притворство что называется шито белыми нитками?.. Но это вдвойне выглядело странным, если мужчина и женщина действительно любили друг друга, подходили друг другу во всех отношениях. Зачем им нужна эта шелуха условностей? Неужели, чтобы отбросить ее, достаточно было лишь переспать друг с другом?..

Противоречивое ощущение. С одной стороны, почти брезгливость. Потешное обезьянье вычесывание друг у друга блох. А с другой – притягивала именно эта пошлость и обыденность. Тесная телесная близость, полное уничтожение стыда в отношении наготы или дурных привычек, примитивно-животные ласки, беззастенчивое опрощение, как если бы человек находился наедине с самими собой. Все это выглядело таким милым и желанным, таким естественным – поскольку подтверждало, что эти двое действительно познали друг друга и соединились, как две половины, превратившись в одно совершенное существо… Разве я не хотел того же самого?

Иногда меня захлестывало чувство, похожее на приступ бешенства или злости. Господи, что ей стоило разрешить мне лечь с ней – и все! Это так просто. После всех наших объяснений. В этот момент я словно забывал о ее откровенном приглашении. Или нужно было что-то другое?

В другие моменты я настолько размякал, что в моей голове снова брезжила мысль: «Господи, да, может, и не нужно добиваться близости? Мы и так чудесно близки! Чего еще? Неужели все дело в этом коротеньком акте с извержениями и судорогами в конце? Вообще неважно. Если только ради этого – то я мог бы найти кого-нибудь еще…»

Наталья напекла блинов, накрыла несоразмерно большой стол, как будто ждала гостей. Поставила водку. Удивленный, я спросил, что все это значит. Оказалось, что сегодня было «девять дней». Это изумило меня: прошло всего девять дней! Что-то невероятное происходило со временем и пространством!..

Тут же нахлынули все тягостные мысли. Я внутренне сжался, сообразив, что, значит, придут гости. То есть намечается то, от чего я один раз уже убегал.

Но никто не пришел. Никита, было, собрался, а потом вроде захандрил.

Нет, один звонок был. От Аркадия Ильича. Кратко, по-деловому пособолезновал, призвал меня «быть мужчиной». Поинтересовался, как жизнь и какие планы. Наверное, ждал, что я его о чем-нибудь попрошу, попрошу совета. Но я помалкивал. Странно, где-то в сумрачной глубине коридора словно померещились его массивные очки. Тогда он попросил на два слова Наталью. Мне показалось, они о чем-то уславливались. О чем? Бог знает! Я не стал выспрашивать. Она лишь сказала в трубку: «спасибо… да, конечно».

Это дурацкое «будь мужчиной» некоторое время еще вертелось у меня в голове. Наверное, это означало презирать страдания. Припомнилось, как в детстве мне удаляли гланды. И хирург призывал быть мужчиной. Потом меня крепко-накрепко привязали к врачебному креслу. Дело происходило в операционной, похожей на средневековую пыточную камеру (видимо, я уже прочел «Уленшпигеля»). Кроме меня, врачи еще занимались несколькими страдальцами. Помнится, одному мальчику что-то высверливали за ухом. Но то, что стали делать со мной, я действительно переносил стойко. Улыбался. Врач поощрительно восклицал: «Смотрите-ка, вот исключительный мальчик, улыбается!..»

В общем, мы опять сели за стол вдвоем. Выпили, не чокаясь. Поставили, как положено, рюмку водки, накрыли ее кусочком ржаного хлеба. Довольно долго молчали (оба вспоминали подробности, которые я лично предпочел бы вообще не вспоминать).

Я почему-то чувствовал, что не она, а я должен ее как-то успокаивать и отвлекать. Такой у нее был печальный и виноватый вид. Я бодро сказал, что ничего не поделаешь, все было так, как должно было быть, мы сделали все, что нужно, а теперь все это вообще прошло. А про себя подумал, что дело не в том, что не следует произносить зловещих слов «смерть», «рак», «похороны», а, может быть, как раз наоборот – нужно, чтобы они прозвучали. Это только слова. Но, естественно, ни у нее, ни у меня не было желания это обсуждать.

Потом стояли вдвоем на балконе, глядя на медленную, посеревшую Москва-реку. При всей своей фантазии, я не мог вообразить, что мамина душа летает-порхает где-то там – в этом вечернем пространстве, то снижаясь к воде, то поднимаясь в небо, то приближаясь туда, где когда-то жила.

Наталья припомнила, что есть такая теория, что когда-нибудь наука достигнет таких высот и сможет воскресить, воссоздать поколение за поколением всех живших на земле. При этом я поймал себя на ужасной, в сущности, мысли. Я ненавидел себя, просто был готов убить за эту мысль. Если бы наука дошла до такого, я бы, пожалуй, не слишком этому обрадовался. Я отчаянно любил маму, в этом-то не могло быть никаких сомнений. Но прекрасно понимал, в чем дело. Не только в какой-то прошлой вине перед ней. Я понимал, что моя мама, моя любимая мамочка была бы помехой в нашей теперешней идиллии с Натальей.

– Если бы мне удалось найти «вход» во внутреннюю реальность, – признался я Наталье, – где, наверное, как во сне, можно встретиться с кем угодно, я совсем не уверен, что подобная встреча с мамой была бы для меня такой уж приятной и желанной…

Наталья пристально смотрела на меня. Выражение ее лица постоянно менялось. Что происходило у нее в душе? В какой-то момент показалось, что в ее взгляде появилось изумление, осуждение, но потом…

– Может быть, ты и прав, – печально согласилась она. – Столько лет, просто так, без всякой, естественно, надежды, я мечтала о том, чтобы вдруг случилось какое-нибудь чудо, и можно было воскресить моего сыночка. А теперь, когда ты так сказал, ясно-ясно представила себе это и подумала, как это было бы очень тяжело, невыносимо жутко возвращаться к прошлому, даже в хорошем смысле…

Сами того не ведая, она изрядно подкосила теорию русского философа Федорова – о том, что в будущем технологическом рае все люди должны быть во что бы то ни стало воскрешены.

– Вот Макс тогда, – вдруг прибавила Наталья, – не выдержал этой ужасной медленной пытки – каждый день наблюдать, как угасает наш ребенок. Наверное, восклицал про себя в отчаянии: «Хоть бы уж он поскорее умер, если ему суждено умереть!..» Но, похоже, и уйдя, не стал более счастливым…

Макс надолго исчезал из виду, потом снова появлялся.

– А мне так кажется – он всегда ходил вокруг тебя, – заметил я.

– Так только кажется, – ласково сказала Наталья. – Если и ходил, то тайком. Этого никто не мог видеть.

Я только сокрушенно кивал. Похоже, она его давно простила.

Мне тоже приходили в голову подобные мысли – о маме в самый последний период ее болезни. Обычная человеческая слабость…

Я уже не раз замечал, что наше отношение к нашим собственным мыслям может быть резко отрицательным. А сами мысли абсолютно чуждыми, враждебными, Как будто явились откуда-то извне. Наверное, так оно и было. Все эти знаменитые психологические открытия. Под-над-сверх-сознание продуцирует идеи, которые кажутся нам чужеродными. Или просто черт сидит у нас в черепе и нашептывает несусветную чепуху, выдавая ее за наши собственные мысли и желания, которые приводят в такое недоумение нашу сущность, действительно наше внутреннее «я»?.. Мы и наши мысли не одно и тоже… А сознание вообще?.. Тоже навязано извне?

Удивительно, что некоторые мыслители потратили немало усилий, чтобы прийти к этому простому наблюдению. А некоторые так и не пришли. Я-то в этом давно убедился.

– Верующие люди считают, что мысли, вообще все, что идет от ума – это то, что бес нашептывает, – сказала Наталья. – От лукавого то есть.

– А еще говорят, что все от Бога, – пошутил я. – Легко запутаться… Что же делать? Мы не можем вообще перестать думать!

– Нужно просто верить и молиться – вот и все.

– И ты веришь и молишься?

– Только редко и плохо, – вздохнула Наталья.

– А мама боялась религии. Говорила: «Только вижу эти кресты, как чувствую себя уже в гробу на кладбище!»… Вот мы с тобой сейчас поставили на стол рюмку. Как будто для нее. Якобы на сороковой день ни капли не останется. Все она выпьет… Но это полная чепуха – что мама будет пить эту водку. А тем более, мамина душа.

– Да, наверное, – невольно улыбнулась Наталья. – Просто так положено. Говорят, такая примета. Посмотришь, действительно не останется ни капли… Нужно просто верить – и все, – повторила она. – Это совсем не трудно. Может, у тебя получится лучше, чем у меня.

– Атеистов из нас так и не сделали, – заметил я. – Так и живем со всеми приметами и предрассудками. С другой стороны, нам не внушили особого отвращения к религии, не таскали в церковь, не заставляли поститься, учить молитвы и так далее…. Кажется, мы чересчур восприимчивы ко всему такому… В нас предостаточно всяких ужасов. Как чего испугаешься – сразу становишься религиозным человеком! Того и гляди, начнешь верить не только в Бога, но и во все прочее. От собственной тени будешь шарахаться. Креститься при каждой нехорошей мысли…

– А ты попробуй. Только поверь в хорошее, доброе, красивое. Может быть, это не так плохо… – не очень уверенно посоветовала Наталья.

– Пробовал!.. Да тут и пробовать не надо. Кто в детстве верил хотя бы в деда Мороза, тому и в Бога не трудно поверить. Другое дело, как поверить в доброе и при этом не поверить в плохое? Это как дышать: вдыхаешь не только кислород, а и всю прочую гадость, что намешана в воздухе. Верующий ум – это какое-то другое, измененное состояние сознания. Как в дурной сон затягивает, а проснуться не получается. Как тогда, когда умирала мама, ей мерещилась ужасная, душная, вонючая комната с наглухо залепленными окнами, где кишмя кишела серая нечисть, а потом явилась старуха с косой. Ей тогда и вообразить было невозможно, что могут быть такие чудесные летние дни, как сейчас!

– Да, это ужасно! – согласилась Наталья. – У кого-то в это самое же время и были эти дни… Ох, – вздохнула она, – лучше вообще об этом не думать. Может быть, ты прав, Сереженька…

Мы еще немного помолчали.

– А все-таки, – тихо добавила она, – нужно молиться и верить. Немножко. Должно же оно где-то быть – Царство Божье!

– Царство Божье – не от мира сего, – усмехнулся я.

– А если бы Христос не погиб, как ты думаешь? – задумчиво проговорила Наталья. – Не будь Иуды, вернее, не предай он Христа, мы, может быть, сейчас и жили бы в земном Царстве Божьем!

– Поэтому я и хочу найти «вход»! – энергично заявил я. – Как его не называй. Пусть «царство Божье». Хорошо. Только без миражей. Без ущерба для психики… Может быть, «вход» совсем неподалеку, – напомнил я. – Так близко, что мы бы очень удивились, узнав об этом!

– Но где же он? Я и, правда, представлю себе это так, как ты описал. Как это хорошо – стоит, может быть, только повернуть за угол нашего дома… Но как это сделать?

– Пока не знаю, – вздохнул я, разводя руками. – Магия, религия, мистические ритуалы – все как будто указывает в сторону «входа». Но, я уверен, они, в конечном счете, ведут мимо… Иногда мне кажется, что я действительно это знаю – что такое «вход». Именно я. Нужно только понять… Чепуха, ты скажешь. Наверное, каждый так про себя думает.

– Нет! Совсем не каждый! – воскликнула Наталья. – Большинство людей сидят и ведать не ведают вообще ни о каком «входе»! А ты думай, думай! Ты должен знать! Именно ты! – Она принялась просить меня с таким жаром, что я смутился. – Думай! А когда придумаешь, хорошенько запомни эту самую-самую важную мысль или чувство, чтобы ни в коем случае не забыть!

– Да что мысли, что чувства! – вздыхая, пожал плечами я. – Может быть, самые-самые важные из них ничего не стоят. Вот что грустно.

– Не понимаю…

– Да очень просто! Элементарный эксперимент. Я много раз проделывал. Когда тебя посещает какая-нибудь потрясающая ясная мысль – о смысле жизни или овладеет какое-нибудь сильнейшее чувство – нужно просто задержать дыхание. Насколько возможно. Усилием воли. Заодно узнаешь, чего стоит и эта воля. При этом нужно внимательно понаблюдать, что происходит с этими так называемыми потрясающими мыслями и чувствами. Не пройдет и двух минут, как все фундаментальные выводы, вдохновенные прозрения и самоощущения трансформируются – померкнут, скукожатся, а затем в какой-то неуловимый миг вдруг утратят всю свою силу и значение, и ты увидишь, что, по сравнению с глотком воздуха, они – ничто. Они не способны укрепить нашу волю, не продлят власть над собой и на долю секунды! Бог с ними совсем, с такими выводами и прозрениями! Не много они стоят!

Кстати, я бы мог сослаться также и на мои «эксперименты» с самоощущением, которое менялось так стремительно и кардинально, что фактически представляло собой два абсолютно разных «я» – «до» и «после» оргазма…

– Да, это так, – огорчилась Наталья. – Мысли ничего не стоят.

– Но, может быть, – продолжал я, – в нас должно существовать что-то более мощное, чем мысли и чувства?.. Главная трудность в том, чтобы двигаться среди собственных мыслей и фантазий, не угодить ловушку предрассудков. Уж лучше внушать себе атеизм. Я отчасти понимаю разных там экстремистов-анархистов, которые норовят обгадить святыни, что-нибудь разрушить. Своего рода протест против суеверий, предрассудков, иллюзий, фетишей и символов. Как таковых. Мы ужасно напичканы всякими страхами-предрассудками! А когда что-то такое действительно происходит – это изумляет и озадачивает гораздо сильнее, чем сама реальность. Возможно, это своеобразная расплата за то, что человек считает себя самым умным и трезво мыслящим существом.

– Не понимаю, – еще больше испугалась Наталья. – Ты о чем?

Я признался, что еще совсем недавно мама навязчиво мерещилась мне в окрестности нашего дома. В своем оранжевом костюме и красном платке. Признался я и в том, что, не выдержав, бросился ее догонять – так это было явственно. Но, конечно, только для того, чтобы убедиться в своей ошибке. Потом выяснилось, что это переодетый Павлуша.

– Значит, это была не мама? – воскликнула Наталья. И с порывистой сердечностью обняла меня на мгновение. Ей и голову не пришло, что значило для меня это объятие. – Я тоже постоянно думаю о ней, Сереженька, – вздохнула она.

Оказалось, что сегодня мама снилась нам обоим. Причем в похожей ситуации. Как будто пришла посмотреть, как мы теперь тут живем. Во сне я ужасно смутился, так как вспомнил во сне, что как раз собирался ликвидировать ее софу и вообще расположиться в комнате уже совершенно на новый лад. Наталья сказала, что ее тоже смутил этот мамин неожиданный «визит», но чем – не договорила.

– Я думаю, – сказала она, – если мама стала так являться, нужно срочно сходить в церковь и поставить свечку!

– Для чего? – иронически покачал головой я. – Чтобы мамочка больше не беспокоилась, не смела являться?

– Просто пойти…

Кстати, коробку-«кабинет» я так пока и не собрался аннулировать. И новый диван так и не купили. Даже мамин диванчик-софу я не распилил и не вытащил вон. Хотя понимал, что это обязательно нужно сделать. И дело вовсе не в снах.

Все в квартире оставалось по-прежнему. Просто, не сговариваясь, решили, что в такую прекрасную погоду глупо тратить время на хозяйственную суету. Лучше уж заняться чем-нибудь более насущным и приятным. У меня было полным-полно времени на чтение и размышления.

Я также продолжил эксперименты с внутренней реальностью. Несколько раз прилагал значительные усилия, чтобы повторить то, чего удалось добиться после ночи на 12-м. Однако сколько ни бился, «вход» никак не «открывался». Странное дело: лишь только я пытался задействовать свою исключительность, как в голове образовывалась полная, глухая пустота. И мало-помалу забросил «исследования». И без них время летело как-то очень хорошо и быстро.

Зато в разговорах с Натальей чего только не воображалось – и об устройстве внутренней реальности, и о ее связи с внешней и т. д. Ее это развлекало и увлекало, и я фантазировал вдохновенно. Рассуждая на подобные темы, больше не боялся вызвать у нее неприятные ассоциации, связанные с Максом, этим «медитативным трансценденталом», который в свое время морочил ей головой чудесами аутотренинга, духовными поисками, а затем увлек и, несмотря на все духовные идеалы, так подло бросил.

Может быть, теперь Наталья была рада, что этими серьезными вещами, видимо, так интересовавшими ее, увлечен совсем другой человек – преданный ей, влюбленный в нее – я.

Не то чтобы идея контроля над плотью и чувством вовсе перестала меня интересовать. Мне, конечно, приходило в голову, что причина моих неудач с практическими исследованиями внутренней реальности кроется в несоблюдении мной соответствующего «поста». По замечанию того же Макса, я не мог «подхлестывать», «накачивать» свою медитативную энергию приемами, основанными на физиологических рефлексах. Но едва я укладывался спать у себя на «мансарде» после чудесного дня, проведенного с Натальей, как все «теоретические обоснования» теряли смысл. В самой их основе обнаруживалось нечто лицемерное, самолюбивое. Как будто я старался переиграть-обмануть самого себя. Что это такое – накинуть узду на половой инстинкт? Причем тут революция воли? Я слышал, что религиозные подростки и юноши исповедуются в грехе рукоблудия наставнику-священнику. Мне следовало бы исповедаться в этом перед Натальей! Но я и так был уверен, что ей об этом, скорее всего, было прекрасно известно…

В конце концов я перестал об этом и думать. Что есть, то есть. Это и собаки с успехом проделывают на ноге хозяина или гостя. Животные, как известно, не сходят с ума по такому ничтожному поводу, как повышение концентрации каких-то там гормонов в мозгу. Что бы там ни говорила Наталья о муках мужчин, вкусивших запретного плода, я, хоть и не «вкусил» с женщиной, однако «вкусил» фактически. Я и без того чувствовал себя фабрикой гормонов, работающей так, что искры сыпались. Это, опять-таки, все равно, что попробовать в экспериментальных целях перекрыть самому себе кислород и понаблюдать, что из этого получиться. А ничего особенного не получится. Просто от дефицита кислорода в мозгах помутится. И сразу – весь дурацкий эксперимент к черту. Начнешь дышать, как миленький. Это на всю жизнь.

Единственная парадоксальная мысль, которая требовала дополнительного обдумывания: если Наталье известно, что я занимаюсь этим, представляя свою близость с ней, то о какой еще большей близости можно было еще желать? Собственно, это был вроде как вопрос философский, и я бы затруднился сформулировать его суть Наталье так же ясно, как мог лишь чувствовать сам: мы никогда не сможем стать ближе, чем мы уже есть. Сознание близости и есть сама близость. Ничего иного и быть не может!.. Это напоминало ситуацию, когда какая-нибудь сексуальная дива выезжала выступить перед войсками. Огромная вопящая толпа, и каждый отдельный солдат в отдельности, от рядового до маршала, в тот же день проливали в казармах потоки спермы, представляя свою близость с ней, во имя нее, а она, сексуальная дива, прекрасно это сознавая, словно говорила им: «Так оно и есть, я – ваша! Я понимаю это, и, значит, я принадлежу вам!..»

Тем не менее, каждый вечер, лежа у себя в «мансарде» и прокручивая в памяти прошедший день, я снова и снова констатировал неутешительный итог: «Сегодня опять ничего не произошло…» Я припоминал слова Натальи о том, что мне следует определенным образом «подготовиться». Она искренне признавалась, как радуется нашей теперешней совместной жизни. Может быть, «подготовка» уже шла полным ходом? Я обсуждал с ней необыкновенные вещи. Но потайное «окошко» и секретный архив «XXXXXX» – ни разу!.. И, наконец, совершив «ритуал», я засыпал у себя в «коробке» на вершине блаженства, испытывая несомненное, хотя и странное душевное умиротворение.

На пользование потайным окошком давным-давно был положен целомудренный запрет. Лишь однажды ночью я вдруг проснулся в ужасном беспокойстве, с мыслью, что Наталья куда-то исчезла и, почти запаниковав, открыл железные шторки. Не знаю, наверное, мне что-нибудь приснилось. Но Наталья была на месте.

На следующий день я рассказал ей об этом. То есть не об окошке, конечно, а о том, что мне показалось, что она куда-то исчезала ночью из квартиры.

– Я выходила. Ненадолго, – призналась она, слегка покраснев, – к отцу…

– Вот видишь! – воскликнул я. – Может быть, я обладаю способностями экстрасенса, если могу чувствовать, что происходит на расстоянии? Я совершенно отчетливо ощутил, что тебя нет в квартире.

– Да-да, – поспешно согласилась она, – я слышала, эти способности вдруг открываются – именно в этом возрасте. У мальчиков и юношей. Вокруг них часто происходят какие-то удивительные вещи. Что-то загорается, взрываются шаровые молнии, искрят провода, лопаются стаканы. Они читают мысли, предвидят будущее…

– Действительно! – обрадовался я. – Я еще в детстве сталкивался кое с чем подобным. Помнишь, тот случай в метро! Как я договорился встретиться с мамой на перроне, чтобы поехать в кино, но мы странным образом не нашли друг друга. Как будто произошло какое-то расслоение пространства. Не найдя меня, мама позвонила тебе, и вы пошли в кино без меня…

Наталья снова покраснела.

– Нет. В тот раз ничего такого не происходило…

– То есть?

– Ты ее прости, пожалуйста, – пробормотала Наталья. – Маму. Она тебя тогда немножко обманула. Я тоже в этом виновата…

– То есть? – еще больше удивился я.

– Мама вообще не была там. Понимаешь, так получилось. Ей позвонил один наш общий знакомый, напросился с приятелем в гости. Она решила, что это очень важно для меня, и хотела составить компанию. Понимаешь? А я думала, что это важно для нее. Каждой хотелось помочь подруге устроить женское счастье, – улыбнулась она. – Мы посидели немного дома, а потом мужчины повели нас в ресторан. Вот и все. Не было никакого расслоения пространства.

– Почему же мама мне этого просто так не объяснила?

– Ты бы стал приставать, расспрашивать. Еще чего доброго вообще отказался идти в кино. А ей нужно было, чтобы нам никто не мешал.

– Значит, я мешал?

– Вот видишь. Ты и теперь обижаешься!

– Нет, – смутился я. – Я все понимаю. Теперь мне кажется, что я что-то такое подозревал. Вы пришли такие веселые. Глаза блестели, от вас пахло винцом. Мама сказала: «Ничего особенно, просто выпили с Натальей в буфете по бокалу шампанского».

– Мама думала, что, не дождавшись, ты просто сам пойдешь в кино.

– А кто были те мужчины?

Если Наталья и замешкалась с ответом, то лишь на мгновение.

– Макс и Аркадий Ильич.

– Это лучше, – сказал я. – То есть лучше, что вся эта мистика так просто объяснилась. Куда хуже забивать голову всякой чепухой.

– Все равно, – сказала Наталья, – у тебя невероятная чувствительность. Ты часто способен чувствовать самые тонкие вещи!

Однажды (причем без всякой задней мысли) я сказал, как было бы здорово, если бы мы вообще жили отдельно от всех. Вот если бы нам как-нибудь разменять нашу жилплощадь и найти квартиру, где мы были бы единственными жильцами! Притом переехать в какой-нибудь другой, но приятный неизвестный район. Когда старуха выпишется из больницы, то это будет уже не то.

– Может быть, посоветоваться, попросить помощи у Аркадия Ильича? – простодушно предложил я. – У него, говорят, уйма связей и возможностей. Помогает же он всем нашим. В самых разных ситуациях.

Наталья отреагировала странно. Сначала удивленно приподнял брови, а потом задумчиво сказала:

– Ну что ж… Может быть, потом, позже. Ведь нам, Сереженька, – тихо прибавила она, – и сейчас неплохо?

– О, еще бы! – согласился я.

Как-то раз на природе, в поисках нового места, мы долго пробирались вдоль Москва-реки. Берег был очень крутой, заросший, как джунглями, крапивой и бурьяном высотой, наверное, в два человеческих роста. Отыскали отмель с изумительно золотистым песочком. Таким мелким, что как раз впору засыпать в песочные часы. Скорее всего, это была не постоянная отмель. То есть ее случайно намыло во время весеннего паводка.

Мы искупались и улеглись на горячем песке.

На противоположном, низком берегу раскинулись луга, перегороженные примитивными изгородями из жердей. За изгородями паслись коровы. Там, где кончались луга, начинались рощи, холмы. И хорошо была видна празднично-яркая церковь, – синяя с белым. Словно нарядный человек стоял в полный рост посреди веселой зелени.

Наталья согласилась, что церковь действительно похожа на человека.

– Наверное, – предположил я, – храмы так задумывались и строились. Чтобы изображать человека. Или богочеловека.

– Или наоборот, – кивнула Наталья. – Говорят же, что человек похож на храм. А значит, храм должен быть похож на человека.