Читать книгу "Последний русский. Роман"

* * *

Как-то уж совсем странно и нехорошо стало мне у нас дома с чужими людьми, беспрестанно хозяйничавшими в квартире на правах родственников и знакомых. Кто-то то и дело заходил ко мне в комнату. Особенно ее облюбовали тетки – врачиха Шубина, моя бывшая классная руководительница, воспитательница детсада. Да еще и мать Сони, служительница тетя Анжелика. Они усаживались за стол, разворачивали на столе кулек с шоколадными конфетами, раскупоривали бутылку мадеры, которыми их щедро (за «счет» нашего «филиала») оделял Владимир Николаевич, и принимались шушукаться. Болтали всякую чушь. А, завидев меня, замолкали и многозначительно переглядывались.

А однажды, явно рассчитывая на меня, Кира принялась рассуждать о своих давнишних подозрениях. В том духе, что, может быть, у нее, у Натальи, кто-то появился. А может быть, наоборот, от женского одиночества замкнулась. Такая скрытная, не разберешь. Практически невозможно поговорить по душам. Просто по-человечески. Иногда отвратительно выглядит. А иногда начинает светиться изнутри. Как будто лелеет какую-то тихую радость или тайну. Якобы вообще ведет себя очень странно, как бы не в своем уме. Врачиха Шубина тоже подтверждала. Неплохо бы, дескать, чтобы хирург-татарин Нусрат, подрабатывавший, как выяснялось, психиатром, присмотрелся к ней не только по-мужски, то есть, «как кобель», а с профессиональной точки зрения.

Компания продолжала собираться у нас с завидной регулярностью. Из кухни и комнат Цили слышался галдеж, смех, утомительные споры. В дальнюю комнату, всегда ужасно грязную и заваленную заплесневелым хламом, где старуха устраивала ловушку для голубей, я вообще никогда не заглядывал. Теперь там вместе с Цилей поселились мои дедушка с бабушкой, и оттуда тянуло затхлым, словно из склепа, старческим запахом. У меня возникла фантазия, что там – в дальней комнате – образовалось что-то вроде потайного черного хода, который вел в какие-то другие комнаты и помещения, где обитали какие-то другие люди и копошилась другая жизнь. Не о такого ли рода «входе» мы столько говорили?

Между прочим Владимира Николаевича ничуть не сердило, что его подопечные вечно торчат у нас, а не в офисе. При необходимости вызывал туда то одного, то другого. Чаще других Макса и Евгения. Меня ни разу. Только Наталья с неукоснительной регулярностью отправлялась на работу в офис как положено – по утрам и появлялась лишь поздно вечером. Мне пришла смешная мысль: а не переместился ли «филиал» прямо в нашу квартиру, – как до того на 12-й. Интересно, что и Владимир Николаевич заметил по этому поводу, что ему самому скучно просиживать в офисе, а в непринужденной домашней обстановке серьезные и сложные вопросы решаются гораздо эффективнее. Интересно, какие «вопросы», решаемые на кухне или в комнатах у Цили, он имел в виду? Разве те, что муссировали наши умники-спорщики?

У меня, между прочим, до сих пор вообще не было никаких конкретных заданий или поручений. Сколько можно было «присматриваться», «входить в курс дела», к тому же, неизвестного? Сначала мне казалось это странным, неловким, но потом я вполне успокоился. С какой стати волноваться, если это безразлично моему непосредственному начальнику? Если уж на то пошло, меня формально приписали к должности – ради «брони» от армии – по распоряжению нашего доброго знакомого Аркадия Ильича и высокопоставленного чиновника ведомства. Так что занимаюсь ли я чем-то на самом деле или нет – не имело значения. В этом смысле я снова чувствовал себя на особом положении. Впрочем, не такой уж фиктивной была моя «служба». Зарплату-то, хоть и чрезвычайно скромную, я стал получать регулярно, как положено, два раза в месяц…

Снова ко мне настырно лез «пообщаться» Евгений. Но истории с «подмененным» я ему не мог простить. Он и теперь, в основном, нес полную пургу. Например, хвастал, что увеличил свои «размеры» специальными упражнениями, полностью удовлетворяет молодую жену Кристину, которая, между прочим, собиралась рожать по какой-то особенной системе. А он собственноручно принимать у нее роды… Но за всей этой галиматьей, словно опять пытался что-то выведать-выспросить. Собственно, не слишком это и не скрывал. Однако когда я напрямик спросил, что ему от меня надо, что он «копает», Евгений начал юлить. Снова агитировал подключаться к нему, работать вместе, составлять всеобщее глобальное досье на всех и каждого, вообще дружить-сотрудничать. При этом на физиономии было написано: «Пусть это будет сюрприз!..» Меня не покидало гнусное предчувствие, что он и впрямь может до чего-то докопаться. Владимир Николаевич все больше выставлял его своим любимым сотрудником.

И при всем при этом Евгений искренне считал, что мы «дружим». Предлагал прийти поприсутствовать, поглядеть, как Кристина будет рожать. Если родится мальчик, говорил, хочет назвать Сереженькой.

Если бы не Всеволод с сестрой, я бы чувствовал себя совсем поганенько. На Стасю я смотрел с каким-то умилением. Она приходила со школьной сумкой, набитой учебниками, и, пристроившись где-нибудь в уголке, быстренько приготавливала уроки, а потом просто молча сидела и ничего не делала. Наверное, теперь, когда с братом постоянно находилась толстая красавица-жена Соня, девочка чувствовала себя лишней и одинокой. Тут же припоминались ее «взрослые» рассуждения о различиях между мужчинами и женщинами. Видимо, она стеснялась того неожиданного всплеска эмоций и теперь из нее трудно было вытянуть хотя бы слово. Кажется, ее сердило мое умиление, которое мне трудно было скрыть, хотя она старалась не подавать виду. Каюсь, из-за этого мне хотелось подразнить ее еще больше – каким-нибудь многозначительным взглядом или фразой. Очень глупо с моей стороны. Впрочем, если я замечал, что у нее начинают гневно дрожать ноздри, я старался стереть со своего лица улыбку. Да и сама она старалась держаться от меня на некотором расстоянии.

Всеволод с Соней считали своим долгом опекать юную Стасю, наставлять на правильный путь. Всеволод, переменивший свои прежние намерения, когда прочил сестре карьеру манекенщицы, теперь убеждал, чтобы после школы, как и Соня, она тоже шла в помощницы к тете Анжелике, что там можно начать постигать тайны жизни и смерти, а заодно зарабатывать немалые деньги. Владимир Николаевич предлагал Соне оставить ее специфическую работу, перейти к нему в офис, – мол, этот опыт пригодится в филиале, но Соня отказалась.

– Ты с ума сошел! – шепнул я Всеволоду. – Чтобы хорошо зарабатывать, девочке работать в морге?!

Всеволод внимательно посмотрел на меня, а затем, усмехнувшись, заявил, что все это условности. Деньги, конечно, не главное. Он и сам бы пошел туда работать. Нарочно, из принципиальных соображений – чтобы закалить психику. К сожалению, он – «творческий человек», у него слишком много «литературной работы». Зато он успел изучить данный предмет и уже готовит специальный текст. Еще одно приложение к своей гениальной разветвленной «Супер-Библии». Всеволод вознамерился предельно натуралистично описать эту темную сторону жизни, развеять иллюзии и мистические предрассудки относительно покойников, мертвецов и так далее. В общем, утвердить нормальное восприятие действительности и здоровое отношение к этим вещам. Без комплексов, робости, страхов. А этого современному человеку в его реальной повседневной жизни сильно не хватает.

– Я – живой труп со стажем, – шутил Всеволод, – мне и жена досталась соответствующая! Рядом с такой конкретной женщиной можно поставить крест на всяческой замогильной чертовщине. Я предамся изучению настоящей мистики Бытия…

Я его хорошо понимал. Наше восприятие действительности должно быть незамутнено, отчищено от бесконечных условностей и предрассудков. Они искажают его, ограничивают полет мысли. Но я бы поставил вопрос иначе. Не уничтожать условности, а, наоборот, стремиться к тому, чтобы воспринимать мир во всех формах, сортировать, бережно хранить любые условности и предрассудки, в том числе самые нелепые и вредные. Как биологи хранят в своих лабораториях штаммы самых страшных бактерий, чтобы иметь возможно более широкое представление о предмете своих исследований, – а следовательно, рожать самые оригинальные идеи, синтезировать самые неожиданные вакцины… Так и в повседневной жизни. Никаких запретных тем, условностей и предрассудков. Однако, сознавая при этом, что некоторые наши мысли могут оказаться страшнее некоторых смертоносных бактерий, что их нужно держать в специальных «контейнерах», обращаться с величайшей осторожностью. Сколько народу пало жертвой беспечного свободомыслия!

– Я сестру не принуждаю, – заметил Всеволод, возвращаясь к началу разговора. – Да это и невозможно. В ней достаточно упрямства переупрямить кого угодно. Моя задача – показать перспективы и возможности. А уж дальше – ее дело. Уж она-то, поверь, не сделает ничего, что считает недостойным!

Итак, меня уже не ничуть удивляло, что хоть я и числился сотрудником филиала, фактически никакой работы не выполнял. Все ребята, тоже «сотрудники», которые сначала толклись на 12-м, а теперь у нас в квартире, не были обременены никакими видимыми служебными обязанностями. Владимира Николаевича, нашего начальника и покровителя, это ничуть не беспокоило. С другой стороны, я с самого начала заметил, с каким серьезным видом, даже искренней убежденностью все считали, что, наоборот, заняты какой-то ответственной работой. Взять хоть Всеволода с его «Супер-Библией». Не говоря уж о версиях-расследованиях Евгения, «абсолютном искусстве» Луизы или компьютерных проектах Макса. Мне казалось глупым и нелепым лицемерить друг перед другом, делая соответствующий вид.

Когда я заметил это Всеволоду, тот вдруг принял мои слова исключительно на свой счет и не на шутку обиделся, решив, что таким образом я сомневаюсь в его способностях, намекаю на то, что все его «творчество», тексты, конструирование современной «Супер-Библии» – чепуха и блажь.

– А ты чем занимаешься? – вспылил он. – Чем намерен мир удивить, какие горы сдвинуть, а?

Чуть не драться со мной собрался. Наверное, вообразил будто перед ним не я, а его вечный соперник Евгений.

– Я и не скрываю, что ничего не делаю. И против твоей «Супер-Библии» ничего не имею, – успокоил его я его, хотя, конечно, мог бы задать ему и встречный вопрос: неужели он искренне верит, что сам удивит мир своей «Библией» – со всеми игреками и зетами и порнографическими или садистскими «приложениями»? Зная, как фанатично он верит в свою гениальность, я в любом случае не стал бы его разубеждать… А впрочем, почему бы и нет? То есть, кто знает, может, и удивит. Многие его из его идей мне и самому нравились и были близки.

Я стал объяснить, что недоумение у меня вызывает наш странный филиал, да еще в серьезном ведомстве. Странное учреждение. Неужели разговоры, развлечения, посиделки, оргии, сеансы, эксперименты и прочее – и есть «государственная служба»?

Но Всеволод не видел в своем положении ничего странного. Напротив, считал, что оно особое, привилегированное. То есть он, с одной стороны, абсолютно свободная творческая личность – «мнимоумерший живой труп», не числящийся ни в каких земных списках и штатных расписаниях, а с другой, чрезвычайно ценный сотрудник, и его «Супер-Библия» самый суперсерьезный проект, имеющий в филиале особый вес и значение. Даже в сравнении с идеями Макса и Луизы. Что именно он, Всеволод, фактический лидер интеллектуального авангарда, придал их идеям практический смысл. «Супер-Библия» должна превратиться в некий гипер-сайт, своего рода интернет в интернете, заключающий в себе все знания и представления о мире, втягивающий, как пылесос, все мнения, заблуждения, предрассудки и гипотезы. Все мельчайшие подробности Бытия. Одно дело – мир вокруг нас, и совсем другое – воссозданный в виде компьютерной «Супер-Библии». Еще одна «новая реальность» и «новые горизонты».

– А твои сомнения и колебания, Сереженька – заявил он, – проистекают из того, что ты до сих пор находишься в состоянии неопределенности, в творческих поисках.

И уже в который раз великодушно предложил мне присоединиться к его «проекту».

Я вежливо отказался и постарался перевести разговор на другую тему. Честно говоря, несмотря на все его разъяснения, у меня складывалось впечатление, что он пока и сам толком не знает, что именно «проектирует».

Как бы то ни было, у меня с Всеволодом завязались очень даже приятельские отношения. Во всяком случае, в отличие от Евгения, приглашавшего меня поприсутствовать на будущих родах Кристины, с Всеволодом можно было нормально поговорить. Что касается его «творческих состояний», которыми, как и своей спесивой «гениальностью», он имел обыкновение тыкать в нос каждому, то в разговорах со мной он ограничивался добродушно-покровительственным тоном. Кажется, наш «Федор Михалыч» и меня, так же, как и всех остальных, считал своим персонажем. Особенно, после того как на сеансе у Луизы экспериментировал, моделируя коллективную кибер-личность, а затем присовокуплял к «Супер-Библии» эти странные тексты, синтезированные на основе моего «XXXXXX».

Конечно, по-настоящему ему был интересен только он сам. Но и в этом была своя логика. Для чего интересоваться другими, если ты еще не объяснил себя самого? Исключительно для собственного самопознания… Причем он имел обыкновение рассуждать «вообще». То есть как бы не о себе, а о некой отвлеченной «я-сущности». Плюс сюжеты и истории с Иксами, Игреками и Зетами.

Охотно рассказывал о своих «оригинальных» идеях. В кавычках, потому что о подобных предметах размышляет каждый человек, но ему казалось, что это пришло в голову исключительно ему одному – единственному и неповторимому.

Его чрезвычайно интересовало, что такое человеческая личность, душа, и как устроен человек. Измененное сознание, загадочные психические феномены, структура души. До всего старался дойти собственным умом. Много размышлял о детстве, пытался проникнуть как можно глубже в собственную память, выудить ранние впечатления, чтобы понять, какими мы были тогда, в самом раннем младенчестве.

Мне же воспоминания о детстве всегда навевали необъяснимую, невыразимую грусть, словно я погружался во что-то густое, тягуче-засасывающее. Как будто боялся, что чего доброго меня снова начнут заворачивать, закручивать в пеленки, совать рот соску, пихать ложку с кашей.

Не то чтобы Всеволоду удалось открыть что-нибудь необычайное. Например, найти подтверждение тому, что мы можем восстановить память о том, как находились в утробе матери. Или, и того пуще, что душа вообще существовала до нашего рождения. Но мне были интересны его рассуждения.

Мы сходились на том, что в младенчестве человек видит мир точно так же, как и во взрослом возрасте. В отличие от общепринятого мнения, что младенец видит его нечетко, как бы сквозь пелену и туман. Просто в детстве наше внимание еще совершенно не организовано. Смотрим и не видим. Никаких связей, никаких понятий о мире. Подобно тому, как в глубокой задумчивости можем пройти мимо слона, не заметив. Своего рода забытье. Мы можем не замечать не только окружающие предметы, но и некоторые внутренние ощущения – дискомфорт, боль. И, конечно, не в состоянии вспомнить из детства какие-либо картины природы, виды, окружающего пространства, людей и так далее. Зато мы отлично можем вспомнить ту же ложку с кашей, которую нам совали в рот. Вообще, нужно концентрироваться на самых близких и примитивных ощущениях и впечатлениях – кормление, купание, одевание, ласки, самоощупывание.

Пытаясь воскресить в памяти те неопределенные воспоминания о поедании каши, ее переваривании и так далее, я припомнил кое-что более или менее конкретное, и для меня новое. Например, с чрезвычайной отчетливостью вспомнил, как бабушка, которая, конечно, была для меня после мамы вторым самым близким и родным человеком, представлялась мне в очень глубоком детстве загадочной и пугающе чужой женщиной, кем-то вроде колдуньи или бабы Яги. Зато мама, сколько бы я ни углублялся в воспоминания, всегда была родной. Еще бы! Я был отнят от нее, отсечен из ее плоти, «произошел» буквально плоть от плоти… Только события последнего времени, мучительные переживания – маминой болезни, смерти, похорон – вызвали пугающие иллюзии, что мама претерпела какие-то фантастические превращения, перестав быть моей мамой, приняла то зловещее обличье, в котором ей самой являлась в больничном кошмаре старуха с косой, – как в жутких сказках о упырях и вурдалаках умершие родные возникают в самом страшном и отвратительном виде…

Всеволод предложил своеобразный (хотя и весьма незамысловатый) эксперимент с искусственным рассеянием внимания при помощи того же алкоголя. Постепенно человек погружается во все более «детское» состояние. Потеря координации, притупление чувствительности. Утрачивание дара речи. Внешняя и внутренняя реальности как бы отступают, суживаются, блекнут. Вплоть до того известного состояния без-смысленного, без-чувственного бревна. С одной стороны, человек как бы жив, а с другой, абсолютно ни на что не реагирует, – ни на великие произведения искусства, ни на проповеди, ни на увещевания, ни даже на пинки и щипки… Так же, только в противоположном направлении, по мере физического созревания и роста человеческое самосознания развивается, происходит своего рода «отрезвление» от сна, от небытия, – в направлении максимально возможного охвата и фокусирования окружающей и внутренней реальностей.

Мы неоднократно проводили этот «эксперимент». Все обстояло именно так. Именно таким было младенческое самоощущение… Можно предположить, что в подобном, промежуточном «рассеянном» состоянии находятся животные – собаки, коровы, лошади. А может быть, и насекомые с растениями. Да что там – вода, воздух, минералы, – может быть, в это относительное небытие погружен весь материальный мир, кажущийся нам «неодушевленным»!..

С этой точки зрения, алкоголь, наркотики, различные психотропные препараты – совершенно не пригодны для расширения возможностей сознания, как полагают некоторые. Так как, грубо говоря, не добавляют «мозгов». Скорее, наоборот. С помощью алкогольно-наркотических ножниц из огромной картины бытия можно лишь «выстричь» отдельные фрагменты, слепить из них нечто парадоксальное. А затем еще и недоумевать полученному шизофреническому результату!.. Впрочем, выхватывая из многообразия единичное, мы сосредотачиваемся исключительно на одном и можем рассматривать его более пристально. Как, к примеру, сосредотачиваясь на больном зубе, человеку кажется, что зуб начинает болеть сильнее. Хотя зуб, конечно, болит как болел, не больше, не меньше… Другое дело, если для расширения интеллектуальных возможностей применять не наркотики, а компьютеры и компьютерные технологии. Вот они-то как раз и являются в некотором смысле внешними устройствами, подключенным разумом, который реально и конкретно расширяет наши собственные «мозги».

Всеволод был этим особенно увлечен и возлагал на новые методы, которые практиковались у Луизы и в филиале, самые большие надежды. Он готовил разнообразные материалы для моделирования коллективной кибер-личности. Он говорил об этом с таким священным трепетом, словно это было что-то вроде новой религии. Естественно, считал себя единственно подходящей кандидатурой на роль премудрого верховного компьютерного жреца. А уж кто в этой новой кибер-мистерии будет исполнять роли героя, героини, дьявола, даже бога, – для Всеволода представлялось не столь существенным.

Однажды я осторожно поинтересовался у него, действительно ли, как сплетничают, он и Стася – давным-давно оставленные дети Владимира Николаевича. Всеволод подтвердил.

– Ты уверен? – на всякий случай переспросил я.

– А чьи? – пожал плечами Всеволод. – Может, у тебя есть другие версии?

– Нет, – смутился я.

– Вообще-то, – сказал Всеволод, – за несколько дней до смерти матери он специально заходил к нам. Расчувствовался, что-то в этом роде. Просил прощения. Молился как бы. Брал за руку.

– А она?

– Она была в бреду, – вздохнул он, – уже ничего не понимала.

Всеволод объяснил, что мать, самостоятельная, мужественно-гордая женщина, никогда ничего не рассказывала им об отце. У Владимира Николаевича, конечно, другая семья и так далее. Видимо, считала для себя оскорблением хотя бы упоминать о нем. Табу. Видимо, по этой причине он до 12 лет свято верил, что ее оплодотворение произошло особым «воздушно-капельным» путем.

Оказывается, Владимир Николаевич неожиданно появился в жизни Всеволода, когда тот оказался в компании у Луизы. Я догадывался, что у них, пожалуй, был этап довольно тесного общения. Сложные отношения. По крайней мере, Всеволод рассказал, что Владимир Николаевич счел необходимым изложить ему логично, по-мужски мотивы своего ухода из семьи.

Почему мужчина уходит от женщины? Когда появляются дети, она не дает ему столько, сколько надо. Даже близко к тому. А он, понятно, начинает сходить с ума, теряет «здоровье», его преследуют «мысли». А она еще и ему пеняет: не достаточно заботлив, деликатен и т. д. Это все равно, что перекрыть человеку кислород, да еще и требовать возвышенных душевных качеств. Да и редкая женщина это поймет. А ему, мужчине, может быть, нужно уделить не так уж много времени. Совсем немножечко «затрахать». Грубо, элементарно, но абсолютная правда. Потом пенять на что угодно.

Владимир Николаевич объяснял это Всеволоду из лучших побуждений. На будущее. Хорошо бы, дескать, и девочке Стасе это иметь в виду. Не говоря уж о том, чтобы провести соответствующую разъяснительную работу с Соней.

Словом, Владимир Николаевич успел весьма сильно повлиять на образ мыслей «сына». Я это сразу отметил. Взять хоть презрительное отношение Всеволода к своим же приятелям, как к второсортным людям.

Сначала мне казалось, что Всеволод относится к Владимиру Николаевичу миролюбиво и уважительно. Теперь я ясно видел, что он его ненавидит. Хотя старается на этом не останавливаться. Что мне, в общем-то, мне было очень понятно, – после того как я сам тесно пообщался с ним.

Всеволод также рассказал об одном необыкновенном разговоре, произошедшем между ним и Павлушей. Разговор касался Владимира Николаевича. С «литературной» версией этого разговора можно познакомиться в «Супер-Библии».

Несмотря на то, что между Всеволодом и Павлушей никогда не было особо теплых отношений, тем более откровенных бесед, так давно, незадолго до своего исчезновения, Павлуша, вдруг сам заговорил с ним таким тоном, как будто они были товарищами по несчастью или близкими родственниками. Пьяный, конечно. Принялся рассуждать о том, что слышал то ли от Кукарина, то ли от Свирнина, о такой теории, что, якобы, во всем человечестве стремительно происходит некое глобальное эволюционное расслоение – на «людей» и «нелюдей». Если «люди» не проявят известной решительности, то «нелюди» без сомнения уничтожат их в самый короткий срок. До последнего времени он, Павлуша, якобы, не слишком верил в такие теории, но теперь убедился, что рядом с ними живет именно такая «нелюдь», и имя ей – Владимир Николаевич. Все указывает на то, что эта нелюдь так сказать не рядовая, а особая. Зловредная, смертельно опасная для всего человечества гадина. А, следовательно, не грех, а святая обязанность каждого человека – эту гадину изничтожить. В частности, Павлуша изобрел один такой надежный способ. Нужно взять пару литров бензина или ацетона, закачать через замочную скважину гадине в нору и поджечь… Всеволод слушал с изумлением. Но настоящим потрясением для него стало признание Павлуши, что это не просто фантазия, что не далее как прошлой ночью этот план приведен в исполнение. Как человек «творческий», с воображением и тонкой психической организации, Всеволод обомлел и не мог вымолвить ни слова. Тут Павлуша рассмеялся и, похлопав Всеволода по плечу, успокоил, сказав, что, конечно, пошутил. Вот он – Владимир Николаевич, жив-здоров. «У тебя и правда талант к сочинительству…» – вынужден был признать Всеволод, клацая зубами. «Можешь включить в свое произведение», – кивнул Павлуша.

А что, и правда, Владимир Николаевич отец Всеволода?.. А как насчет Павлуши?.. Если так, то многое из того, что в том ночном разговоре с Владимиром Николаевичем, мне казалось вопиющей ересью, могло оказаться правдой! Но это уже было бы настоящим сумасшествием…

Прошло почти два месяца с тех пор, как исчезли Павлуша и Ванда. Хлопоты Владимира Николаевича по розыскам так и не дали никаких результатов. А в милиции Кире и тете Эстер прямо заявили, что практика показывает, если человек не нашелся за два месяца, то, скорее всего, его уж нет в живых. Мне показалось диким и ужасным то, что обе женщины так скоро, практически тут же, этому поверили, повязали головы черными траурными платками. Материнское сердце не обманешь. Да Евгения не просили расследовать. Видно уж, так оно и есть. Не таковы была Ванда, а тем более, Павлуша, чтобы о них так долго не было ничего слышно, – наверняка, что-нибудь эдакое да выкинули бы.

Только добрый майор не соглашался. По его мнению, такие, как «засранец-дезертир», в воде не горят и в воде не тонет. Погодите, говорил, еще объявится! Может, его все-таки сунули прямо в уходящий эшелон, и он уже воюет где-нибудь геройски, десантник-разведчик, гроза террористов, и скоро действительно прославится, – если, конечно, не подался в те же наемники или боевики-террористы. Да и о Ванде говорили, что она действительно отхватила себе «пожилого, но жутко богатого» и теперь прохлаждается где-то в теплых краях.

У Всеволода была своя теория исчезновения Павлуши и Ванды. Эта теория привела меня в не меньшее недоумение, чем в свое время «версии» Евгения о «подмененном» Эдике. Не менее удивительной была его логика. Всеволод специально изучал эти вопросы, завел соответствующий раздел в «Супер-Библии». Он рассуждал следующим образом.

Статистика называет огромные цифры исчезнувших. По закону пропажа человека считается потенциальным преступлением. которое требует обязательного расследования. Между тем процент тех, кого удалось отыскать живыми или мертвыми, ничтожен. В то же время та же статистика говорит, что по сравнению с любыми другими преступлениями, самыми трудно раскрываемыми, процент раскрытых преступлений всегда на порядок выше процента найденных людей. Скажем, процент найденных автомобилей, из числа угнанных, значительно превышает процент найденных людей из числа пропавших. В этом заключается чрезвычайно странный парадокс.

Всеволод утверждал, что массовые исчезновения последнего времени – это совершенно особенное явление – Исчезновения. Взять хоть его самого. Будучи «живым трупом», он, с одной стороны, исчез для всего мира, но, с другой, – продолжал для нашей компании. Это, конечно, только частный случай. Но есть и более странные истории.

Словом, он пришел к выводу, что, если бы причины исчезновения такого количества людей исчерпывались грубо материалистическими обстоятельствами, то процент найденных был хотя бы сравним с процентом раскрытия любых других преступлений. Если суммировать всю статистику исчезновений, связанных с похищениями с целью продажи в рабство, расчленению на органы, вымогательства выкупа и так далее, то и в этом случае цифры не сойдутся. Следовательно, причины не исчерпываются грубой реальностью. А именно – лежат в области тонкой мистики.

– Инопланетяне, гуманоиды? – предположил я.

Он задумчиво завел глаза кверху и говорил так, словно составлял очередной текст для «Супер-Библии»:

– Объяснение, может быть, не только не попадает ни под одно из наших предположений, но мы его пока что и вообразить не в состоянии. Можно произносить слова, но они абсолютно ничего не проясняют. Это, может быть, что-то вроде «Царства Божьего». Люди всего лишь обозначили этим понятием то, чего не в состоянии вообразить. С тем же успехом мы можем назвать это «параллельными пространствами», «другой реальностью» и так далее… Ты меня понимаешь?

– Если я скажу, что понимаю, – усмехнулся я, – следовательно, уже обозначу то, что ни ты, ни я не в состоянии вообразить. Тогда какой смысл об этом говорить?

– Значит, понимаешь! – в свою очередь усмехнулся Всеволод. – А если серьезно, вообразить не можем, но все-таки как-то с этим соприкасаемся!

– Слова в данном случае действительно ничего не проясняют, – подхватил я. – Но если мы все-таки произносим «Царство Божие» или «Другая реальность», то, следовательно, можем говорить и о «входе»… Ты вот тоже о себе говоришь, что ты в каком-то смысле исчез. Значит, относительно тех людей, для которых ты перестал существовать, ты так или иначе нашел «вход», пересек эту черту. Как если бы ты действительно раскрыл какую-то реальную дверь и перешел через нее в иное пространство. Для нас все равно что умер. То есть кто-то ищет «вход», а кто-то, может быть, уже нашел. Хотя с чьей-то другой точки зрения, никакого «входа» не вообще существует. Он – чистая условность.

– Ты сам не догадываешься, что ты сейчас сказал, – торжественно и покровительственно заметил Всеволод. – Это глубоко!

Я только плечами пожал.

– Как бы там ни было, – продолжал он, – хотя это тоже абсолютно ничего не проясняет и вообще не имеет ничего общего ни с чем-либо реальным и известным, тем не менее, масса народа исчезает… Кстати, Сереженька, в последнее время я очень часто натыкаюсь на это слово: «вход». Циркулируют какие-то слухи. Например, что и они, Павлуша с Вандой, не исчезли, а скрылись через некий «вход» – в параллельное пространство.

– Само собой.

– Ты не веришь, а женщины относятся к этому очень серьезно.

– Ну, женщины, – покачал головой я.

– А тебе известно, что они, в тайне от всех, собираются у Луизы, чтобы заниматься всей этой хиромантией-спиритизмом? Что-то исследуют.

– Что-то такое слышал.

– Между прочим, и моя Соня туда ходит. Видимо, Луизе понадобились профессиональные консультации. Она у меня имеет самое прямое отношение к потустороннему миру, а?

Я снова поморщился.

– Ну и что же они там исследуют?

Всеволод развел руками. Толстая и добрая Соня проявила на этот раз удивительно крепкий характер. Сколько он ни просил, ни требовал рассказать, что происходит у Луизы, Соня всячески уклонялась от ответа. Туда не приглашают даже Кукарина. А ведь до сих пор он у нас считался знатоком по мистическим вопросам. Макса и того не приглашают. Сильвестра используют лишь в качестве программиста. Сугубо женский кружок. Евгению, при всем его занудстве, не удалось вытянуть из своей беременной культуристки Кристины ничего конкретного. Последний предположил, что у Луизы образовалось что-то вроде мистической женской секты, цели и задачи которой держаться в великой тайне. Может быть, хотят коллективно аккумулировать, включить хваленую женскую интуицию. Может быть, надеются добыть какие-то трансцендентальные знания, вычислить некоего человека, который способен указать им путь в «Царство Божие», этот самый «вход»…