Читать книгу "Последний русский. Роман"

Старик хихикал, давясь кашлем

– А хороша вышла шуточка, а?

Я с сомнением покачал головой, прекрасно понимая, что Никита только пытался шутить, а в действительности всегда боялся Макса, как огня. Теперь и вовсе сделался одержим старческой мнительностью, трясся от страха – подозревая, что спустя много лет Макс и правда решил свести с ним счеты. А тут еще эта давняя, темная история с припрятанными (а может быть, и многократно перепрятываемыми) ценностями… Кто знает, может быть, клад зашит у старика в матрасе, и он ревниво охранял его, прикрывая собственным бренным телом, как какой-нибудь скупой рыцарь?!

– Принеси воды, Сереженька! – прохрипел Никита. – Набери из-под крана. Чтобы похолоднее. Быстрее!..

Я принес, он взял чашку в трясущиеся руки, но не сделал ни одного глотка.

– Ты должен знать, Сереженька! Я хочу тебе объяснить!.. Макс не просто был его сотрудником и подчиненным. Тот взялся развивать его и опекать. С самого начала имел на него колоссальное влияние. Пропитывал мозги сектантским ядом. Обучил его каким-то особенным приемам извлечения истины. А это такое занятие – вреднее не бывает! Ослабляет волю, наполняет душу сомнениями, самыми ужасными фантазиями, сжигает человека изнутри; хуже религиозного фанатизма, хуже любого мракобесия. Я всегда презирал эту тягу к разного рода трансцендентальным упражнениям… Может быть, я воспитан в вульгарно-примитивных, зато весьма твердых материалистических традициях. А в душе и подавно – добрый христианин. Ты не знал?.. А ведь Макс не глуп, ох, не глуп! Сначала был мне симпатичен. Но вот – попался!.. Этот человек сумел изъять из него саму душу, превратил в опаснейшего зомби. Практически разрушил, а сам отошел в сторонку. Теперь наблюдает, как события разворачиваются по намеченному плану. Это страшно, Сереженька! Очень страшно!..

Я смотрел на чашку с водой, пляшущую у него в руке, боясь, как бы он не опрокинул ее на себя.

Никита приподнялся повыше.

– Я очистил душу, – заявил он, – исповедался и открыл абсолютно «все обо всем»! Мне нечего опасаться интриг-подкопов… Пусть только сунутся!

То, что я услышал, изрядно меня озадачило. О ком он говорил? Кого имел в виду? То он называл Аркадия Ильича приятелем и защитником, то выходило, что его давним врагом, любовником Марго был не кто иной, как Владимир Николаевич!

Вот и теперь, залязгав зубами о край чашки и напившись, потом почти торжествующие воскликнул:

– О! За меня есть кому заступиться! Мой покровитель, моя защита – государственный человек! Мудрейший, самый уважаемый!.. Да у него в подчинении, может быть, таких бывших любовников и их молодых приспешников – тысячи. Он в порошок сотрет!..

Не было никаких сомнений, он говорил об Аркадии Ильиче.

– Да его же убили, – вырвалось у меня. – Разве… вы не слышали?

– Как убили?

Чашка с водой выскочила из рук Никиты, словно скользкий кусок мыла. Во все стороны брызнула вода. Чашка грохнулась на пол, разлетелась вдребезги.

Бедный старик! Я понял, что он до сих пор ничего не знал о покушении на Аркадия Ильича. Он и не подозревал, что теперь у него нет никакой «защиты».

– Кого убили?!..

– Кого надо, того убили, – послышался из прихожей дежурно-бодрый смешок Макса.

– Я только хотел сказать… – растерянно пробормотал я, оглядываясь на них.

– Успокойтесь, – раздался также голос Натальи, не менее бодрый, – никого не убили.

Их тон показался мне более, чем странным.

Между тем, глядя на подходящего Макса, Никита дико вытаращил глаза. Словно Макс уже тянул руки его душить.

– Гым-гым, гом-гом…

Валял дурака?

– Что с ним, Сереженька? – спросила меня Наталья.

– Н-не знаю, – пробормотал я в ужасной растерянности. – Он только что был в порядке! – оправдываясь, прибавил я. – Честное слово!

– Проголодался, папочка? – весело спросила его Наталья. – Я думаю, все проголодались. Сейчас я всех буду кормить ужином!

– Отлично! – еще бодрее воскликнул Макс.

Присев на корточки, он спокойно собирал с пола осколки чашки. Искоса взглянул на меня и укоризненно покачал головой. До меня дошло: они были совершенно правы – мнительному старику лучше было бы вообще ни о чем не знать.

– Господи! – воскликнул Наталья.

Никита продолжал таращиться. Рот перекосило, руки упали вдоль тела, пальцы свело судорогой.

– Похоже на инсульт, – озабоченно сказал Макс.

– Господи, господи! – повторяла Наталья, трогая щеки и лоб Никиты ладонями, пытаясь добиться от него ответа.

У меня в голове творился полный сумбур: что же это получается – оставили на меня старика, а его как раз и хватил удар! Не явился ли я причиной этому, когда, сам того не ведая, проговорился о смерти Аркадия Ильича? А, может быть, старик, до такой степени перепугался появлению Макса, в котором подозревал чуть ли не наемного убийцу?

Наталья померила отцу давление. Давление оказалось высоким. Попыталась накормить лекарствами, поднося ко рту чайную ложечку. Никита то глотал, то некрасиво выталкивал ложку и жидкость языком.

Макс вызвал врача. Несмотря происходящую суету, я успел прекрасно разглядеть, что они вели себя так, как будто они были здесь свои, снова вроде мужа и жены. Я чувствовал себя третьим лишним.

Потом прибежал Нусрат. Он, считался специалистом куда более квалифицированным, чем все дежурные врачи со скорой вместе взятые. К тому же, свой человек. Еще счастье, что как раз находился в филиале. Кроме Нусрата, явилась участковая докторша Шубина, а с ней еще зачем-то Кира, Луиза, Евгений, служительница Анжелика и другие тетки, видимо, просто из любопытства, и в квартирке-обрубке Никиты сразу сделалось неприятно суетно и тесно.

Нусрат добродушно, с легкой скукой, подтвердил, что старика и правда хватил самый банальный удар и разбил паралич. Сделал несколько уколов.

– Сейчас его лучше вообще не трогать, ни в какую больницу не перевозить. Другие лекарства сейчас без надобности. Потом я сам принесу все что нужно.

– Клизьмочку бы поставить, – робко напомнила Шубина.

– Кому, простите? – приподнял брови Нусрат.

Никто не засмеялся.

Никита уже не таращился, а как бы настороженно и хмуро следил за происходящим из-под полуприкрытых век. Немного погодя веки у него стали прикрываться, вроде бы стал подремывать. Ничего особенного не происходило. Наталья принялась выпроваживать всех из квартиры.

– Пойдем и мы, – деликатно шепнул мне Макс.

Честно говоря, я почему-то был почти уверен, что он-то как раз непременно останется.

– А ужин? – остановила нас Наталья и, не дожидаясь ответа, отправилась на кухню. Нам не оставалось ничего другого, как отправиться за ней.

Поужинали в молчании, а, поужинав, мы с Максом не сговариваясь разом поднялись.

– Спасибо!

– Мы будем часто заходить, – пообещал Макс.

Я был поразительно спокоен. На Макса смотрел без всякой ревности.

Как только мы вышли из квартиры, я остановил Макса и принялся озабоченно шептать ему о тех трех браунингах, гранате и канистре с бензином, о которых говорил Никита.

– Как бы не вышло беды!

Макс окинул меня удивленным взглядом

– Чепуха, Сереженька! Какие там пистолеты, канистры, гранаты. Наталья под ним белье по несколько раз в день меняет, переодевает, убирает.

– Я видел! – обиделся я. – Однажды он показал мне настоящий дамский браунинг!

– А! – хмыкнул Макс. – Верно, у старика действительно старинный английский браунинг… Да только Наталья давным-давно отобрала у отца эту игрушку и выбросила в Москва-реку, трусиха. Утопила, глупая, дивную вещицу. Браунинг еще ее матери принадлежал, а Марго достался от отца… Жаль, да все равно к нему теперь и патронов было бы не подобрать.

Я с сомнением покачал головой. Макс снова усмехнулся.

– А скажи, Сереженька, – поинтересовался он, внимательно приглядываясь ко мне, – наверняка он и тебе рассказывал – об автомобиле, о тайном подземном гараже, предлагал ключи и так далее?

– А что? – еще настороженнее фыркнул я.

– Ничего… И я тоже, веришь ли, в свое время ужасно носился с этой идеей! Сокровища, коллекционный автомобиль. Любовь к быстрой езде и все такое. Звучало заманчиво…

– И на заднем сиденье удобно девчонок трахать, – грубовато прибавил я.

Он еще внимательнее прищурился на меня, а я машинально пощупал рукой карман, где лежали ключи от гаража и листок с секретной схемой подземных боксов.

– Постой, постой! – сообразил Макс. – Да он, кажется, и тебе его умудрился продать?

– А что, – как можно спокойнее спросил я, хотя чувствовал себя полным идиотом, – разве нет никакого автомобиля?

– Да нет, автомобиль-то есть… – вздохнул Макс. – Пойдем, – вдруг бодро предложил он, дружески хлопнув меня по плечу, – посмотрим на этот экспонат!

– А тебе что, известно, где гараж?

Он ничего не ответил, поскакал вниз по лестнице. А я за ним.

Во дворе мы направились прямо к небольшому старому туннелю – к подземным гаражам, где я, в общем-то, неплохо ориентировался, поскольку мы еще в детстве там лазили и играли. Хоть давненько там не был. Однако у меня было такое чувство, как будто Макс и правда покажет мне что-то, чего я никогда не видел – какой-нибудь незаметный потайной проход в специальное отделение, где расположены секретные гаражные блоки.

Макс привел меня в один из самых дальних, особенно запущенных и сырых закоулков подземного помещения. Я все щупал в кармане ключи, чтобы достать их, когда будет нужно отпирать замки. Но вот мы остановились перед ржавыми воротами. Никаких замков вообще не было. Петли были скручены толстой ржавой проволокой. Брезгливо поморщившись, Макс ухватился за концы проволоки, развернул, вытащил из петель и, держа ее двумя пальцами в одной руке, другой рукой отворил створку ворот. Воздух в туннеле был кислым, масляным, но из бокса на нас пахнуло и подавно могильной затхлостью. Макс уверенно шагнул внутрь и, пошарив сбоку, щелкнул выключателем. Под потолком засветилась голая и желтая, чуть тлевшая лампочка.

Прискорбная картина. Трудно поверить, чтобы даже сбрендивший Плюшкин искренне считал это большой ценностью.

Посреди тесного, донельзя забитого хламом бокса, покоился полуистлевший остов автомобиля, марку которого уже не только невозможно было определить, да, пожалуй, и незачем. Все было покрыто таким махровым слоем грязи и ржавчины, что ни одна часть или деталь не только не поблескивала, но казалось, что равномерно бурый кузов, изъеденный коррозией и покрытый лишаями, сам слеплен из грязи и ржавчины, – и достаточно ткнуть ногой или хоть пальцем, чтобы пробить дыру или отвалить трухлявый кусок. Покрышки сгнили до ниток, за несколько десятилетий разлезлись на ошметки. Казалось, прогнили даже стекла. Впрочем, стекла, конечно, не могли прогнить. Но, растрескавшиеся и тусклые, они были так черны, словно вымазаны сажей. В любом случае, тут явно нечего было ни чинить, ни восстанавливать. А если и было, – какой ценой, какое для этого требовалось мастерство – этого я не мог себе представить.

Но Макс потянул дверцу, и она открылась.

– Залезай, – кивнул мне Макс и сам первый забрался внутрь.

Это, по крайней мере, было занятно. Я зашел с другой стороны и, открыв дверцу, уселся на водительское сиденье.

К моему удивлению, салон сохранился не так уж и плохо. Кожаные сиденья были тугими и даже не покрыты плесенью. Руль, педали, рычаги, ручка переключения скоростей, приборная доска с тумблерами и стрелками – все на месте.

Я положил руки на руль и невольно усмехнулся. Это было так похоже на какие-то детские ощущения. Даже сидя в эдакой развалине, непроизвольно начинало казаться, что ты куда-то движешься…

– Когда-то была хорошая машина, – сказал я.

Офицер-трофейщик, как известно, обделывал с отцом Никиты какие-то темные делишки и был вынужден уступить ему этот трофейный экземпляр. Тогда, конечно, еще идеально новый. То ли как власть придержащему, то ли в обмен на некие особые услуги. А что еще вероятнее – в качестве приданого за дочерью, – когда Никита женился на красавице Марго, дочери трофейщика от первого брака.

– Значит Марго – дочь трофейщика и Корнеевны!.. – пробормотал я. – Следовательно, Наталья… приходится им внучкой!

Макс охотно разъяснил мне, насколько знал сам, всю генеалогию.

У Цили с Николаем Васильевичем впоследствии появился собственный ребенок, сын. Но Марго она, кажется, тоже удочерила, хотя ужасно ревновала и вообще невзлюбила девочку. Стало быть, отняла у бедной Корнеевны не только мужа, но и дочь. Более того, заставила обоих вообще помалкивать о ее происхождении. Когда Марго сватали за Никиту, это также предпочли скрыть. Что касается Натальи, то она узнала обо всем лишь после смерти Корнеевны, когда потребовалось оформлять освободившуюся комнату.

Ходили слухи, что до того, как Циля отбила трофейщика, она была любовницей отца Никиты и первоначально строила планы выйти замуж за него. Кстати, сын, родившийся в браке с Николаем Васильевичем, не очень-то был похож на добродушного трофейщика. Зато весьма напоминал отца Никиты, а значит, скорее всего, приходился Никите сводным братом.

В прошлом двух семейств было сокрыто немало запутанных тайн. Фигура старухи Цили прорисовывалась особенно в мрачном свете. Чрезвычайно подозрительным выглядели исчезновения всех тех, кто либо мешал ей, либо тех, которых она просто ненавидела. И в первую очередь – того же добродушного мужа-трофейщика. Не исключено, что, успешно присвоив «трофеи», она погубила его анонимкой в соответствующие органы, – подобно тому, как через некоторое время погубила «антисемита» Барашкова. С таким богатством Циля рассчитывала стать привлекательной партией для отца Никиты, высокопоставленного чиновника, который знал о припрятанных «трофеях» и давно положил на них глаз, – а, может быть, выйти замуж и за Никиту, несмотря на то, чтобы была значительно старше него.

Сколько, интересно, этих доносов, равноценных смертным приговорам, настрочила старуха? Где-то в архивах, наверное, истлевают целые тома-досье, в которых собраны истинные и мнимые человеческие грехи, подробнейшим образом расписана жизнь, склонности тех, кого, может, и в живых-то давно нет…

В этой связи чрезвычайно «своевременной» выглядит ранняя смерть матери Никиты. В сговоре ли с отцом Никиты, а, скорее всего, по собственной инициативе (так как разводиться с женой высокий партийный и государственный чиновник вряд ли собирался) Циля избавилась также и от этой соперницы. Впрочем, участие отца Никиты в этом преступлении маловероятно. Конечно, он был весьма корыстен и жесток, – уже по своему высокому номенклатурному положению, – однако не до такой степени, чтобы сделаться душегубом в собственной семье. Другое дело, что, зайдя так далеко, Циля сама попала под удар. Догадавшись об истинных причинах смерти супруги, по-своему честный коммунист и верный ленинец должен был ужаснуться тому, что сотворила его любовница. К тому же, Циля пыталась втянуть и его, шантажировать тем, что в случае чего заявит, что и он участвовал в устранении жены, что это было и в его интересах. Но, увидев, что он готов сдать ее правосудию, и заметая следы, Циля в конце концов расправилась и с любовником при помощи очередного доноса. Но, еще вероятнее, она расправилась с ним вовсе не из страха быть разоблаченной им. Не исключено, что отец Никиты имел неосторожность положить глаз не только «трофеи», но и на дочку трофейщика – Марго. Циля сразу смекнула, что любовник, сватая красавицу за сына Никиту, рассчитывал таким способом приблизиться к ней, вынашивая надежду завладеть ею впоследствии. Этого Циля не могла снести. Как бы там ни было, отец Никиты не дожил до свадьбы сына.

Поразительная гримаса судьбы: через много лет, уже старухой, Циля все-таки ухитрилась выйти замуж за сына своего любовника – вступить в «брак» с Никитой…

Однако эти злодейские пируэты не идут ни в какое сравнение с той историей, которая связана с ребенком Цили – тем самым мальчиком, которой родился у нее в браке с трофейщиком, но предположительно прижитым от отца Никиты.

Каким невероятным это ни покажется, но именно этот ребенок мог стать главным препятствием к тому, чтобы, и, овдовев, отец Никиты согласился жениться на Циле, – то есть на женщине с ребенком, которого, несмотря на некоторое внешнее сходство, вовсе не считал своим, и не собирался признавать. Иначе, чем еще объяснить тот факт, что сразу после исчезновения трофейщика, мальчик с такой решительностью и жестокостью был удален матерью неведомо куда. Скорее всего, она сдала его в какой-то интернат, в самую глухомань, где несчастный провел годы и годы, полные унижений и страданий.

Кто знает, может быть, в сознание мальчика особым образом запечатлелся эпизод с трофейным автомобилем, который превратился для него в некий зловещий символ измены и предательства, с которого начались все его несчастья. Дело в том, что добрейший Николай Васильевич, которого ничего не подозревавший мальчик считал своим родным отцом, вдруг объявил, что не ему, а его старшей сестре он дарит легендарный «коллекционный» экземпляр. Откуда мальчику было знать, что мнимый отец, нежно любя Марго и чувствуя свою вину перед ней, настоял на том, чтобы в качестве компенсации дочка от первого брака получила хотя бы автомобиль. Конечно, Циля не только оторвала его от другой семьи, но и целиком подчинила своему влиянию, но на этот раз, несмотря на мягкость характера, трофейщик сумел настоять на этом единственном, но категорическом условии, – как это нередко бывает у самых мягких натур. Циля была вынуждена согласиться, хотя в дальнейшем это, естественно, многократно усилило ее ненависть и ревность к Марго.

(Как это не страшно констатировать, но в этом свете страшная гибель Марго в огне не выглядела такой уж случайной…)

Возвращаясь же к печальной судьбе мальчика, от которого родная мать намеренно скрывала, кто его настоящий отец да еще спровадила в интернат, легко представить, какая жгучая ненависть и жажда мести могли поселиться в его душе. Особенно, если учесть, что мальчик унаследовал целый букет изощренно-злодейских наклонностей матери.

Не удивительно, что, едва выйдя из интерната, он имел единственное и страстное намерение – мстить. Причем месть была направлена не только на отца Никиты, – он-то не знал, что тот является ему отцом (или уже догадывался?), – но при случае покарать еще и Марго. Если он все-таки знал и догадывался, что она его сводная сестра, то ревность только подлила масло в огонь.

Он составил особый план. Однажды отец Никиты отпер гараж и обнаружил, что над чудесным автомобилем произведено вопиюще жестокое и варварское надругательство. Как будто поработал неистовый маньяк. Шины методично вспороты, бензобак и радиатор пробиты во многих местах, крылья помяты, исцарапаны странными знаками и ругательствами, фары выбиты, проводка порезана, а главное, практически каждая деталь двигателя инквизиторским образом покорежена и повреждена, а в цилиндры залита какая-то ядовито едкая смесь вроде щелочи… Словом, автомобиль был приведен в абсолютную негодность. Лишь в салоне – ничего не тронуто… Стоит ли говорить, что никто ничего не видел и не слышал.

С тех пор машина так и стояла брошенная в гараже, распадаясь на атомы, а отец Никиты, а затем и сам Никита, вероятно, от обиды и из самолюбия, и перед Максом, распускали слухи, что коллекционный экземпляр сохраняется в гараже – идеально «законсервирован», «в маслице», до лучших времен.

– Понимаю… – пробормотал я.

Эти странно жутковатые семейные ребусы с трудом утрамбовывались в моем сознании.

Но еще больше я удивился, когда узнал, что, оказывается, еще некоторое время тому назад наш творческий человек Всеволод, последовательно и педантично пополнявший свою всеобъемлющую «Супер-Библию» и по собственному почину составлявший биографии наших общих знакомых, реконструировал также и упомянутые события. При этом воспользовался специальными компьютерными программами, позволявшими воссоздавать утраченные факты и связи. На этот раз им двигала не одна жажда творчества, не только желание доказать, что его литературные «портреты» ничуть не слабее психологических «версий» Евгения. В частности, его заинтересовала судьба несчастливого отпрыска старухи Цили. Для этого у Всеволода, как выяснилось, появились особые причины.

Уже первоначальные исследования привели его к открытию, что не кто иной, как этот мальчик, в результате сложных пертурбаций в конце концов трансформировался в нашего научного руководителя и общего «благодетеля» Владимира Николаевича!

Я уже знал, что с этим всеобщим «благодетелем» у Всеволода были какие-то личные отношения. В свое время Владимир Николаевич тайно уверял его в своем отцовстве.

Более того, именно за эти самовольные изыскания Всеволод, якобы, и был «по-отечески» вразумлен и жестоко наказан – отправлен на перевоспитание – сначала отдан в руки «облавщиков», а затем уложен в психушку. Хорошо еще, что не был вообще уничтожен…

Обо всем об этом Макс говорил с поразительным спокойствием.

– Погоди, Макс! – спохватился я. – Почему ты называешь сына трофейщика и старухи Цили Владимиром Николаевичем? Никита только что говорил, что сын Николая Васильевича и старухи Цили – не кто другой, как покойный Аркадий Ильич!

Макс только головой покачал. Как будто я снова удивлял его своей наивностью.

– Во-первых, – медленно сказал он, с любопытством рассматривая меня, – ты совершенно напрасно называешь его – «покойным»…

– Да ведь он убит!

– Кто убит, Сереженька? Что ты все твердишь – убит, убит! Никто не убит!.. А во-вторых, – продолжал Макс, – какая разница – Владимир Николаевич или Аркадий Ильич?

– То есть как какая разница?! – пробормотал я, совершенно сбитый с толку.

– Он может называть себя разными именами, – кивнул Макс. – Но мы-то понимаем, что он – один и тот же.

– То есть, – вскричал я, – не один похож на другого, а это вообще один человек?!..

Я был до того изумлен, что потерял дар речи не меньше, наверное, чем минут на пять.

Макс был вынужден сам со мной заговорить.

– Ей-богу, я думал, ты придуриваешься, – сочувственно сказал он. – Честное слово, был уверен, что ты шутишь, Сереженька. Не только я. Все подумали.

– То есть, что значит придуриваюсь?.. – бормотал я. – Нет, я действительно полагал… Но меня долго преследовало подозрение… Погоди, – снова спохватился я, – что ты хочешь сказать, говоря, что никто не убит? Что он – жив?

– Жив-здоров. Конечно. Да разве его можно убить! Да ты, Сереженька, кажется, и в правду решил, что его убили.

– А разве нет?.. А покушение? А трупы? А готовящиеся похороны?.. А сообщения по телевизору, наконец?

– По телевизору… Нет, я вижу, ты все-таки шутишь. У тебя вообще есть чувство юмора, Сереженька?

– Какой юмор! А погибшие телохранители?

– Не обращай внимания. Ты их видел – этих погибших? Может быть, и нет никаких погибших.

– А ребята? Их арестовали! А Варвара?

– Не знаю. Тут совсем другое дело. Их-то никто не принуждал. Это их собственный выбор и решение. Что касается Варвары, у меня была возможность пообщаться с этой кожаной девушкой. Честное слово, она бы непременно кого-нибудь прикончила. Когда-нибудь, за что—нибудь. Про Черносвитова я уж и не говорю… Хотя, повторяю, в этом деле ничего нельзя утверждать наверняка…. Что касается остальных… Свирнин с Кукариным еще объявятся. Им подобные испытания только на пользу. Прекрасное начало для карьеры. Владимир Николаевич их еще подтянет. Они ему пригодятся. У нас хорошенько не пострадавши, не выбьешься в лидеры. Мы о них еще много услышим!..

Словом, все произошедшее Макс считал не более, чем фарсом. Дурацкой мальчишеской выходкой.

Разве разговоры о возможном покушении на этого необыкновенного человека возникали и раньше? Разве сам же Владимир Николаевич не потешался, уверяя, что мой лучший друг Павлуша способен на многое? Что у него с ним не только личные счеты, но и некая глобальная миссия?.. Разве это не забавно – носиться с идеей, что какой-то невзрачный руководитель какого-то филиала – на самом деле чуть не центр всего мирового зла? Что его во что бы то ни стало необходимо уничтожить?..

Но, с другой стороны, – веселенький фарс!.. После тех страшных издевательств и избиений, Павлуша не только выжил, но и перешел в нападение. Сначала перестрелял, закидал гранатами чуть не с десяток бритоголовых «сержантов». После чего сумел скрыться, скитался. Месяц-другой действительно сражался где-то – то ли в рядах «наемников», то «добровольцев». А недавно, живой и невредимый, вернулся домой… Имея при себе «калашников», отсиделся в какой-то укромной щели под крышей, которую, кстати, совершенно по-детски называл «штабом». Весь в опилках, дикий, обросший, как партизан, ужасный, лишь изредка, чтобы не умереть с голоду, пробирался по вентиляционным шахтам на домовую кухню, где понемногу воровал. Все выжидал подходящего момента. И, стало быть, дождался. Причем, сам того не ведая, он действовал параллельно с другими заговорщиками. Последние, в отличие от него, действовали не эмоционально, а весьма осмысленно. Сначала рассчитали чисто «теоретически», затем спланировали свое покушение. Террористка-фанатичка Варвара с большой бомбой в маленьком рюкзачке уже дежурила, выслеживая именно Аркадия Ильича. Потом произошло то, что произошло… Есть предположение, что после покушения Павлушу все-таки удалось разыскать и арестовать вместе с другими, буквально выцарапав-выскоблив из этой детской щели-«штаба».

Я решительно не понимал действительного отношения самого Макса к Владимиру Николаевичу (или Аркадию Ильичу?). Странная смесь восхищения и презрения. То ли гений, то ли ничтожество. То ли ученый-гений, то ли наглый шарлатан.

– Ничего странного, – пожал плечами Макс. – Он способен предстать перед собеседником в любом обличье. Через пять минут станет другом-приятелем любому человеку.

– Именно так! – воскликнул я.

– А когда он нарядился священником на той дурацкой свадьбе, а ты попросил, чтобы он и тебя окрестил, значит, ты и тогда не шутил, не подыгрывал ему? Не мог же ты его в самом деле не узнать? Ну парик. Ну бороду наклеил.

– Н-нет… То есть я почти догадывался. В глубине души подозревал, но… не узнал…

Я почувствовал, что краснею, как рак. Мне показалось, что Максу от моей наивности сделалось так неловко, что он заерзал.

– Не огорчайся, – сказал он, – не ты один… Взять хоть Всеволода. Еще на призывном пункте, все просил, чтобы начальство связалось то с Владимиром Николаевичем, то с «другим» – Аркадием Ильичом. А потом вдруг заявил, что это неважно, что это просто казус и надувательство, что «они» – один человек. Нервничал страшно, кричал, бедный, когда видел, что никто не может его понять. Врачи решили, что у него слегка расстроено сознание. Успели немного подлечить…

– Да что Всеволод… А я сам! – задумчиво продолжал Макс, качая головой с таким видом, как будто меня здесь вообще нет, а он просто рассуждает с самим собой. – Иногда мне кажется, что он и вовсе – не человек… Иначе как, спрашивается, можно так легко раздваиваться, проникнуть в каждую судьбу? Переплетаться, словно змей, со всем и вся?.. Но в дьявола-то мы все-таки не верим, а?.. Тогда кто? Инопланетянин, что ли?.. Глупо, конечно, – неожиданно хмыкнул Макс, – иногда мне кажется, что он – это я сам. Моя проекция во внешнюю реальность… А может быть, наоборот. Я – его собственная проекция!

Странные вещи говорил Макс. Более чем странные. Я едва понимал его. Я вспомнил, что Никита говорил о каком-то необыкновенном влиянии, какое Аркадий Ильич (Владимир Николаевич) имел на Макса. Я напрямик спросил его об этом.

– Сейчас я тебе все расскажу, Сереженька, – кивнул Макс с такой дружеской откровенностью и охотой, каких я от него никак не ожидал.

Так я узнал историю Макса с его собственных слов.

– Ты тогда еще пешком под стол ходил… – грустно улыбнулся он. – Время было такое, словно его вообще не было. Тихо жили, серо. Если чего и боялись – заболеть раком. Такое угрюмое время, что не только читать или думать о нем – в нем жить было противно… Проблем прочти почти никаких. Потратишь в ближайшем магазине какой-нибудь рубль-другой, притащишь домой полные сетки овощей, руки оборвешь – и неделю о еде думать не надо. Сиди, учись..

Еще студентом я принципиально не стал жить с родителями. Снял комнату. Жил по-спартански. Две рубашки, джинсы, две пары носков. Женщины появились. Никаких персональных компьютеров тогда и в помине не было. Телевизор ничто даже как предмет интерьера. Книги и женщины – вот и все, что было нужно современному молодому человеку. А в перспективе – полная гармонизация физического и духовного. Но стирал, гладил сам. Сам готовил. Тоже принципиально. В комнате всегда полный порядок и нарочитая чистота. Ни одной гостье и в голову не могло прийти приложить руку «прибраться», «устроить-облагородить» мою среду обитания. Ни одна, самая глупая и отчаянная, не осмелилась бы вмешаться, поднять руку на мой идеально организованный быт… Уже тогда я был предельно самоуверенным и самовлюбленным молодым человеком. Почему бы не обладать сразу всеми красивыми женщинами? Да и некрасивыми тоже. В этой мысли не находил ничего чрезмерного или аморального. Ощущал в себе такую силу.

Еще до окончания университета, обстоятельно обдумал будущее. Составил что-то вроде плана. Выделил на освоение всей мировой премудрости двенадцать лет. Как минимум. Хотя бы очертить цели, иметь основания для собственных, действительно серьезных, а не дилетантских исследований. Учебой в университете, а также научной работой по специальности был увлечен искренне, однако считал их чем-то вроде упражнений для будущего интеллектуального прорыва.

В то время, если я вдруг просыпался среди ночи в беспокойстве, я точно знал причину. Я выходил из дома и находил женщину. Безошибочно выбирал. Как правило, только на ночь. Просто клал руку на плечо, смотрел в глаза, и она уже принадлежала мне. Женщины отдавались с экстазом, изумленно повторяя одно и то же: о, как ты понимаешь женскую душу, какой ты чуткий, как умеешь любить и беречь женщину!.. Это, конечно, было лишь делом техники… Это в 18 лет мужчина еще может колебаться, даст или не даст, а в 25 просто берет любую. Если, конечно, он мужчина. Высокомерно? Цинично? Да только у меня лично не было ни грамма – ни высокомерия, ни цинизма. Просто знал, чего хотел. Шел прямо к цели. И любой разговор с женщиной был всегда только прелюдией. Самая невинная болтовня или серьезная философия – прикрытие и средство. Да и чего, собственно, скрывать? Какая женщина не почувствует в голосе мужчины этого: «дай»? Не увидит во взгляде?..

Случалось, я влюблялся. Особенно, по началу. Но красивые бабы почти всегда разочаровывали. Тогда как самые обычные, бывало, изумляли. Между прочим я быстро пришел к заключению, что женщины с нормальным уровнем сексуальности практически не встречаются. Поэтому любая страстная женщина кажется, по меньшей мере, развратной.