Читать книгу "Последний русский. Роман"

– Вот, сыночек денежек на похороны любимой мамочки не пожалел…

Нечего сказать, отличная тема для поднятия настроения. Что ж, как говорится, дело житейское.

– Хоть и задним числом, – тут же объявил Владимир Николаевич, – но организация, сотрудником которой ты теперь, Сереженька, числишься, непременно покроет все расходы. На это имеется соответствующая статья бюджета!

Все одобрительно загалдели, принявшись рассуждать, что похоронную процедуру давно пора свести к минимуму. Как это делают во всем цивилизованном мире.

Я было заикнулся, что мама высказывала пожелание, чтобы ее прах развеяли по ветру где-нибудь на природе, но на мои слова никто не обратил внимания. Что ж, я был готов согласиться, что это действительно прозвучало несерьезно.

Я понял, куда клонит разговор Кира. Поэтому наклонился к ней, тихо сказав, что теперь, когда со мной действительно все в полном порядке, я хочу взять все в свои руки. Сам займусь этими делами, сам обо всем похлопочу. Кира похлопала меня по руке:

– Умница! – И с довольным видом сообщила, что пока я болел, она уже практически все сама сделала.

– То есть… что значит – все? – пробормотал я.

Оказалось, она заказала на кладбище ячейку-нишу в стене колумбария, где уже покоятся какие-то наши предки, заказала недорогую, но весьма приличную мемориальную плиту-заслонку… И что самое главное, забрала из крематория фаянсовую емкость-урну с запаянным в ней маминым прахом.

– Осталось, – сказала она, – лишь отвести ее на кладбище и поместить в приготовленную нишу… Тут, конечно, твоя помощь необходима.

– Погоди, погоди, – прервал ее я, – что значит – забрала урну?

– Конечно, – подтвердила она. – Чтобы все это время «мамочка» не лежала на каком-то ужасном складе.

Кира кивнула в сторону маминой софы. Я взглянул туда и разглядел под софой похожую на ночной горшок белую фаянсовую урну.

Придя в себя, я сказал, что «оставшееся» хочу сделать сам. Забрал у Киры все квитанции и бумаги. Та немало удивилась, но бумаги отдала. «Что ж, это твой сыновний долг, Сереженька!..» Потом, положив урну в свой спортивный рюкзак, я вышел из дома. Из метро я пересел на пригородную электричку.

Вагон был практически пуст. Сначала я сидел, механически отсчитывая остановки, затем вышел в тамбур. Тут была какая-то спонтанность. Электричка подлетала к излучине лесной реки. Стальные фермы моста прыгали за окошком без стекла, с оттяжкой вбивая в тамбур порции серой осенней мороси. Река внизу была так холодна и прозрачна, что ее напруженная поверхность представлялась выпуклой, словно толстая линза или хрустальный брусок.

В самом деле, мысль пришла внезапно. Сыновний долг. Я должен был рассеять пепел над этой замечательной рекой. Вот мамино желание. Хоть и это теперь, конечно, никому не нужная условность. Одним движением я сорвал с плеча рюкзак, вытащил урну. Содрогаться, воображать себе то, что содержится в ней, и как выглядит «прах», не было времени. Я предполагал, что пепел просто ссыпан внутрь. Но, сорвав с фаянсовой урны (той самой, что была похожа на ночную вазу) плотно притертую крышку, я обнаружил, что она устроена, как матрешка, и внутрь вложена еще одна емкость-капсула. Последняя действительно запаяна. Вагон как раз находился на середине моста. Я вытащил емкость с пеплом и, высунув руку из окна, что было силы швырнул капсулу вниз. Белый фарфоровый цилиндр, кувыркаясь, описал дугу и, со всего размаха ударившись о стальную опору моста, беззвучно брызнул осколками, словно взорвавшись. Может быть, там был не прах, а порох? «Свободна!» – пришло мне на ум где-то прочитанная эпитафия. Поезд уже подлетал к другой стороне реки. Но я все же успел увидеть, как на берегу запоздало-испуганно подскочила сгорбленная фигурка одинокого рыбака – в плащ-палатке с капюшоном и удочкой… Я был вполне доволен своей бескомпромиссностью.

У меня имелись кое-какие сомнения насчет дальнейшей процедуры, но, к счастью, все прошло гладко. В кладбищенской конторке тетка в стеганой фуфайке забрала у меня квитанцию и вызвала из подсобки рабочего. Тот вынес стремянку, небольшую квадратную плиту, шурупы и без лишних слов отправился к длинной стене колумбария. Разыскав нужную ячейку, подставил лестницу. Я вытащил из рюкзака пустую урну и хотел собственноручно поместить ее в ячейку.

– Ты сын? Не положено тебе, – коротко сказал рабочий и, взяв у меня урну, сам поставил ее в ячейку. Затем сунул мне под нос плиту, как книжку. «Все верно?» Я не сразу сообразил, что он имеет виду. Он всего лишь интересовался, правильно ли указаны даты и фамилия, имя, отчество. Странная надпись. Но ошибок не было. Я кивнул, и рабочий привинтил плиту на место.

– Готово, командир…

Посмотрел на меня, взял свою стремянку и, хмыкнув, затопал восвояси. Я сообразил, что он, пожалуй, ждал на водку.

– Подождите! – окликнул я его и, догнав, дал ему какие-то деньги.

Погода замечательнейшим образом прояснилась. Дождь прекратился. Засияло большое осеннее солнце. Над голыми черными деревьями, над морем золотых листьев, покрывших пожухлую траву, развернулось насыщенно-синее небо. Подобную интенсивную синеву можно было увидеть, пожалуй, разве что на экране компьютера…

Только поздно вечером я сел за новый компьютер.

Не откладывая на потом, разыскал информацию о призах. И очень кстати: срок заполнения анкет-тестов, необходимых для получения выигрышей, подходил к концу. Полнейшая анонимность, естественно, гарантировалась. Да еще и заранее выражалась благодарность за сотрудничество. Мне пришлось срочно вникать в текст анкеты, отвечать на множество дурацких вопросов.

Ответы нужно было выбирать из предлагаемых вариантов, не менее дурацких. Например, вопрос о моей сексуальной ориентации был снабжен даже четырьмя вариантами: 1) «гетеросексуал» 2) «гомосексуал» 3) «смешанный тип» и 4) «нейтрал». Немного подумав, я нарочно выбрал наиболее идиотский – четвертый. Нужно же было хоть как-то повеселиться. Тем более что с самого начала в правилах было указано, что результаты тестирования никаким образом не повлияют на выдачу призов, а необходимы лишь для какой-то внутренней статистики.

Потом я принялся бродить по сети в произвольных направлениях. Компьютер для меня был в первую очередь, конечно, забавной игрушкой. Картинки, видео, анекдоты. Залезал в разные экзотические области. Бесцельное, но увлекательное занятие.

Затем я подключился к локальной сети филиала. Оказалось, в моем почтовом ящике уже лежат шутливые послания-поздравления с 12-го. Бегло просмотрел также какие-то служебные инструкции, рекомендации. Как ни как, теперь я был его сотрудником. Обычные глупости… Я еще побродил по сети…

И вдруг на экран выскочил «XXXXXX»!

Я недоуменно затряс головой.

Ну да, вот они – все мои материалы о Наталье!.. Но как это получилось? На какую кнопку нажал? Машинально вызвал?.. Минутку! Да ведь я их собственноручно уничтожил – еще до того, как заболел!.. Вероятно, допустил какую-то ошибку… Ничего не понимая, я снова принялся их стирать. Уничтожив все возможные копии, ссылки, все упоминания о них, я убедился, что на этот раз сделал все правильно…

И тут я чуть не вскрикнул от ужаса. Я сидел за новым компьютером. Только теперь до меня дошло. Это был новый компьютер! А архив-то хранился на старом! Я уничтожил его на старом, а он восстановился на новом?!..

В голову полезли глупые версии о каких-то гипотетических компьютерных вирусах-шпионах, которые могли проникнуть в мой компьютер, похитить архив… Нет, все это было не то…

* * *

Итак, у меня вдруг появился преданный «старший друг». Кто бы мог подумать, что им окажется Владимир Николаевич!

Он проведывал меня так часто, что сначала я подумал, что это, может быть, входит в его служебные обязанности. То есть, что он, как мой непосредственный начальник, желает, показать свою власть надо мной, проконтролировать своего подчиненного, желает с самого начала дать понять молодому сотруднику, что дисциплина превыше всего. Что ему не терпится припрячь меня в работу, проследить, чтобы я не бездельничал и вообще не питал иллюзий, что в его филиале можно отлынивать и так далее… Но вот я уже давно выздоровел, а он ни словом не заикался о том, что пора бы мне наконец начать посещать офис, выполнять какие-то обязанности.

Я хорошо помнил, каким строгим и бранчливым, не упускающим случая задать острастку молодым сотрудникам, он показался мне сначала, – если не сказать высокомерным самодуром (хотя с тоном нарочитого отеческого покровительства).

У нас дома Владимир Николаевич превратился совершенно в другого человека. Совершенно своего. Вроде давнего знакомого или родственника. Среди подчиненных строгость и бранчливость были нужны, чтобы поддержать авторитет. Появляясь в квартире, иногда всего на десять-пятнадцать минут, («заглянуть по-соседски, отвлечься от дел в филиале, чайку-кофейку попить»), Владимир Николаевич лишь кивал: «А, Сереженька, привет!» И, немного поболтав с Кирой, обычно откланивался. То есть ни в коем случае не навязывался. Более того, был, пожалуй, единственным человеком, который, в отличие от всех остальных, не стремился меня опекать. Но, что еще важнее, одно его присутствие избавляло меня от галдящих родных и знакомых, нянек и докторш, рвавшихся меня опекать.

В то же время именно он, Владимир Николаевич, реально меня поддерживал, фактически «опекал». Про новый компьютер уж и не говорю. Кроме того, с тех пор, как я отдал все свои деньги за автомобиль, я крепко сидел на мели. Каким-то образом догадавшись, почувствовав мое безденежье, внимательный Владимир Николаевич тут же походатайствовал, чтобы мне, как оказавшемуся в соответствующих материальных затруднениях «молодому сотруднику» был выдан некоторый аванс, а также щедрое «вспомоществование» от нашего мощного ведомства. Это было как нельзя кстати, так как срок выдачи ожидавшегося мной богатства в виде призовых денег еще не подошел. Деньги в конверте доставил из офиса тот же услужливый Евгений. Я лишь расписался в получении. А еще немного погодя, Владимир Николаевич, уже совершенно по-приятельски несколько раз одалживал мне какую-то мелочь… И что существенно, все это без лишних слов и поучений, – как того можно было ожидать. Я и не заметил, как наши отношения стали вполне приятельскими.

Даже удивительно, до какой степени можно было перемениться. У меня то и дело вновь замелькала странная мысль, что, может быть, я просто что-то забыл, перепутал. Именно Владимир Николаевич, а никакой не мамин знакомый Аркадий Ильич, а вернее, что он, Владимир Николаевич, и был тем другом семьи, почти «родственником». Тем, который был у меня на дне рождении, на похоронах, и так далее? По крайней мере, сколько я ни силился вспомнить, два лица сливались в одно. А может, эти двое были братья-близнецы, к тому же в одинаковых очках? Но это предположение было уж и вовсе вздорным. К тому же, об Аркадии Ильиче я по-прежнему слышал от Натальи, Киры, ребят, да и от самого Владимира Николаевича (не мог же он говорить это о самом себе?!). Все твердили, что Аркадий Ильич чрезвычайно влиятельная фигура в ведомстве, общий покровитель и так далее…

С некоторых пор, как правило, после кофе или обеда, мы с Владимиром Николаевичем задерживались за столом, зацепившись языками, и некоторое время беседовали о самых разных предметах. У него с собой оказывался «для после кофе» коньячок. Он предлагал по «чуть-чуть», и я не видел причины отказываться. Мне это нравилось, конечно, льстило: я чувствовал себя взрослым человеком. Не говоря уж о том, что было просто очень любопытно пообщаться с этим непонятным, загадочным, может быть, небезопасным человеком… В такие моменты, чтобы оставить нас вдвоем, другие домашние и знакомые быстренько куда-то исчезали. Кира ретировалась последней, на ходу успевала опрокинуть рюмку, с каким-то умилением роняя: «Не буду, не буду вам мешать!» А чему, собственно, «мешать»? Наши беседы носили вполне абстрактный характер. Владимир Николаевич не интересовался интимными вещами. Ничего не выспрашивал, не вытягивал. Обмолвился, что понимает «кипение молодых страстей», «этапные» поиски философского смысла и так далее, – которые, конечно, необходимы. При этом никакой снисходительности, тем более заигрывания. Кому, мол, хочется, чтобы его жизнь, все пережитое – на поверку оказались бессмысленным барахтаньем в дерьме. Не знаю, что он имел в виду.

Он интересовался самыми обычными вещами: как работает новый компьютер, какое у меня впечатление от всех этих прогрессивных технологий, приглянулось ли мне что-нибудь из проектов и тем, и разрабатывавшихся в филиале. Но чаще всего, как обыкновенные приятели, мы просто болтали о том, о сем – об общих знакомых, о компании. Например, с мягкой иронией посмеивались над непримиримыми интеллектуальным антагонистами «психологом-аналитиком» и «мнимоумершим», которых безусловно вдохновляет Луиза. Последняя, несомненно, была объектом пристального внимания (и вожделения) всей компании. Владимир Николаевич искренне ею восхищался. Заодно признался, что, между нами говоря, не понимает всех ее экспериментов с «абсолютным искусством», но готов поощрять все, что угодно, поскольку в этом «бездна какой-то мистической энергии» и это так стимулирует молодежь. Также высказал предположение, что такая волевая особа не достанется никому из нашей компании, в том числе и Павлуше (хоть и объявила, что они «жених и невеста»). И с этим я не мог спорить.

– Безусловно, она наметила себе в «жертву» какую-нибудь гораздо более перспективную и достойную личность, – заметил Владимир Николаевич. – А флиртовать, играть она может сколько угодно и с кем угодно.

– Кого же она наметила? – удивился я. – Макса?

– Почему Макса? – в свою очередь удивился Владимир Николаевич.

– Ну как же, – пробормотал я, – разве против Макса можно устоять? А кто же, по-вашему, ее достоин?

– А это, я думаю, мы очень скоро узнаем…

Мне припомнилась злосчастная «варежка». А также изнасилование в «воспитательных целях» Евгения. А как она «поиграла» со мной!.. Понятно, я бы не стал об этом ни с кем обсуждать, тем более с Владимиром Николаевичем. Хотя, по словам той же Луизы, он и организовал изнасилование Евгения… Я сказал себе, что не собираюсь копаться в этой ерунде. Тем более комплексовать по этому поводу… Но раз уж зашла речь об этой девушке, имеющей на всех такое влияние, я обмолвился о том, что у нас в доме, между прочим, когда-то жила одна дебильная девочка, которая, возможно, имеет самое прямое отношение к нынешней хозяйке 12-го этажа.

– Это любопытно, – согласился Владимир Николаевич. – Мы можем дать поручение Евгению. Как раз для него загадка.

– Нет уж! – всполошился я. – Он и так помешался на своих дурацких исследованиях! Во всем видит какие-то истории.

– Нет так нет… Кстати, Евгений – очень ценный сотрудник…

Что касается компании на 12-м, несмотря на свое начальственное положение, Владимир Николаевич ощущал себя в ней совершенно по-свойски. Себе он отводил скромную роль. Наблюдатель. Самое большее «почетный ветеран».

– Ну, по-моему, никак не ветеран, – простодушно вырвалось у меня. Я имел в виду не его возраст, а живое участие в жизни компании.

– Спасибо тебе, Сереженька, – поблагодарил он со смехом.

– То есть вы, конечно, ветеран, – смущенно поправился я, – но чрезвычайно активный.

Он от души хохотал. Мы чокались и выпивали. Конечно, ребята сильно преувеличивали, когда в свое время многозначительно шептали, что вот, дескать, познакомишься с нашим Владимиром Николаевичем, – намекая на какую-то его исключительность. Конечно, при первом знакомстве он и на меня произвел несколько странное впечатление. Но теперь-то я видел, что это человек как человек. Не такой уж и загадочный.

Единственное, что меня смущало, это, как ни странно, то, что он постоянно меня захваливал, так и сыпал комплиментами. Ничего особенного в них, пожалуй, не было. Все сводилось к тому, какой я симпатичный, интеллигентный, умный молодой человек. Но при этом он, так или иначе, хотя бы косвенно, сравнивал с другими ребятами. Вот это и звучало нехорошо. Я, стало быть, симпатичный и умный, особенный, а вот все прочие – так себе, мелочь, дрянь, «материал»… Я напомнил ему, что он сам только что уверял меня как раз в обратном: что в компании все они способные, перспективные ребята, лично им отобранные, а он – их покровитель.

– Всех я отбирал, верно, – вздохнул Владимир Николаевич. – И, по-своему, все способные, перспективные… Но, понимаешь, не «супер». Я, их начальник и покровитель, найду им применение. Употребление. А если потребуется – и придавлю. Хоть и люблю, как собственных детей. У меня, ты догадываешься, свои меры. Часто мальчики болтают самые ужасные глупости. Бог знает что о себе воображают, сами того не замечая. Вернее, наоборот, ходят и думают про себя: вот, какие мы умные. Самые умные. Русские мальчики. Взять хоть Всеволода с его литературными опусами. Или Евгения с аналитическими версиями. Смешные! Разве тебе этого не приходило в голову? Только честно!

– Приходило, – признался я. – Но мне и самому иногда кажется, что я самый умный. Что же это выходит, что и я – смешной?

– Вот видишь! Ты спросил, сомневаешься… А это значит, ты – совершенно другое дело. А может быть, ты действительно самый умный? Почему бы и нет?

На такие высказывания я не знал, как реагировать. Иногда его заносило, и он выстраивал и более странные конструкции.

– Оглянись вокруг, Сереженька! Среди каких ничтожеств должен в наше время выживать необыкновенный человек. К примеру, приходит информация из компетентных источников, что якобы точно вычислено, высчитано, что где-то живет-поживает такой-то и такой-то исключительный молодой человек, скажем, как раз твоего возраста, может быть, тот самый Мессия, спаситель всего государства и народа…

Тут Владимир Николаевич сделал паузу. Но я молчал. Это мне уже показалось какой-то чепухой.

– Только, спрашивается, – продолжал он, – что именно этому замечательному человеку спасать? Какое государство, какой народ? Кругом какие-то пьяные хари, ублюдки, дегенераты, грязь, свиньи, хамы, животные. Словом, одни нелюди… А? Разве не таковы наши люди? Это практически другая, чужая раса. Положа руку на сердце, разве не так и ты иногда думаешь о людях?

– Нет! Ни в коем случае! – вздрогнув, возразил я, глядя на его массивные очки. – С чего вы взяли? Вовсе я так не думаю!

– Правильно! Вот она – добрая душа! Но – думаешь, подозреваешь!.. Иначе как, спрашивается, можно ощутить свою исключительность?.. Нет ли тут лукавства? Разве чувствовать себя гением, не означает неизбежно чувствовать также, что в сравнении с тобой, все прочие – животные. Не это ли и есть ощущение исключительного человека? Может быть, так и Господь Бог взирает на людишек? Какими жалкими, подлыми, никчемными во всех отношениях должны они ему казаться – по сравнению с Самим Собой!.. Конечно, их можно воз-лю-ю-бить… Но только как животных. Любя и защищая все живое, разве мы станем вникать, сочувствовать переживаниям каких-нибудь кроликов, медуз или тараканов?

– Неужели нигде не найдется достойных людей? – растерявшись, пробормотал я. – Земля большая.

– Уверяю тебя, нигде нет. Всюду, Сереженька одно и то ж. Сколько твердили об этом! Годы, десятки лет заговаривали самих себя, что вот есть, дескать, отыщутся где-то в заповедной глубинке чудесные дарования. В какой-нибудь экологически чистой тайге, тундре, степи, лесу. Якобы живут там, дожидаясь своего часа, натуральные ангелочки, воплощенные образчики всяческой человеческой чистоты и красоты. Ну и где же они? Думаешь, их не искали, не облазили все закоулки и ямы? Но где духовность, нравственность, чистота, где интеллект? Заповедная милая глубинка оказалась самым жутким рассадником заразы. Давно известно, что никакие гнусности, грехи, преступления, которым переполнены улицы городов, не сравнятся с той внутренней мерзостью и жутью преступлений – в этой улыбающейся сусальной мирной провинции – селения, хатки, сады, рощи, кажущиеся пряничными из окошка поезда. Большинство зверств никогда не всплывает наружу из этого адского болота. Разве что отдельные, почти театральные случаи, вроде какого-нибудь садиста-душегуба…

Я снова хотел что-то сказать, но нетерпеливо поднял руку.

– Поверь, мне это очень хорошо известно!.. Не такова ли и вся наша бедная грязная проклятая Русь? Неужели ее, Родину, когда-то называли Домом Матери – Домом Пречистыя!.. Вообрази, из поколения в поколение женщины рожают гниющих, смердящих младенцев. А эти глупые сказки о том, что бродят по земле-матушке какие-то калики перехожие, ходоки, скитальцы, с котомками, полными высшей правды. Вот дойдут до центра Руси, тогда выложат всю свою правду, и воссияет все. Да только появляются у нас эти носители истины, эдакие русые, голубоглазые скромные, честные, справедливые юноши, из глухих лесов, между прочим, из них выходят самые лютые конвоиры-охранники в лагерях или эдакие оголодавшие, хищные поросятки, все холуйско-разбойничьи душонки, с единственной корневой мыслишкой: грести бы деньгу. Или хотя бы за ради Христа как-нибудь втереться, прижиться-прикормиться… О, это мне отлично известно!.. Да и зачем им было бы пускаться в странствия, что искать – в наших Содомах и Гоморрах, если у них там был оазис и рай? Нужда и голод гонит в странствия не ангелов – животных. По крайней мере, считают возможным тут же оскотиниваться до такой степени, выкидывать такие коленца, за которые в родной глубинке просто забили бы дрекольем, в землю бы затоптали… Я бы сказал, что нет больше вообще никакой провинции, нет никакого центра цивилизации. Всюду – одна сплошная русская действительность. Так что если не здесь, у нас, на этом самом месте не найдутся эти чистые, исключительные люди, то значит, их и нет нигде. Допустим, идет он, наш великий человек, излучая невидимое сияние, чтобы отыскать и собрать некие последние чистые души, ради спасения которых ему суждено было родиться. Что же ему – за неимением чистых, исправлять и спасать нечистых? Этих самых мерзких нелюдей, животных?.. Ты, я вижу, немного удивлен, что я так говорю? Ты вот считаешь себя русским, а народа-то и не знаешь. А я знаю… Я вот тоже русский и у меня у самого эта странная гордость, гордыня, что я русский. Но в то же время какое же мы, русские, законченное отребье, если сами о себе так говорим, верно? Скажет ли о себе такое еврей, китаец, чукча?!.. Ха-ха, а может, мы уже и не русские, а? В соответствии со всеми планами, русские вообще должны были исчезнуть еще сто лет назад, превратиться в удобрение для произрастание другой расы. Так чтобы и духа не осталось. Россия без русских – самое милое дело! Каково только и слышать отовсюду: ах, эти русские свиньи! Да нас уж, собственно, немного осталось. Почти что ничего…

Можно было подумать, что Владимир Николаевич дурит, заговаривается. Может быть, по форме он высказывал отвратительные вещи, но его тон, с одной стороны, заинтересованный, а с другой, спокойный, философский, усталый, – этот тон навел меня на мысль, что такие взгляды есть лишь своеобразная, удобная ему маска. Такая манера общения. «Почетный ветеран» и «молодые сотрудники». Только и всего. Может, он и был по натуре «человеконенавистником», даже «русоненавистником», но это ничуть не мешало ему жить среди этих самых людей, работать не где-нибудь, а в таком серьезном ведомстве. Что бы он ни говорил – считал же он себя покровителем компании, находил с ребятами общий язык, а главное, явно был заинтересован в них. Собственно, он открыто признавал, что для успешного продвижения новых интернет-и-компьютерных технологий нужны именно молодые сотрудники, а уж он сумеет создать им все условия и получить необходимые результаты.

– Вы не любите людей? – напрямик спросил я, видимо, будучи уверен, что он в любом случае не согласится с таким определением и, конечно, начнет оправдываться, доказывать, что на самом деле любит, а, следовательно, перечеркнет все только что заявленное. Но он подтвердил это охотно и без колебаний:

– Не люблю. Да. То есть мне нравится лишь два-три человека. Не больше. Узок круг как говорится. Но ты, Сереженька, конечно, в их числе.

Я, однако, был бы полным дурачком, если бы не почувствовал, что в его приятельском отношении ко мне присутствует элемент обхаживания, что ли. Нет, не то слово!.. Первое, что приходило в голову – его интимная связь с Кирой. Поэтому он и относился ко мне по-свойски, как к «родному»? Нет, дело не в этом. (К счастью, я больше их не заставал со скрипами и охами; это вообще можно было приписать моему горячечному бреду…) Это, опять-таки, могло объясняться тем, что о моем трудоустройстве распорядился (по просьбе Натальи) наш еще более старый знакомый – сам Аркадий Ильич. Правда, в этом случае мне казалось, что для Владимира Николаевича, насколько я его успел узнать, наоборот, было бы естественнее и удобнее просто держать дистанцию, а не беседовать приятельски, за рюмочкой, скажем, о жизни, о том о сем, как с равным.

Не знаю уж, почему, но с самого начала для меня было кристально ясно: он «обхаживал» меня из-за Натальи. Никаких фактов у меня не было. Дома они не вступали в разговор, разве что здоровались. Наталья, и без того не отличавшаяся общительностью, стала еще пугливее, старалась лишний раз не попадаться на глаза. Он был начальником, она служила у него в офисе. Они, надо полагать, достаточно общались по работе. Как-то Владимир Николаевич принялся нахвалить свою новую сотрудницу. Но эти похвалы были не без странного душка: дескать, и образцово исполнительная, и трудолюбивая, и старательная, только стеснительная и скромная до невообразимости, словно ей, как мышке, хочется забиться в норку.

– Прямо-таки какой-то Акакий Акакиевич в юбке, – улыбнулся он. – Боится меня, словно я какой-то начальник-тиран… Конечно, я понимаю, она удивительно чуткая, чувствительная. Честная, порядочная и так далее. Я же вижу, как она вздрагивает, вся сжимается, когда я подхожу. А ведь я – добренький!.. К ней-то вообще – какие могут быть претензии, верно, Сереженька?

Все объяснилось просто. Еще немного погодя Владимир Николаевич вполне корректно прибавил:

– Наталья Никитична, очень милая женщина, верно? Мне она по душе. Одно удовольствие работать с такими милыми сотрудницами. Ах, я хотел бы побольше о ней узнать. Она чем-то напоминает ту идеальную женщину, которую вы сконструировали в интернете. Не находишь?..

Не откладывая в долгий ящик, Владимир Николаевич самолично принес все необходимые бланки и анкеты для оформления на службу. Помог мне их правильно заполнить, написать заявление о приеме на работу. На следующий день пожал мне руку, сказав, что теперь я официально состою на службе. То есть у него под крылом.

– Теперь уж не принадлежишь себе, – пошутил он, – теперь ты мой!

Дома как раз была Наталья. Владимир Николаевич крикнул:

– Наталья Никитична, можете быть спокойны! Теперь мы на полном законном основании оформим Сереженьке броню от армии.

– Вот и чудесно, – кивнула она, покраснев и не глядя на меня.

– Погодите, погодите, мы его еще и в нашу самую важную и секретную группу перетянем! – загадочно пообещал Владимир Николаевич. – Туда, где занимаются особенно интересными вещами. Вот только воспитаем, немножко подучим…

Возможно, это был какой-то ответственный момент в моей жизни. Но я ничего такого не чувствовал.

Я завел с Владимиром Николаевичем разговор о Павлуше, над которым по-прежнему висела угроза, что его схватят облавщики, и уж тогда ему несдобровать… У меня остался тягостный осадок после того, что мне пришлось наблюдать на 12-м. Что за кошка пробежала между ними? На чем они, собственно, схлестнулись – на этом дурацком споре об армии! Но, положа руку на сердце, кому из наших приятелей, кроме Черносвитова, хочется служить? Тут просто какое-то недоразумение. Владимир Николаевич должен помочь Павлуше.

– Конечно, мой лучший друг выпивает и придуривается, – сказал я, – но, если вы считаете меня нормальным человеком, то он ничем не хуже меня и не глупее!

– Я с удовольствием сделаю для него все, что в моих силах. Почему бы нет? кивнул Владимир Николаевич, – Только нужно, чтобы он сам захотел. Не могу ж я насильно заставить его проситься под крыло. Мне лично от этого молодого нахала ничего не надо…

– Ура! – обрадовался я. – Он захочет!

– Ура, ура, – снова кивнул Владимир Николаевич.

– Я тут… купил коньячку… – начал я, неожиданно смутившись. – Может, как обычно, по глоточку?

– Что же это получается, в рабочее время начальник с молодым сотрудником коньячок попивают? На какие деньги, по какому поводу?

Я еще больше растерялся. Действительно: повода особого не было. Да и деньги – те, что подкинул сам же Владимир Николаевич.

– Ну и ну! – рассмеялся Владимир Николаевич. Он, конечно, шутил. – Угощай, угощай. Ведь по чуть-чуть!

Странно, все-таки, что между нами вдруг оказались возможны приятельские отношения. Все-таки зрелый мужчина, начальник целого филиала и его молодой сотрудник. Взять хоть бы разницу в возрасте. Впрочем, еще мама говорила, что во взрослой жизни разница в возрасте не такая уж существенная вещь, люди могут общаться, не обращая на нее внимания, особенно, на службе.

Кстати, Владимиру Николаевичу нечего было опасаться за свой авторитет начальника: наглым фамильярничанием я, кажется, никогда не отличался. К тому же мы с ним общались не где-нибудь, а в домашней обстановке, у меня дома!.. Он, слава Богу, не предлагал мне перейти на «ты», звать его Вовой, Володей, Владимиром, – это для меня было бы чересчур. Он и нисколько не фамильярничал, не позволял себе ничего такого, что могло бы меня покоробить… Поэтому я был, по меньшей мере, удивлен, когда он вдруг заговорил о мамином письме.

Сначала он снова нахваливал мои очевидные неординарные способности. Откуда он мог сделать эти выводы? Из нашего недолгого общения? Видимо, с самыми лучшими намерениями, поинтересовался на правах старшего «товарища-ветерана», как я смотрю на то, чтобы продолжить образование. Причем в серьезной технической области. Стать классным специалистом и так далее. И что самое главное, сделаюсь по-настоящему самостоятельным, полноценным мужчиной.

– Ну не поступил на свой философский, – говорил Владимир Николаевич, – и, слава богу! (В этом я, конечно, был с ним согласен.) Зачем тебе это словоблудие-философствование? Такому серьезному молодому человеку нужны конкретные серьезные знания. Математика, кибернетика, электроника.

Я прекрасно его понимал. Он-то считал себя полноценным мужчиной: человеком с положением, получающим хорошие деньги. И ему было бы приятно, если бы я считал его примером для подражания.