Читать книгу "Последний русский. Роман"

Когда именно я познакомился с Аркадием Ильичом (или с Владимиром Николаевичем)? Точно не помню… Однажды просто обнаружил, что в лице непосредственного начальника обрел внимательного и наблюдательного старшего товарища, мудро-ироничного приятеля. С самого начала я был обязан очень многим, не понимая как и почему. Повезло?.. На недостаток обаяния, удачи я никогда не жаловался.

В научном учреждении, в котором я практиковался, а затем получил место, как молодой специалист, мне сразу назначили небывало высокий оклад, а главное, предоставили завидную независимость и свободу научного творчества. Но, как оказалось, самое ценное – благодаря покровительству Аркадия Ильича, я получил в свое полное распоряжение один из самых первых персональных компьютеров… Забавная деталь: организация купила компьютеры за огромные деньги, компьютеры считались модным поветрием, – купила, хотя никто толком не знал, какое им можно найти реальное применение. Поэтому счастливчики, вроде меня, под видом повышения квалификации и освоения новых технологий, на самом деле приобрели за государственный счет первоклассные игрушки, с которыми тут же принялись экспериментировать – по наитию, – как какие-нибудь средневековые алхимики.

В ту пору интеллектуальные поиски и любовные приключения переплетались в моей жизни непредсказуемым образом. По складу характера я инстинктивно стремился к порядку и воздержанности, к систематическим сосредоточенным занятиям и самовоспитанию, но гипертрофированная сексуальность уносила в противоположном направлении. На службе, хоть и занятый преимущественно службой, к тому же имея первоначальное предубеждение против любого рода служебных романов, способных отравить чистую и строгую атмосферу в научном коллективе, я все же не смог (да и захотел) противиться чудесным искушениям, которым меня подвергали сотрудницы-сослуживицы, очарованные замечательным молодым человеком, таким сдержанным с виду, но несомненно страстным и любвеобильным. Мне казалось, что я попал не в серьезный департамент, а в какой-нибудь благоуханный сераль.

Ни одной более или менее длительной и устойчивой связи не возникало. Случалось, конечно, «пост фактум» женщины с удивлением спохватывались: как же так они отдаются, но при этом ничего не требуют от меня «взамен». Тогда и начинались игры, капризы, обвинения в эгоизме. Меня пытались подчинить-приручить, пытались повлиять, превратить в «нормального мужчину», в потенциального жениха, что-то требовали. Для окончательного объяснения я приглашал претендентку к себе. Озирая мой аскетический быт, книги, глядя на мой взор, блуждающий в небесах, свидетельствовавший о напряженной работе мысли, мой взгляд, как бы говорящий «пожалуйста, бери, что хочешь», понимали, что взять с меня решительно нечего, а сам я совершенно неподходящий для «жизни» человек. Может быть, это было особое везение (или такая мне была дарована способность) – легко сходиться и легко расходиться, оставаясь друзьями. Кроме того, я обнаружил, что после занятий любовью особенно хорошо думается, интеллект приходит в фокус и тонус, – а женщины лишь отвлекают. Ум в женщинах такая же редкость, как и в мужчинах. Если не большая. Во всяком случае мне не удавалось найти равного собеседника ни среди первых, ни среди последних. Я часто слышал, как окружающие превозносят мой ум и способности, но по-настоящему поговорить было не с кем. Ох, с какой радостью я бы задержался на такой женщине! Даже потратил некоторое время в поисках такой женщины.

Но и влюбленный, я провожал взглядом каждую незнакомку. Впоследствии и Наталья не смогла этого изменить. Ужас, ужас: идя с любимой, уже смотрел на другую. Словно каждую минуту находится в поисках своей женщины. В глубине души я очертил для себя некий определенный тип – нормальная девушка. То есть неподдельно добрая, бескорыстно страстная, действительно понимающая мужчин. При этом отлично сознавал, что таких в природе просто не существует… И откуда, спрашивается, при моей-то опытности, прогрессивности, развитом интеллекте взялись подобные представления о женщине? По современным меркам – наивно-консервативные, если не старозаветно-реакционные.

Но они были просты, как палец. Как может считаться нормальной девушка, если в ней, к примеру, не развито на уровне бессознательного инстинкта – стремление накормить (в самом широком смысле) мужчину? Не понимает, не хочет понимать, не испытывает от этого особенной радости, удовольствия? По идее, для нормальной жены накормить мужа важнее, чем поесть самой. Как, скажем, в нормальном мужчине инстинкт защитить женщину должен быть развит сильнее инстинкта самосохранения. Идем дальше. Секс для мужчины жизненно важная потребность, та же еда. А много ли найдется женщин, способных, просто желающих это понимать? Если исключить из рассмотрения тех, которые сами одержимы неукротимой похотью или отдаются за деньги, подавляющее большинство женщин, способных возбуждать и с блеском отдаваться, делают это лишь в том случае, если одержимы жаждой материнства. Это их первый и последний аргумент в пользу замужества, а когда добиваются поставленной цели, «озабоченность» мужчины их не то чтобы перестает интересовать, но в лучшем случае воспринимается, как дурь и прихоть. Искренне полагают, что «культурный», «уважающий себя и женщину» мужчина обязан всячески обуздывать, ограничивать свою «избыточную» сексуальность. Возвращаясь к аналогии с «накормлением» мужчины, – что такое ограничение потребности человека в еде? Как тот цыган, который отучал коня от «привычки» кушать, пока бедный мерин не издох от голода…

Словом, я оказался при деньгах и солидной работе. Мгновенно возмужал. Кажется, в один год не осталось и следа юношеского. В какой-то момент я осознал: число моих подруг перевалило за сотню. Странное ощущение: каждая новая связь ничего не прибавляла. Наоборот, что-то фатально уносила. Где-то я прочел, что нечто подобное происходит с психикой проститутки. Большое количество партнеров ведет к психической деформации. Существует некий критический порог, за которым с головой происходит неладное: женщина вообще теряет ощущение мужчины. Мужчины как бы становятся на одно лицо. Конечно, я не был проституткой, но ощущение было весьма схожим.

Аркадий Ильич подшучивал в том же духе: «Ты – исключительный человек, Макс. Хочешь жить с женщиной? Разве тебе, такому особенному, жена нужна? Тебе блядь нужна. Да еще чтобы с ней еще можно было бы беседовать? Тогда тебе нужна умная блядь. Послушай, но разве тебе нужна жена-блядь?..» Я не спорил с ним. И, странно, не оскорблялся его цинизму. Я и сам смиренно готов был признать, что ищу в женщине шлюху не шлюху, блядь не блядь, но все-таки такую, в которой непременно присутствовали бы известные качества. Или, развивая мысль, уперся в эту вечную двойственность: с одной стороны, желание в женщине чистоты и женского ума, а с другой – блуда и предельной испорченности. Сквозь мглу веков мужчина ищет один и тот же тип.

Видимо, это уже сидит у нас в «подкорке»: определенные внешние черты, на которые мы реагируем рефлекторно, – женский «стандарт», эрзац-маска, лицо-как-символ: жадный румянец на щеках, жадно трепещущие ноздри, жадные глаза, жадные губы-гениталии. «Узнается блудница по поднятию век ее…» Если наш разум и понимает, что объект желания вовсе не объект, а лишь его видимость, если мы готовы потешаться над собственными рефлексами, это ничего не меняет. При прочих равных условиях мы готовы совокупляться с голым символом-маской, ни мало не интересуясь тем, что скрыто внутри… Кстати, в животном мире все наоборот: как правило, самка с виду невзрачно-серенькая, заурядно-незаметная. Зато самец блещет окрасками, формами и прочими фишками…

С моим новым руководителем мы общались вполне на равных. Между нами словно установилась какая-то особая, нравящаяся обоим и никому из посторонних не заметная манера: словно ничего не воспринимать всерьез, едко подтрунивать над собой и окружающими. Отлично друг друга понимали. Как и я, кроме науки, Аркадий Ильич интересовался (и понемногу занимался) многими вещами – живописью, музыкой. Но особенно приятно с ним было побеседовать на отвлеченные темы, вроде смысла жизни. А ведь как раз именно в это время, если говорить серьезно, я находился в стадии духовного становления – когда человек напряженно отыскивает, пытается усвоить некие главные правила, без которых вся его жизнь грозит обернуться глупостью, самообманом, фатальным разочарованием. Аркадий Ильич направил меня на безумный путь, с которого я уже не мог свернуть. При этом он не только не скрывал, что этот путь не для обычных людей, что это своего рода добровольное сумасшествие, но, наоборот, всячески об этом напоминал, словно подзадоривая и дразня.

Впоследствии сам принцип я сформулировал предельно просто: «Любое представление, убеждение или ощущение, и в первую очередь такое, которое кажется особенно личным, дорогим, безусловными, должно быть непременно испытано на прочность. Для этой цели отлично подходили цинизм, осмеяние, намеренное искажение и так далее. Только то, что устоит перед этим уничтожающим натиском, то и есть настоящее, имеет какую-то цену…»

Какую-нибудь понравившуюся, задушевную мысль или чувство нужно тут же постараться как-нибудь переиначить, вывернуть наизнанку, непременно довести до абсурда, до отвращения. Человека, к которому испытываешь симпатию, нужно мысленно представить в таком виде и таких ситуациях, чтобы он выглядел ничтожеством, а еще лучше как-нибудь задеть или унизить его, довести до психического срыва, – тем самым, якобы, раскрыть его истинные душевные качества.

Цинизм, обращенный во благо, – как инструмент познания истины. Своего рода – возрожденный нигилизм. Конечно, для того чтобы следовать этому принципу нужно обладать особыми качествами – силой и умом, – однако только в этом случае человек действительно распоряжается собой.

Стоит ли говорить, что сам Аркадий Ильич производил впечатление мужчины, который целиком и полностью распоряжается не только своей судьбой и судьбами многих других людей, но также владеет какой-то настоящее истиной. Мы приятельствовали, но я не мог наверняка сказать, женат он или холост, с кем живет, и так далее. Мой руководитель вращался в самых разных компаниях и кругах, с самыми разными женщинами, любил развернуться и широко разгуляться, и охотно звал меня с собой. Не то чтобы одни оргии. Но случались и оргии. На природе и на каких-то странных, как будто тайных квартирах. Приглашали, приводили новых и новых женщин. Подчас закатывали такие пирушки, на которых дурачились, шутейно изображая из себя патрициев времен великого загнивания римской империи.

Но, что интересно, в процессе подобных «мероприятий» нам почему-то особенно хорошо рассуждалось о смысле жизни. Именно в эти моменты я заражался от Аркадия Ильича этим духом презрения ко всему, что с виду кажется таким незыблемым и фундаментальным, а на самом деле нечто сиюминутное и иллюзорное. Все глубже проникался навязчивым желанием, сродни спортивном азарту, отыскать что-то по-настоящему прочное, не зависящее от наших собственных чувств и представлений. В частности, я перенял у него это необыкновенное умение, своего рода искусство трансцендентальной медитации, – когда любое внутреннее чувство-представление можно отловить, как какую-нибудь бабочку или лягушку, усыпить, высушить, расчленить, препарировать. И опять-таки с одной единственной целью: обнаружить нечто неуничтожимое, не усыпляемое, вечно живое и не поддающееся расчленению. То, что останется, и будет Истина.

Думаю, Аркадий Ильич мог быть вполне доволен. Я оказался восприимчивым и успешным учеником. То есть, конечно, не в том смысле, что мне сразу удалось докопаться до какой-то абсолютной истины. Главное, под его руководством, я разбивал одну за другой многие иллюзии, которые осаждают молодого человека. Прошло совсем немного времени, и я уже не горячился – спокойно смотрел на свои чувства. Я отлично понимал, чем я теперь отличаюсь от обычных людей. Для них какая-нибудь смешное чувство, вроде любви или дружбы, превращается в ложный центр «я», вокруг которого начинает вращаться весь их мир – будь то наука, карьера, творчество, искусство, семья, пороки, добродетели, деньги или женщины.

Я интересовался всем. Ради новых ощущений, ради познания своего внутреннего «я», я был готов на любые авантюры. Несмотря на некоторую разницу в возрасте, мы все постигали вместе. Кроме алкоголя и наркотиков, перепробовали множество психотропных, специальных препаратов, – весьма осторожно, под «наблюдением» и руководством другого доброго приятеля и непременного участника пирушек – татарина-хирурга. Цель этих экспериментов: понять, как связаны между собой личность, эмоции, сознание, чувства, – в рамках того же самовоспитания-аутотренинга, тонких методов трансцендентальной медитации, которой я тогда был особенно увлечен.

На этой почве у нас разгорелась небольшая теоретическая дискуссия. Я возлагал на аутотренинг все надежды, предполагая, что «чувство» как таковое – и должно стать главным предметом всех исследований. Однако Аркадий Ильич считал «чувство» чем-то вроде возрастного недомогания. К чему весь аутотренинг, если чувство можно побороть, подчинить, скорректировать одной инъекцией или банальной таблеткой? Как правило, чувство лишь препятствует познанию, поэтому лучше всего с ним управляться решительно и эффективно, – любыми подходящими средствами. Я не соглашался. Я зарывался в проблемы психофизики, анализировал тонкие феномены измененного сознания. Новейшие компьютерные технологии открывали в этом смысле небывалые возможности.

Несмотря на все совместные и весьма интимные «мероприятия», мы все-таки не сделались такими приятелями, что называется, не разлей вода. Я всегда был ярко выраженный индивидуалист. Одиночество мне необходимо как воздух. Часто и довольно резко я вообще прерывал приятельство с Аркадием Ильичом. Причем последнего это нисколько не обижало и не огорчало. В такие моменты я погружался в свои внутренние проблем. Наше общение ограничивалось исключительно службой. Сам Аркадий Ильич был чрезвычайно занятым человеком. Кроме научной работы, море разного рода организационных хлопот. Выстраивание каких-то административных вертикалей и горизонталей, комбинаций и структур управления, огромное количество контактов. Тем не менее, он спокойно и внимательно следил за мной, как будто знал наперед, что его молодой подопечный никуда не денется, снова приблизится. И действительно, очумев от сидения за компьютером, где все было так неясно и зыбко, или выдохшись от любовных похождений, где все было еще более неясно и зыбко, я возвращался в его «объятия», с удовольствием окунаясь в прежние эксперименты.

Что же женщины?.. В конце концов они и правда стали для меня как бы все на одно лицо. В двадцать семь лет, успокаивая себя, как какой-нибудь истаскавшийся ходок, я уже философствовал о поисках истинного идеала, о стремлении подняться на какой-то высший уровень. Это похоже на рассуждения того, кто мечтает стяжать себе достаточное богатство. Кто-нибудь когда-нибудь останавливался на «достаточной сумме»?! Та же ловушка – идея о своей «женщине-половинке». Кто-нибудь когда-нибудь находил ее?

Как всегда, переводя все в шутку, доводя до абсурда, мы обсуждали эту странную и, похоже, безвыходную ситуацию с женщинами-подругами и женщинами-половинками. Теоретически, в крайнем случае, можно бы положить конец страданиям, решив вопрос радикально, – добровольно осуществить само-стерилизацию, целиком посвятив себя интеллектуальной жизни. К сожалению, медицинские технологии еще не достигли таких высот, чтобы, осуществляя эту процедуру, не нанести ущерба личности и интеллекту. Ищущий, думающий, перспективный мужчина превратится в разжиревшего, флегматичного кастрированного кота. Или еще хуже – оскопленный телесно, будет страдать психологически, еще в более сильной степени, – от «фантомного» эффекта. Даже в отсутствие означенного органа и всяких там гормонов, сознание работает в соответствии с теми же заложенными механизмами… Следовательно, единственный выход – пересоздать, заново сотворить человеческую душу. Вот единственная достойная цель. В какой-то момент я сам себе показался идеальным, бесстрастным инструментом для исследования жизни и мира. Человеком без чувств.

О женитьбе уже не помышлял.

И вдруг Аркадий Ильич «указал» на Наталью.

Однажды попросил об одолжении – поручил отправиться на квартиру к одному нужному человеку, лично передать некое сообщение. Этим человеком оказался Никита. При этом Аркадий Ильич туманно намекнул на какую-то мрачную тайну, якобы, гнетущую эту семью.

Я явился чрезвычайно удачно – как раз в обеденный час. Красавица Марго накрывала на стол, Наталья помогала, Никита находился в необычайно добродушном состоянии духа.

– Симпатичный молодой человек пришел по делу! – воскликнул он, когда я шепнул ему фразу, вроде пароля, которым меня снабдил Аркадий Ильич. – Нет уж, прежде отобедай с нами, а уж затем займемся делами.

Я, естественно, отказываться не стал. Обед прошел великолепно. Я неожиданно погрузился в чудесную атмосферу тепла и уюта. Все сделались невероятно счастливы и веселы. Словно в суп, вместо петрушки, покрошили индийскую коноплю. О какой-то «мрачной тайне, гнетущей эту семью», о которой говорил Аркадий Ильич, я и думать забыл. Но самое главное, я с изумлением смотрел на странную девушку, фактически девочку, которая, может быть, не такая красавица, как ее мать, но что-то в ней было такое, из-за чего я забыл на каком свете нахожусь. Это невозможно объяснить. А можно объяснить очень просто. Сумасшедшая любовь с первого взгляда. Вероятно, именно о подобных случаях и говорят: «ошарашило» или «вдарило». А ведь они тогда, кажется, и слова друг с другом не сказали.

За тем же обедом у меня как-то само собой, и довольно неловко, вырвалось, что я совершенно серьезно и официально готов рекомендоваться женихом. Все мило и счастливо рассмеялись. После обеда, еще более впавший в благодушие Никита, пригласил меня к себе в кабинет.

– Дела, дела! – усмехнулся он. Мне стоило немалого труда собраться с мыслями.

Я передал устное послание Аркадия Ильича. Известный ему человек напоминает об известных ему обязательствах и ждет ответа.

Странное дело: с Никиты в секунду слетело все благодушие. Побагровев, поднявшись из кресла, он трясущимися то ли от бешенства, то ли от страха губами потребовал, чтобы я немедленно покинул его дом.

Я вежливо попрощался со всеми и тут же ушел. Передавать Аркадию Ильичу Никита ничего не пожелал.

Начался наш роман… Какие сокровища я отыскал? Прежде всего – совершенный ум. Этого я никак не ожидал. И когда обнаружил его в Наталье, тогда совсем еще юной девушке, то был изумлен и потрясен. Такое понимание всего! Если она станет моей женой, мы прирастем к друг другу и сделаемся, как одна плоть… О, она-то мгновенно в меня влюбилась! Но проняло меня не это, а то, чего ей стоило сдерживать себя. Под этими нелепыми одежками – мохнатой шубой, вязаной шапочкой, шерстяными колготками, детскими кофтами – обнаружилась полностью сформировавшаяся женщина. О, ей не хотелось терять ни минуты жизни! Прошло каких-нибудь несколько дней, и уже было совершенно непонятно, кто кого соблазняет. Скорее всего, мы занимались этим наперегонки. Она словно кричала: я существую только для тебя! В этом невозможно было обмануться. Она словно призывала: ешь и пей меня, а я стану есть и пить тебя. Она не только этого хотела, – она действительно могла стать для него всем. И ему не хотелось терять ни минуты. Отдаться ему – эта девочка и мгновения не сомневалась. Впрочем, нет – девочкой она уже не была… Что там прошелестело о «гнетущей семейной тайне»?.. Я думал, что стоит мне еще раз увидеть этого слюнявого подонка-папашу, я действительно его убью. Но достаточно было одного ее взгляда, чтобы я раз и навсегда покорился неведомому прошлому Натальи.

Я забрал ее от родителей и, поженившись, мы стали жить вместе абсолютно новой и удивительной жизнью. Абсолютно счастливое и спокойное время. Медовый месяц. Всякие сомнительные разговоры с Аркадием Ильичом о женщинах я, конечно, мгновенно пресек, как неуместные. Сам Аркадий Ильич просто тихо радовался и гордился своей скромной ролью. Все завидовали, по-хорошему, говорили: очень красивая девушка. Да я и сам это знал. А, забеременев, она сделалась красивой невероятно. Весь свой богатый сексуальный опыт я мог смело сливать в канализацию. С ней не пригодилось ничего. Каждый день она заново открывала мне самого себя. Мы были так близки, как никто и никогда не может быть близок. Никаких комплексов, смущения. Полное доверие. Все, что ни делали, все было наполнено глупой чувственностью и мудрым смыслом. Все вместе. Когда в отношениях мужчины и женщины преодолены все запреты, барьеры, уничтожаются любые извращения и наступает благодать чистого природного секса. Никого и ничего иного нам и не требовалось. Ты когда-нибудь видел двух влюбленных обезьян в питомнике? Казалось, что домашними делами, так называемыми «грязными» хозяйственными, Наталья занималась с таким наслаждением, словно занималась любовью.

Одно слегка озадачило – я обнаружил, что на такой бешено чудесной, счастливой волне научное творчество, вообще интенсивный интеллектуальный поиск симптоматично притормозились. Не до генерирования идей. Аркадий Ильич как будто этого не заметил. В это время я был завален огромным количеством так сказать чисто рутинной, технической работы. К тому же, знал, что и Аркадию Ильичу не до того. Он как раз начал проворачивать какие-то коммерческо-политические комбинации, круто пошел на повышение, участвовал, руководил реорганизацией нескольких больших ведомств. На этот раз он не тянул за собой. Для этих дел у него хватало и других помощников. Мне же было поручено заниматься «компьютерами» и «самосовершенствованием».

Между прочим, именно в это время специально отпочковался некий небольшой, герметически обособленный отдел-филиал. Аркадий Ильич говорил: «это – исключительно для души!» И именно в этот момент произошло это его своеобразное «раздвоение». В филиале его знали, как Владимира Николаевича и только слышали, что есть такой Аркадий Ильич – какой-то другой высокопоставленный чиновник, курирующий всех и вся…

Я уже почти грустил, не понимая, что со мной происходит, почему так очевидно идейно-творчески тормознулся. Казалось, там, в глубине души, продолжала происходить та же странная работа, – словно в соответствии с заложенной в меня программой. Параллельно. Как будто я сам был компьютером. А Аркадий Ильич мягко шутил – ничего, все наладится, друг. Ему, якобы, хотелось совсем другого – чтобы со временем у нас, может быть, привился это милый человеческий обычай – дружить семьями.

– А, Макс? Почему бы и нет? Дела-дела, будь они неладны!.. А вот бы как-нибудь после, на досуге ходить к друг другу в гости, обмениваться впечатлениями, увлекаться разными общими хобби, заниматься живописью, слушать музыку, просто беседовать.

Об «оргиях времен загнивания римской империи», как и о «циничном познании высших смыслов», теперь не было и помина.

И тут почти одновременно – эти два удара судьбы: Наталья родила обреченного, смертельно больного ребенка, а затем погибла на пожаре Марго…

Вероятно, мы оба, и она, и я находились в глубоком шоке. Иначе как объяснить, что мы словно ничего не почувствовали. Одна мысль и решимость нас объединила: перенести все это стоически… Однако прошло совсем немного времени, и вся жизнь вокруг меня словно стала заполняться ужасом и мраком, до того осязаемым и материальным, как будто меня закупорили в резервуаре, заполняемым черным, густым мазутом.

Внутренне, то есть всей душой, я восхищался самоотверженностью Натальи. Но в то же время со всей ясностью и убежденностью сознавал нечто прямо противоположное – нам, конечно, следовало отказаться от обреченного младенца, это выше человеческих сил. Моих, по крайней мере. Вообще, такие случаи – сугубое дело медицины… Но нет, ей-то ни словом ни намеком не выдавал этих мыслей. Они мне и самому были гнусны. Что чувствовала Наталья мне, конечно, не дано понять. Она была невероятно нежна, но при этом невероятно грустна. А как иначе? Стараясь оставаться желанной, как будто радовалась, если мне приходилось задержаться на работе, или под какими-то предлогами выманивала, выталкивала меня из дома, где я должен был наблюдать ее бесконечные медицинские манипуляции с больным ребенком. Но ни разу не видел ее слез. Я расценил этот так: она словно говорила, что ей было бы вдвойне тяжелее, если бы это бремя придавило и меня. Да разве я и так уже не был придавлен?!

Я пытался сосредоточиться. Преодолеть спад. Это удалось. Стало быть, Аркадий Ильич действительно научил меня кое-чему. Я говорил себе, что способен достичь всего. Хотя бы для этого и пришлось разрушить очередные иллюзии. Чувство – и, правда, главный враг. Я сделал кое-какие теоретические наброски к новому компьютерному проекту.

Казалось, не могло быть ничего глупее и нелепее, если бы в этих обстоятельствах вдруг начать изливать Наталье душу, рассказывать, объяснять о том, что подчерпнул из книг, об удивительном виртуальном мире, о существовании которого еще недавно никто не подозревал.

Однажды я обнаружил себя на одном из «мероприятий». Между прочим Аркадий Ильич отсутствовал. А мне как нарочно до зарезу хотелось потолковать с ним. Тут мне попалась эта девушка – Луиза. Иногда казалось, что она как две капли воды похожа на Наталью. С одной принципиальной разницей – в ней не было и следа грусти или отчаяния. Однако и у нее обнаружился удивительный ум, похожий на мужской. Мы отлично потолковали «о том, о сем». Луиза абсолютно ни на что не претендовала. Просто была порочна, просто желала отдаться. И отдалась с такой страстью и до того меня опустошила, что, уходя от нее, а затем, мчась на машине домой, я чувствовал себя так, словно летел наперегонки с луной по ночном небу – над всем миром. Я был настолько пуст чувствами, что эта пустота как бы чуть-чуть позванивала изнутри. Мне пришло в голову, что это и есть идеальное состояние, наилучшее для трансцендентальной медитации.

Мы с Луизой стали постоянными любовниками. Своего рода друзьями-коллегами. Ее также интересовали компьютерные технологии, она с жадностью слушала, и у нее самой имели огромные амбиции в области виртуального искусства. В прочее я не вникал. Кроме того, Луизой дело не ограничилось. Появились и другие, без счета. Луиза нисколько не ревновала. Ее конечной и заветной целью был Владимир Николаевич.

Оставаясь с Натальей, я мог беспрепятственно вести двойную, тройную, любой «кратности» жизнь. Она ничего не замечала. Но все тяжелей становилось появляться дома. Я органически презирал ложь. Именно органически, а не, скажем, с точки зрения нравственных принципов. Но лгать мог. И объясняться, а тем более, признаваться в своих изменах тем более бы не стал. Поэтому появлялся дома все реже и реже. Да и то, чтобы только привезти денег. Их я передавал регулярно, вполне щедро. Наталья брала не задумываясь и благодарила. То есть материально ни она, ни ребенок ни в чем не нуждались. О чем с ней говорить, я вообще не знал. Между тем, несмотря на все ее усилия, ребенку становилось все хуже. Теперь она без конца пропадала с ним по дорогим клиникам, которые, между прочим, организовывал Аркадий Ильич. Таким образом, мы встречались лишь изредка, и близости между ними не было ни разу. Причем дело было не в ней, а во мне.

В отличие, наверное, от большинства изменяющих мужей, мне не приходилось выкручиваться, напрягаться, лгать. Но творилось странное. Сначала я думал, что у меня что-то не порядке с мозгами и нужно обратиться к врачу. Приезжая домой, я рассеянно ходил по пустой квартире (к тому времени у нас появилась своя квартира), словно вспоминая, зачем приехал. Потом вспоминал: приехал повидаться с женой, справиться о здоровье ребенка. Все было на месте. Постель была застелена свежим бельем. Рубашки выглажены, носки выстираны, обувь вычищена. В зависимости от времени суток на кухне дожидался завтрак, обед или ужин. Лишь одно странное совпадение: как нарочно, ни ее, ни ребенка не оказывалось дома. Как будто, едва я входил в квартиру, они становились невидимыми или исчезали в каком-то другом пространстве.

А может быть, это я вдруг приобрел некие сверхъестественные качества? Нейтрализовав в себе любые чувства, я мог влиять фантастическим образом и на окружавший мир: стирались некие чувства и – оказывалась стертой (буквально) соответствующая часть реальности…

Не скажу, что это ужасно радовало меня. То есть то, что я никак не заставал Наталью дома. Однако, облегченно вздохнув, присаживался за стол, набрасывал ей ласковую, бодрую, шутливую записку, оставлял денег и – уходил. Почти не сомневался, что стоит шагнуть за порог, как в пространстве произойдет этот фантастический сдвиг, и Наталья с больным ребенком сразу появится там, дома. Стоило вернуться проверить… Но, естественно, не возвращался. Было куда пойти.

В конце концов каждый мыслящий человек развлекает себя конструированием той или иной личной философии. Бог с ними – материализмами-идеализмами, хотя я все-таки склонялся к убеждению, в котором просматривался именно крайний идеализм-солипсизм: мир существует, пока существую «я». И в самом деле: ни ситуации, ни люди никогда не существуют отдельно от моего «я». Наоборот: они, скорее, его следствие. И это не абстрактное рассуждение, а вполне конкретный и практический опыт. Реальность, в которой действует почти магический закон. Люди реагируют на нас в соответствии с тем нашим образом, в котором мы им являемся. И в этом смысле именно наше «я» – всегда причина происходящего.

Как часто я наблюдал ситуацию как бы со стороны. Затем входил – и как необычно все сразу менялось! Поэтому так очевидно: нельзя познать мир, не познав самого себя… Возможно, я просто чувствовал себя так, как чувствует себя человек, который борется с самим собой. Мне не нравилось ни то, что я говорил, ни то, что я делал. Странно, я был полон решимости поступать так, как хочу. Ничто не мешало. Но в результате почти всегда поступал не так, как хотел. Как будто тот «внутренний» человек всегда знал лучше, что я «внешний». Я отчаянно старался быть таким, каким видел себя со стороны, накачивал себя «своим», чтобы избавиться от «чужого». Стремился стать настоящим…

Потом случилось то, что можно было предсказать, не будучи проницательным предсказателем: ребенок умер, и был похоронен. А я даже ничего не знал. В это время находился где-то в «параллельном» пространстве. Или сам момент, сами похороны тоже оказались «стерты»?..