Читать книгу "Последний русский. Роман"

Как бы там ни было, это странное супружество разлетелось вдребезги.

– Говорят, Марго сама не вышла из огня. Хотя и могла… – собравшись с духом, напомнил я о том, что так поразило меня еще в детстве.

Наталья ответила спокойно и просто, хотя и с беспредельной печалью:

– Гордость. Отчаяние. Незадолго до пожара, кто-то наговорил ей каких-то кошмарных гадостей. Обо мне. О Никите…

Я был готов провалиться сквозь землю.

А она продолжала:

– Я сама во всем виновата. Нехорошая. Глупая. Наверное, это расплата за грехи. Не только за то, что спала в папиной с мамой постели. Нагрешила еще в детстве, когда так нелепо воображала папочку собственным мужем.

– Какая чепуха! Мало ли, что приходит в голову ребенку. Ты сама говорила. В любом учебнике можно прочесть… – со всем пылом бросился разубеждать ее я.

– Успокойся, – остановила меня Наталья. – Ты ведь не хочешь меня расстроить? Это в учебниках чепуха. Больше ничего не говори!

Я пристыжено умолк. А ей больше нечего было мне рассказывать.

До самого конца августа не выпало ни единого дождика, становилось засушливо и дымно.

Однажды, лежа после вечернего чаепития у себя на «мансарде», я долго не мог заснуть. Я лежал перед своим закрытым «окошком», за которым спала Наталья, укрытая лишь тонкой простынкой, а, может быть, и вовсе нагая. Меня изумляло ее теперешнее спокойствие и безмятежность. Я вполне мог пойти и прилечь рядом с ней. Мог бы заняться с ней любовью.

Но… не двигался с места. Не из-за недостатка решимости, конечно. А потому что это выглядело неправдоподобно даже в моем воображении.

Если бы я вошел к ней (дверь она никогда не запирала), она бы и не проснулась. Можно было бы лежать рядом с ней тихо-тихо, не шевелясь, слушая ее дыхание, приблизив глаза к ее глазам. А если бы проснулась?.. Я был уверен, что не стала бы гнать прочь. Но сделала бы хоть одно движение навстречу?.. А если бы протянула ко мне руку?.. На что это было бы похоже? Разве что на картинку в духе наивных порнографических историй о том, как опытная женщина занимается обучением-соблазнением неопытного мальчика.

Неправдоподобным казалось и то, что можно прийти к ней именно сейчас. Лечь с ней. Сказать что-то. Она ответит что-то. Я сделаю что-то. Она сделает что-то. И так далее. Я легко мог представить нас уже в объятиях друг друга. Но не мог вообразить себе, как практически подойти, как приблизиться к этой блаженной точке. К этой точке должен был вести какой-то определенный путь.

Я пытался рассуждать логически. А что если вычислить этот путь, двигаясь последовательно в обратном направлении? Как это делают шахматисты, реконструируя ход шахматной партии, исходя из определенной позиции в каком-нибудь шахматном этюде. От воображаемых объятий с Натальей – к моему фактическому одиночеству у себя на «мансарде». На первый взгляд элементарно. Нужно лишь безошибочно, с математической точностью просчитать ходы в обратную сторону от данной позиции к началу партии. Но это просто только на первый взгляд. В действительности реконструкция возможна лишь на незначительной глубине – в три, четыре, максимум в пять ходов. Если идти дальше, ситуация усложняется до невообразимости. Не говоря уж о том, в реальной партии каждый опрометчивый или нелепый ход, сделанный против «теории», вообще исключает возможность логического анализа.

А что такое шахматная абракадабра по сравнению с жизнью? Примитивная арифметическая задача!

Отлично представляя себя в постели с Натальей, я все еще не знал, как к этому подступиться на практике. Все наши разговоры, весь наш «медовый месяц» ничего не упростили. Только еще больше все запутали.

С другой стороны, если рассматривать ситуацию в смысле местоположения в пространстве и времени, то мое реальное одиночество у себя в «коробке» и воображаемая близость с Натальей было практически одним и тем же! Как в пространстве, так и во времени, перемещение из одной «точки» в другую занимало ничтожно малый путь. Настолько малый, что все словно происходило в какой-то единой, общей реальности. Более того, практически не требовалось приложения физической силы или энергии. Все, что было нужно, – лишь собственное желание.

Но я уже формулировал нечто подобное!.. Не существовало по отдельности ни внутреннего пространства, ни внешнего. И то, и другое – части одной реальности.

«Новая реальность»! Красивое словосочетание, которое без конца твердили Всеволод, троица Свирнин-Кукарин-Черносвитов. А также интеллектуальная Луиза. Наталье нравилось называть это «царством Божьим». Вряд ли они понимали, что это означает на самом деле. В этих простых словах была заключена великая тайна.

Что такое новая реальность? Каким выглядит мир после «входа»? Как мы вообще это поймем и почувствуем? На первый взгляд, тот же самый мир, в котором находятся и все остальные… Тот, да не тот!

Нечто подобное могли ощущать прорицатели и предсказатели. И, конечно, премудрые старцы-монахи. Они «провидели» мир насквозь, уверяя, что подобное зрение-вера не достигается ни молитвами, ни постами. Ни занятиями-тренировками. Это даже не награда за праведную жизнь. Но исключительно Божий дар – произвольный необъяснимый, непостижимый…

В такие чудесные моменты прозрений человек, на которого снизошло это знание, должно быть, похож на блаженного идиота, сидящего в своем углу с улыбкой на губах, с сияющим взглядом, устремленным в космос, в беспредельном экстазе, наподобие наркотического транса. Но моменты просветления не длятся бесконечно. Иначе бы просветленный так все время и сидел в своем углу.

Было в этом и нечто печально-суровое. Говорят еще, абсолютная истина, по большей части, открывается ищущим ее, лишь незадолго перед смертью… Ведь трудно представить, чтобы человек мог жить с таким знанием. Я этого добивался? Мне казалось, я-то смогу…

Экстаз иссякает, и на разум опускается затмение. И снова человек обречен бродить в потемках. В поисках Истины и Слова. Вроде тех черных монахов, нелепых и неправдоподобных для современного города, которые, якобы, бродили вокруг нашего дома, чего-то высматривали-выискивали, распевая псалмы. А мы, дети, прицельно кидали в них с крыши мелкими голубиными яйцами. Монахи разбегались, но наверняка воспринимали эти испытания с блаженной радостью и кротостью. Не все же сидеть в пещере, наслаждаться собственным совершенством. Надо еще и благие вести в мир нести, о ближнем позаботиться, поупражняться в самопожертвовании. Если бы я тех монахов встретил снова, я бы знал, о чем их спросить!..

Я не мог заснуть по одной простой причине. Маялся, горел, томился желанием.

Какой-то популярный психолог, голубоватый на вид (почему-то они все на вид педы), советовал подросткам излечиваться от любовного помешательства и напряжения, – не усиленным онанизмом, нет, – но выискиванием в объекте своего вожделения изъянов, гадостей, мерзостей. Мол, зелен виноград. Оплевывать недостижимый идеал. Чтобы тот, в свою очередь, не превратил твою жизнь в пытку. Скорее уж позеленеет глупая лиса, чем спелый виноград. Бедный психолог как будто ничего не знал о силе чудодейственной любовной энергии, которая способна превратить любую гадость в предел мечтаний.

Допустим, явился бы какой-нибудь злой колдун и превратил Наталью в нечто омерзительное. В уродину, покрытую лишаями и струпьями, вымазанную калом пополам с мочой, в старую вонючую волчицу, из пасти которой течет тягучая желтая слюна, в медленно и сладко гниющий труп, который крысы растаскивают на куски, выдирая червивые глаза, черные язык и кишки… Разве это что-то изменило бы? Все мерзкое мгновенно отлетит. Испарится без остатка. Главное, быть с ней – с Натальей! Все, в чем только было ее имя, ее след или хотя бы тень, превращалось в желание!..

Я вдруг понял, что уже миновал «вход».

Каким был раньше, я не то чтобы не помнил, но мне это казалось совершенно не заслуживающим внимания. Я не заметил, как и когда это произошло. Но прекрасно все понимал. Я сосредоточился на своих чувствах и мыслях. Они были вполне обыденными. Моя голова была ясной, как никогда. По крайней мере, никакого экстаза.

Что же позволило мне «войти»? Как я оказался внутри на этот раз? В чем заключалась технология «входа»?

Я не пользовался никакими специальными приемами. В отличие от других моих попыток проникнуть в новую реальность, я оказался в ней, не пытаясь в нее попасть. Значит, это дается как дар? И неважно, заслуживаешь ты этого или нет. Готов или не готов.

Это был тот самый «щелчок» – необъяснимый и произвольный. Как прилив чувства или спонтанная мысль. Неуловимый поворот – и ты уже в другом мире. Как в той сказке, когда человек просто вышел за околицу и вдруг – оказался в другой реальности.

На самом деле вообще не существовало никакого «входа». Не было никаких «вовне» или «внутри». Все происходило не так, как в прошлый раз. Не в полусне. И это особенно впечатляло. Естественность и однозначность происходящего.

Я лишь обратил внимание на необычайную открытость моего сознания любым фантазиям. Что-то вроде потока «свободных ассоциаций». Сопротивляться мыслям только на том основании, что некоторые из них производят впечатление чего-то чуждого, было не глупо. Мысли часть реальности. Они – как космический ветер, насквозь пронизывающий вселенную. Именно эти ничем не сдерживаемые фантазии очерчивали контуры новой реальности.

Я мог, словно камень, брошенный в бездонный колодец, лететь в направлении любой истины. Глубже, глубже – в непомерно темные области. Я мог проследить до конца любые цепочки причин и следствий. Я не делал этого только потому, что прекрасно сознавал, что возвращаться обратно пришлось бы слишком долго. Более того, подозревал, что существует некая точка-не-возврата. Когда-нибудь я попытаюсь это выяснить.

Я также понял с ослепительной ясностью и другое. Нет никакого смысла пытаться докопаться до всех причин. Первопричина тоже потребует своего объяснения. Не говоря уж о том, какими сложными путями одна мысль перетекает в следующую, одно чувство рождает другое. В конечном счете, то, что мы почувствуем в этот момент, и есть то, на чем покоится первопричина.

Но как объяснишь само чувство?! Откуда оно береться? Что это такое? Его можно лишь переживать. Но постичь его природу невозможно. Оно – единственное, что улавливает все, но само не может быть уловлено ничем. Можно регистрировать какие-то там электро-магнитные импульсы и химические реакции. Но это будут всего лишь импульсы и реакции, а не само чувство.

Как странно! Мы растворены в своих ощущениях без остатка. И, в то же время, способны наблюдать себя со стороны. Может быть, чувство и есть наше собственное «я»? Или, по крайней мере, мы находимся целиком в его власти и стихийном произволе. Переживаем его, а уж потом подыскиваем объяснения, которые кажутся подходящими. Пожалуй, оно подобно Богу. То есть попадает под определение единственной и непостижимой Истины. Лучшего сравнения не подобрать. А может быть, оно и есть Бог?

А что остается, когда обнаруживаешь себя перед лицом Бога? Только молиться… Но откуда тогда это мое высокомерие, эта уверенность в собственной исключительности? Откуда это парадоксальное ощущение самостоятельности, личной свободы? Говорят же, что и перед Богом, несмотря на свою абсолютную беспомощность, человек все-таки наделен свободной волей! Причем Им же самим. Или это только иллюзия?..

Что за невероятные мысли!

Что ж, пока меня не выбросило в прежнюю реальность, я поспешил продолжить исследования. Прежде всего произвести сопоставления с той «картой местности», которую набросал после прошлого посещения.

Наш дом все разрастался. Как будто его строительство вообще не заканчивалось. И в самом деле, старожили вспоминали, что возводился он чрезвычайно долго, в несколько этапов. Подобно средневековому собору. Неторопливо, ярус за ярусом, сначала одно крыло, потом другое, несмотря на то, что уже был заселен. В процессе строительства несколько раз менялся архитектурный проект. Соответственно, видоизменялся фасад. С крыши до сих пор не исчезали лебедки, подъемники, различные приспособления. Как будто на обширнейшей крыше еще собирались выстроить целый город. Здесь выросли башни и пентхаусы – с паутиной кабелей, разнокалиберными тарелками-антеннами.

Луиза, кстати, уверяла, что центральная надстройка-«мавзолей» будет специально переоборудована для ее супермастерской. Там предполагалось устроить что-то вроде святилища абсолютного искусства, мирового алтаря и центра глобальной компьютерной сети, нити от которого простерлись бы во все концы света. Я тут же вообразил себе, как за толстыми стенами «мавзолея» сидит за своим компьютером вундеркинд Сильвестр, перелистывая удивительные картинки, на которых изображены все подробности предстоящего нам путешествия.

Я снова оказался на 12-м. Там собралась вся наша компания. Как будто и не расходились. Герман протягивал гитару, предлагая вспомнить былые упражнения, попробовать что-нибудь исполнить. Ничуть не смущаясь, я взял гитару, провел по струнам. Как славно! Собственно, я прекрасно знал, что сейчас все должно получаться само собой. Как это обычно и бывает в сновидении. Я действительно запел, вдохновившись примером недавних импровизаций Павлуши. Текст сочинялся сходу:

Солнце садится смотрю на запад

небо залито красным

над горизонтом кошачьи хвосты

похолодает завтра

Небо погаснет черным зевком

ночь упадет на землю

я закрою глаза и усну

попытаюсь по крайней мере

Сон войдет бесплотный как дым

сквозь болтовню в ушах я услышу

твой ласковый голос и увижу

твой призрачный образ

Сердце забьется быстрее

ум не в силах раскрыть обман…

Ванда шепнула:

– Это ты, конечно, о ней, о ней написал… О своей бедной мамочке!

Это показалось мне странным. Когда я пел, мне представлялось, что эти стихи, конечно, о Наталье. Но теперь я и сам не знал, как на самом деле…

– Ну вот, а уверял, не пишешь стихов… – усмехнулся Всеволод. – Я же говорил, что состояние творчества, как водоворот, захватывает всех… Сплошные поэты вокруг! Куда ни плюнь – попадешь в поэта!

Мне и самому было удивительно, что так получилось.

– О, ты еще не знаешь, на что он способен! – радуясь за меня, крикнул Павлуша Всеволоду.

На этот раз у меня не было намерения задерживаться в компании. Я вышел из квартиры и вызвал лифт. Двери расщелкнулись, и я вошел. Но это был не совсем тот лифт, к которому я привык. Это был особый лифт и особой конструкции. На нем можно было нестись сквозь весь дом, перемещаясь не только вверх-вниз, но еще и по горизонтали, из одного крыла дома в другое. Это было чрезвычайно удобно. Однако казалось, что запомнить маршруты его перемещений внутри дома невозможно.

Красующаяся на стене кабины яркая цветная схема, похожая на схему детского лабиринта или станций метро, не намного упрощала дело. Линии явно не были проложены по принципу кратчайшего расстояния между двумя точками. К тому же, в одну и ту же точку можно было попасть совершенно разными путями. Некоторые загадочные ответвления вообще не были нанесены. Можно было лишь весьма приблизительно представить, где окажешься, если нажмешь ту или иную кнопку, рядом с которыми, вместо номеров, были помещены значки, вроде пиктограмм. Элементарные цветные картинки – «барабан и скрещенные палочки», «парусный кораблик», «румяное яблочко» и т. д.

Я оказался на одном из чудесных нижних этажей.

Две или три громадные квартиры были объединены в одно необыкновенное помещение. Шикарный, в каком-то тяжелом ампир-имперском стиле ресторан. Сплошь малиновый бархат, атлас с золотым шитьем. Перегородки и кабинеты, диваны и кресла, столы и столики в ошеломляюще белых скатертях. Окна казались необычно большими. За ними шелестели густые кроны тополей, виднелась набережная Москва-реки. Не сюда ли я планировал пригласить Наталью?..

Кажется, именно в это заведение, точнее, в одну из подсобных комнаток, мы с Павлушей однажды проникли, когда путешествовали по вентиляционным ходам. Мы вылезли из отверстия под потолком и оказались на высоких стеллажах, уставленных посудой и кастрюлями. Это было сказочное место – миниатюрный кондитерский цех, где фантастически вкусно пахло всякими сладостями и печеньем. На столе красовались огромные торты, видимо, приготовленные на вечер и оставленные пропитываться кремами и сиропами. Нигде ни души. И пронзительно тихо. Переглянувшись, мы соскочили вниз и, не сговариваясь, принялись расхищать это великолепие, отправляя в рот с корнем выдранные кремовые и шоколадные розочки, разноцветные цукаты, фруктовые и ягодные украшения. Бесчинствовали до тех пор, пока вдруг не услышали, как где-то громко хлопнула дверь. Затопали, приближаясь, тяжелые шаги. Словно две матерые крысы, мы ринулись обратно в свою дыру. Я влез первым, сразу проскользнул в вентиляционный канал. Павлуша же, видимо, сильно объевшись, застрял. Я посветил на него карманным фонариком. Он хрипел, протягивая ко мне руки. Его лицо исказилось от ужаса, как бы распухло. Глаза полезли из орбит. Можно было подумать, что его уже режут или поджаривают сзади. Схватив друга за руки, я, что было сил, рванул его к себе. Не то отрыгнув, не то пукнув, он благополучно проскользнул вперед. И остался цел и невредим. В мгновение ока мы исчезли в глубине темных шахт. От страха наши зубы выбивали дробь, а мы зашлись от хохота, вообразив себе, в какое недоумение и бешенство пришел повар, обнаружив учиненное нами мародерство. Бог знает почему, мы представляли его эдаким злым и толстым уродом, и вполне этого заслужившего. Ему, дураку, наверное и в голову бы не пришло, что это были вовсе не крысы, а два бессовестных мальчика, случайно оказавшихся в его владениях. Если бы он захватил нас на месте преступления, то непременно разрубил на части или живьем сварил в большом котле. Это вполне могло произойти, так как мы вознамерились предпринять вторую экспедицию. К счастью, отступая впопыхах по сложным переплетениям вентиляции в первый раз, мы потеряли ориентацию и выбрались наружу лишь на другом конце дома. И впоследствии никак не могли отыскать путь в сладкий кондитерский рай.

Помнится, мы с Павлушей с малолетства обожали проникать в такого рода заброшенные помещения, рыская в поисках чего-нибудь ценного. Иногда приходилось перебираться или перепрыгивать через какой-нибудь проваленный лестничный пролет с риском свернуть шею. Путешествуя по дому, можно было оказаться совершенно в иных в закоулках – до того мрачных и грязных, забитых хламом и мусором, что не верилось, что где-то существует другой светлый и чистый мир. Чтобы не было так страшно, чтобы подбодрить друг друга, вооружившись палкой или стальным прутом, или просто в порыве вандализма, мы принимались крушить на своем пути все, что попадалось под руку: били стекла, сбивали розетки и выключатели. Прекрасная возможность разрядиться.

Как-то раз мы обнаружили ход в заколоченное здание старой школы, где до перехода в новую, проучились несколько ненавистных лет. Невероятный случай! Ощущение было до того странным, словно все происходило во сне. Не хватало лишь призраков учителей и директора. Коридоры и кабинеты уже изрядно загажены и захламлены, но, как ни удивительно, многое осталось без изменения. В директорском кабинете на полу грудой были свалены старые учительские журналы, где мы могли отыскать собственные фамилии, а в кабинете химии в стеклянных шкафах поблескивали банки с реактивами и специальная посуда. Вот уж отвели душу и насладились! Разносили в дребезги банки, склянки, пробирки, переворачивали шкафы и старые столы, вкладывая в это всю ненависть и ярость, ликуя от абсолютной безнаказанности. Это вам не коврик перед квартирой директора намазать дерьмом. Кому еще удавалось таким непосредственным и радикальным способом отомстить идиотской школьной тирании!..

Однажды, чем-то увлекшись, я споткнулся и упал вперед на ладони. А поднявшись, с изумлением обнаружив, что на моей ладони, проткнутой гвоздем, висит штакетина. Я был настолько удивлен, что Павлуша, сначала перепугавшись не меньше моего, взглянул на мою вытянувшуюся физиономию, и, вместо того, чтобы посочувствовать, расхохотался. Я же просто вырвал гвоздь из ладони. Последствий не было никаких. Зато теперь я был уверен, что знал, что испытывает тот, кого распинают, и ужасно этим гордился.

В другой раз мы громили старый холодильный агрегат. Вдруг из лопнувшей трубы бухнула струя жидкого аммиака. Прямо мне в лицо. Я отскочил, не в силах вздохнуть, задыхаясь от едкого газа. И – ослепший. Перед глазами лишь сверкали огромные оранжевые дуги. Помню, как, усевшись на пол, пробормотал: «Доигрался! Теперь я слепой!..» К счастью, тогда все обошлось. Зрение восстановилось минут через тридцать-сорок. Зато хорошо запомнил то зловещие ощущение. Будто сама Судьба и Смерть дыхнули в лицо…

Коридоры естественным образом переходили в тесные переулки, переулки в улицы, улицы в просторные проспекты, проспекты в огромные пространства. Весь мир как бы оказался замкнутым внутри дома… Что же тогда существовало вне?

Природа была рядом. Прямо за домом гранит и мрамор набережной заканчивались. Берег Москва-реки был отсыпан обыкновенным щебнем, а за мостом открывался вид на обширные овраги, среди которых уместилось синее капустное поле, бурые картофельные грядки, синие дымы костров и целая колония сереньких драных одноэтажных хибарок со своими путаными улицами и переулками.

Нет, это не было сновидением. Но это, конечно, не могло считаться явью. Точной копией этого мира было мое собственное тело. Если вытянуть руки, то кончики пальцев удалены в бесконечность, словно иные галактики. Вот, что это было.

Попутешествовав по дому, я возвратился в нашу квартиру, бесшумно прошел по коридору. Дверь в комнату Натальи была распахнута. И комната была пуста. Я подошел к нашей комнате, взялся за ручку двери, чтобы войти внутрь…

На самом деле находился внутри себя самого. Я лишь выглядывал из своих собственных глаз, чтобы сравнить эти две реальности.

Я едва не открыл дверь, вернее, чуть-чуть приоткрыл ее, но не вошел. Это было то самое – неизвестно откуда взявшееся предчувствие. Даже если его можно было как-то просчитать и объяснить, то в этот момент это не имело никакого значения. Я понял, что там – в моей «мансарде» – меня дожидалась Наталья.

Она дожидалась меня в моей же постели. Нагая и дрожащая от возбуждения. Обоняя запахи моего белья. Точно также, как однажды я сам дожидался ее в ее собственной постели. И, пожалуй, как и я, она, скорее всего, заснула, не выдержав этого напряженного ожидания.

Я рассмотрел в полумраке ее согнутые в коленях ноги, почувствовал ее дыхание. Я недоверчиво улыбнулся и в то же время смущенно попятился назад. Что за дикая фантазия? Почему она решилась на это? Я понятия не имел. Но она была у меня.

Что же это такое! Я мог входить в чудесную новую реальность, мог проникать в самые странные закоулки, узнавать о самых необычайных вещах. Но это не значило, что я также обрел и дар читать в чужой душе.

Оставалось лишь войти в «мансарду». Чтобы оказаться с ней вдвоем в этом изумительно тесном и жарком пространстве. Просто обнять ее в темноте. Почувствовать ее объятия. Раздвинуть ее колени своими коленями…

Однако и теперь это выглядело до нелепости неправдоподобным! Поэтому я не мог заставить себя войти. Осторожно и плотно прикрыв дверь, точно так же, как однажды и сама Наталья, когда застала меня в своей постели, бросился вон из квартиры, пока она не проснулась и не увидела, что я застал ее у себя в постели.

Я спускался по лестнице пролет за пролетом. Окна были распахнуты. Не сон и не бред. Я остановился у одного из них, чтобы немножко проветриться. Но душная ночь в конце лета не могла освежить. В отличие от прошлого «входа», за окном не было никакой зимы. Никакого достоверно снега, который можно было загрести рукой, стиснуть, чтобы потекла бы настоящая ледяная вода…

Я усмехнулся. Мне пришло в голову совершенно другое. Если бы я рассказал обо всем Павлуше, он, пожалуй, назвал бы меня балдой. Вряд ли его убедили бы мои доводы насчет «неправдоподобности» ситуации и тому подобного. Если обращать внимание на такие пустяки, все хозяйство, пожалуй, нужно сразу завязать в узел. Я упустил «самый тот момент». Отступил, когда она сама пришла. Когда ждала меня в моей же постели. Я почти слышал его простодушное: «Как?! Ты ее до сих пор не..?»

Я выглянул из окна. Двор пересекали ослепительные лучи прожекторов. Трещали отбойные молотки. Прямо под домом возникла траншея. Точнее, котлован. Его рыли вручную. Вроде стройбатовцы. На дне вяло двигались и худосочные фигурки. Присмотревшись, можно было хорошо разглядеть, что у бедолаг руки обмотаны ремнями. Видимо, мозоли на ладонях уже ссажены до крови. Ладони обмотаны ремнями, чтобы еще можно было держать лопаты и ломы. Что там происходило? Что они копали-рыли ночью, в свете прожекторов, да еще под надзором бритоголовых сержантов? Судя по тому, что стройка, а заодно и весь наш дом, были огорожены высоким забором, да еще с колючей проволокой, можно было предположить, что велись какие-то секретные работы. Более того, арки, ведущие на набережную, были наглухо перекрыты дощатыми щитами в несколько метров высотой.

Одна из фигурок на дне котлована чрезвычайно напомнила мне Павлушу. Наверняка нельзя было сказать. Чересчур запыленное, чумазое лицо. Да и как Павлуша мог оказаться в этой яме? Почему нет? Там вполне могли оказаться мальчики, вроде него и меня.

Вдруг тарахтение транспортеров смолкло, словно вырубили электропитание. Но прожектора-то светили. Послышался глухой хлопок, потом еще один – и котлован стало заволакивать неестественно голубое и густое облако, как от дымовых шашек. Потом раздались один за другим сразу несколько сильных хлопков, похожих на хлопки взрывпакетов, и бойцы-стройбатовцы забегали в дыму и взрывах, словно всполошившиеся насекомые. Я наблюдал совершенно спокойно, как будто заранее знал, что не происходит ничего серьезного. Бойцы, побросав лопаты, выбегали из строительных вагончиков с автоматами в руках, занимали круговую оборону по периметру котлована, используя в качестве укрытий бетонные блоки, громадные катушки кабелей, мусорные контейнеры. Бритоголовые сержанты, матерясь, раздавали пинки направо и налево. Волноваться действительно не было никакого повода. Это была всего лишь всего учебная тревога.

Наблюдая сверху эту странную картину, я не мог не вспомнить, как в детстве мы с Павлушей играли в войну, поджигая, держа на весу выброшенные пластмассовые игрушки. Пластмасса горела медленно, но, плавясь, сыпалась вниз стремительными, охваченными голубоватым пламенем каплями, которые к тому же издавали в полете характерный пронзительный звук, похожий на рев реактивных снарядов. Шлепаясь на землю, расплавленная пластмасса с резкими хлопками расплескивалась в стороны, взрываясь, как настоящие ракеты или напалмовые авиабомбы, и уничтожая живую силу противника – жуков, гусениц, муравьев. Подобные примитивно жестокие игры были до того увлекательны, что даже сейчас их нельзя сравнить ни с какими компьютерами. Жалеть же насекомых нам и в голову не приходило. У Павлуши умер отец, а у меня под ножи хирургов легла мама.

Затем, видимо, прозвучал отбой учебной тревоги, и строительные работы под жесткими лучами прожекторов вновь продолжились.

В кирпичной кладке фундамета виднелся обширный провал. То, что там происходило, напоминало разворошенный муравейник, где между слипшимися муравьинными яичками, суетятся муравьи-работники. В глубине виднелись сложные внутренние коммуникации, вроде пусковых ракетных шахт. Пестрели разноцветные пластиковые кабели. Целые кассеты пеналов, ограненных наподобие гробов, но окрашенные в защитный пятнистый цвет, вполне могли содержать ракеты.

Судя по всему, в котловане произошел небольшой оползень. Потом и другой. Котлован, казалось, размывается, расширяется на глазах. Снова затарахтели насосы, яростно откачивая из глубины воду. Такая яма под домом – в высшей степени опасное дело. Того гляди, дом, причем, весь целиком, да еще, может быть, с куском набережной, деревьями во дворе, медленно, но неотвратимо начнет сползать прямо в Москва-реку…

Я взглянул в другую сторону. Возле центрального подъезда на пятачке, освещенном ярким фонарем, толпился встревоженный народ. На специальном стенде для информации висел изрядно подмоченный дождем плакатик. Конечно, я не мог знать, какая информация содержалась в этом объявлении, но почти был уверен, что плакатик призывал жителей дома собраться в домовом «Красном уголке».

Прочитав объявление, народ спешил вниз по лестнице – набиться в подвал, в каморку, где и располагался «Красный уголок». Там горячо обсуждалось плачевное, катастрофическое состояние дома в связи с масштабными земляными работами во дворе. В самых мрачных, подвальных этажах, куда мы забирались в детстве поиграть, царила жуткая разруха, чернота, скапливалась вода. Там копошились и ползали с фонарями какие-то хищного вида «диггеры» с махновским акцентом и в шахтерских шлемах. Говорили, что в грунте фундаменте наметились зловещие трещины, которые могли привести к оползню. Часть дома грозила элементарно съехать в Москва-реку. Жильцы ощущали себя «пизанцами», обитавшими в «съезжающем» здании, паниковали, а наиболее активные образовали своего рода Комитет общественного спасения.

По слухам, инициатором раскопок был филиал влиятельного и, якобы, стратегического учреждения. Жильцы шептались: филиал нагло заграбастал здание вместе с нами! Забавно, что на этот раз на собрании в качестве представителя администрации филиала выступал, отвечал на вопросы жильцов не кто-нибудь, а наш самодовольный дылда Евгений. Он уверял, что дела обстоят отлично, сползание практически ликвидировано, и дом надежно зафиксирован. Но тут как раз прибежали, говоря, что часть дома уже «съехало». Побежали смотреть.

Новая реальность, в которой я теперь пребывал, в одних и тех же ситуациях как бы расслаивалась. Появлялись ответвления и варианты. Их могло быть бесконечно много. Тем не менее, я отлично ориентироваться, безошибочно отличая невозможное от возможного. Я открыл в себе этот удивительный дар – оценивать, насколько правдоподобна та или иная фантазия.

Не так-то просто это объяснить. Если в будущем предполагаемому событию не суждено было свершиться, оно прокручивалось в моем воображении, как обыкновенное предположение. Если же да, то это тут же начинало происходить, стоило мне лишь шагнуть в определенном направлении… Дождь, к примеру, еще не пролился, было по-прежнему душно, но я уже слышал, как капли все громче стучат по карнизам, видел, как на асфальте вскипает вода, и по скользкой глине струятся ручьи.