Читать книгу "Последний русский. Роман"

– Ты, конечно – совсем другое дело, – со вздохом признал он. – Я тебя с собой не равняю. Я это понимаю.

– То есть? – удивился я. – Чем же ты хуже?

– Ты – исключительный человек. А меня лишь моя аналитическая способность, – завздыхал он. – Ничего больше. Это как раз, может быть, признак совершенной заурядности. Таких, как я – миллионы. Полунищие, ничтожные родители, еле-еле на хлеб зарабатывают. И другого не желают. И меня всегда считали таким же. Ничего для меня не сделали. Что же мне дожидаться, пока папашу, скажем, не хватит удар, а мать от рака не загнется? Этим все у них, у всех и кончается, верно? Что мне их презирать? А уж моя внешность… Даже друзей настоящих нет. Вот если бы у меня был такой товарищ, как ты…

Что это на него нашло? И причем тут родители? Я не понимал, что он имеет в виду, но расспрашивать не стал.

Нет, я не мог преодолеть свою неприязнь к нему.

Что-то не то…

Я начал догадываться, что со мной происходит. Я элементарно заболевал. Должно быть, простудился, когда пьяный пролежал прошлой ночью под распахнутым окном.

Жаль, что заболел. Осень и дожди были очень хороши!.. Теперь меня слегка кидало из стороны в сторону.

Я присел на подоконник и посмотрел на дождь за окном. Да, осень.

Все вокруг вдруг заохали, заговорили в один голос: «Сереженька заболел!..» Похмелье плавно перешло в недомогание, а недомогание в горячку.

Температура, боль в горле, кашель, голова трещит, все прелести. Вот, казалось бы, прекрасный случай исследовать собственное «я». Практически полное отсутствие воображения, памяти, не говоря уж про пышные иллюзии и тонкие восприятия внешнего и внутреннего мира. «Я» задавлено, отрезано, сужено до совершенно ничтожных размеров – так сказать первозданной примитивности, – и все-таки способно озираться.

Залег к себе в «мансарду». На все махнул рукой.

Зато Кира получила полный простор для того, к чему давно стремилась, – опеки надо мной.

Убирала, готовила еду, приносила мне морс, чай, пичкала лекарствами. Поселилась с твердым намерением прописаться на постоянное жительство. Вместе с Вандой и дедушкой с бабушкой. Не очень-то приятно было слушать, как они все время из-за чего-то яростно ссорятся. Ненависть так и клокотала. Кира добивалась, чтобы Ванда вела себя, как приличная девочка. По причине тесноты спала с ней на маминой софе. Тут уж я ничего не мог поделать. Так и не разобрал кроватку, не вынес на помойку.

Впрочем, я все время был в таком жару и ломоте, что мне было безразлично не только это, а вообще все на свете. Ослаб ужасно. Несмотря на старание Киры, никак не поправлялся. Кира привела нашу участковую Шубину. Такую же рыхлую и неприятную, как сама. Ей даже удалось заставить докторшу осмотреть меня и послушать.

Для медицинского осмотра меня уговорили выйти из-за шкафа, усадили на мамину софу. Кира с Вандой, беспокоясь о моем здоровье, пожелали присутствовать. Спорить было бесполезно. Да и сил не было. Но все это (я имею в виду осмотр) было мне чрезвычайно гадко и противно.

Ничего особо мудрого Шубина не насоветовала. Хорошо еще обошлось без «клизьмочки». После осмотра они с Кирой еще долго болтали, пустившись в воспоминания о том, какой я милый был маленьким. Да, этот нежный мальчик. Снова вспоминали, как я приклеил себе уши и меня пришлось везти в больницу… Кажется, Кира всучила докторше какую-то банку с домашним вареньем или солеными огурцами.

После этого Шубина стала являться чуть не каждый день.

Кстати, осмотр напомнил мне другой осмотр. Когда высохшую, как скелетик, и почти не державшуюся на ногах, маму явилась осматривать специальная «квалификационная» комиссия, выдававшая документы по инвалидности. Несколько баб в белых халатах и один старичок-мухомор принялись поднимать, поворачивать, выстукивать, трясти, осматривать скелетик с такой придирчивостью, словно вознамерились разоблачить хитрое «симулянтство». Нужно было вынести решение о группе инвалидности. От этого зависели размер копеечной пенсии и выдача бесплатных лекарств… Я уже был готов заорать, чтобы убирались к черту, но Наталья выманила меня из комнаты. Все уладилось. Подозреваю, просто сунула председателю взятку.

Неделю, две, а может быть, и больше, держалась высокая температура. Я все лежал у себя за шкафом. Кира и Ванда ходили, нацепив марлевые повязки. Нацепили их даже на дедушку с бабушкой и Цилю. И, честно сказать, оно и лучше, эстетичнее. Хоть и выглядело сюрреалистично.

Часто заходили девушки из компании с 12-го. Даже юная Стася заглянула.

Теперь все девушки, как одна, взялись усердно подражать Наталье. Наконец, нашли сходство с той абсолютной женщиной, чьи изображения украшали компьютерную студию на крыше. Гримировались, перекрашивали волосы в цвет перезрелой вишни, румянились так, словно постоянно пребывали в экстазе. Как и Луиза, подражали походке, движениях, манере говорить, одеваться. В подражании Наталье последняя превзошла всех – вставила себе медово-золотые контактные линзы. А может быть, мне это почудилось в температурном бреду?.. В случае с атлетической Кристиной и толстой Соней это выглядело просто нелепо и смехотворно. Особенно, когда принялась выделывать разные фигуры, демонстрируя свою грациозную гибкость и пластичность… Понимаю еще – Стася. Девочке, конечно, полезно поучиться волшебному женскому очарованию Натальи. Только возможно ли это вообще перенять?

Всеволод. кстати, был доволен, что и сестра втянулась в этот общий психоз. Заявлял, что ей эти женские штучки полезны, что в «этом образе» у нее большое будущее.

Самое забавное, по-прежнему никто словно не замечал, что Наталья и та женщина на портретах в студии, чей образ тиражировался в Интернете, – одно и то же лицо. Что Наталья, и есть оригинал. Считали, что и она подражает виртуальной красавице.

Из ребят чаще всех меня навещал Евгений. Забегал по двадцать раз на дню. Но вел себя терпимо. Только прислушивался и принюхивался. «Ну как?» – спрашивал он. «Избиди, у бедя дасморк…» – отвечал я. О своих «исследованиях» Евгений молчал.

Не появлялся один Павлуша. Я с горечью подозревал, что там, у Луизы, он допьется в конце концов до белой горячки.

Наталье приходилось проводить большую часть дня в офисе, где ее, судя по всему, загрузили по полной программе, а по вечерам еще и отца было нужно навещать. Когда же на минутку-другую заглядывала ко мне в «кабинет», то была так пуглива и напряжена, стеснена постоянным присутствием у нас постороннего народа, а главное, везде совавшей нос Киры, что я, не желая никак ее смутить или огорчить, до смерти боялся сделать или сказать что-нибудь лишнее. Достаточно того, что я тогда так напился. Об ночном «изнасиловании» и помыслить было нельзя. Кстати, сколько ни всматривался в ее глаза, сколько ни старался прочесть по ее лицу, я не мог понять, просочились уже ли слухи об этом, известно ли ей что-нибудь. В шутку как-то упомянул о том, как все девушки с 12-го, желая быть на нее похожими, подражают ей, усердно соревнуются друг с другом. Но Наталью это не только не развеселило, но ужасно смутило. Мне хотелось рассказать о том, что теперь мы, возможно, замечательно разбогатеем. Но и о этом до получения денег лучше было помолчать… В общем, самочувствие мое было хуже некуда.

А однажды вдруг притащился Никита. Он явился в своей обычной «форме»: поверх домашнего халата длиннополый плащ. Наталья вела его под руку. Якобы специально, чтобы навестить меня. Протиснулся в «кабинет».

Это здорово напомнило детство. Он навещал меня маленького больного. Баловал «гостинцами» и «сувенирами». Вот и теперь, словно я все еще был ребенком, выудил из кармана плаща «сувенир», положил на постель. Мне было так неважно, что я не запомнил, что именно. Кажется, какая-то дурацкая стеклянная статуэточка. Не то надтреснутый слоник, не то бегемотик. Зато запомнил, что в ответ на мой недоуменный, наверное, отчасти саркастический вопрос, как это он отважился выбраться из своей берлоги (вообще-то я имел в виду его обычно болезненное и слабое состояние здоровья), Никита удивился:

– У нас дела!

– Какие дела?

– Ну как же, ну как же, Сереженька! А машина?

Он сунул руку в карман и перед моим носом действительно забренчали ключи.

В этот момент температура моего тела стремительно падала, поскольку я только что наелся аспирина с анальгином. Я чувствовал, что буквально окунаюсь в теплый, густой, как сироп, пот. Это был момент облегчения и эйфории. И в голове пронеслось, что это, пожалуй, не тот случай, когда нужно бесконечно взвешивать и раздумывать. Пора действовать размашисто-весело. Я полез в ящик письменного столика, вытащил «наследство» – скопленные мамой деньги и отдал их Никите. Как договаривались. Оставил лишь мелочь. Причем старик смотрел на эту мелочь недовольно и жадно, явно сетуя, что я не отдал все до копейки… И так невероятно обрадовался. Склонившись над столом, под светом небольшой настольной лампочки стал пересчитывать деньги.

– Это очень кстати! – проскрипел он.

– Вот и хорошо, – сказал я.

Деньги тут же исчезли в складках его плаща. Словно боясь, что я передумаю, Никита стал торопливо прощаться.

– Лучше сразу домой. Пока не стемнело. Дома деньги целее будут! Тут всюду шмыгают головорезы. Да у меня, ты знаешь, от них защита имеется… – Он многозначительно похлопал себя по карманам. Я припомнил: «Бронежилет, а в каждом кармане – по пистолету».

– Зачем вам все-таки деньги? – не удержавшись, переспросил я. – На лекарства?

– О, денежки мне очень нужны, Сереженька. На все нужны!

Я кивнул. Голова распухла. Нужно было немножко поспать.

В забытьи казалось, что в квартиру проникли бритоголовые сержанты. Причем во главе с тем самым майором из военкомата, который, нет-нет вспоминая о беглом рекруте Павлуше, ласково, вполне беззлобно называл его не иначе, как «этим засранцем с пластырем». Никакой враждебности или агрессивности. Что-то вроде добровольного шефства. Якобы обходили потенциальных рекрутов с дружески профилактическими визитами, вот и заглянули ко мне. Погладил меня по голове, похлопал по щеке грубой майорской ладонью. Он был в курсе, что я оформляю отсрочку от армии. Точнее, «бронь».

– Работа в ведомстве, – заметил он, – та же служба Родине, Сереженька. Ответственнее и почетнее. А Владимир Николаевич будет тебе как отец-командир…

Я посмотрел на майора сквозь туман, улыбнулся и сказал: «А вы забавный!..» Симпатичный, добрый мужик. Даже полюбился своими нескончаемыми шутками-прибаутками.

– И ты мне полюбился, сынок! – улыбнулся он. – Думаешь, у меня за вас сердце не болит? Конечно, и тебя, и дружка твоего не мешало бы поучить уму-разуму. Знаешь, парни, послужившие в вооруженных силах, да еще побывавшие в пекле, потом специально приходят благодарить: спасибо, мол, стали мужчинами, повзрослели на десять лет раньше, а то бы так засранцами и ходили… Все вы мне, засранцы, как родные, верно?

Бритоголовые сержанты согласно засопели. Мол, когда я поправлюсь, принесут мне по банке тушенки и сгущенки, чтобы я понял, каких радостей лишаюсь своей «бронью». Проскользнула, между прочим, и такая гуманистическая мысль, что черт бы их драл, этих упорных дезертиров. Если бы только с паршивых овец хоть шерсти клок. То есть, если за них хотя бы поиметь определенные финансы на прокормление и вооружение настоящих прирожденных героев, то и ладно…

Пару дней я был в самой жестокой горячке и бреду. Пришла моя бывшая классная руководительница, хромая ведьма, без конца писавшая в дневник: «Прошу родителей срочно явиться в школу!!!» – хотя прекрасно знала, что мама болеет, а отец с нами не живет. Возможно, я тоже был не подарок. Теперь вот пришла и сразу засюсюкала: «Бедный мальчик, мамочка умерла, и сам заболел…» Кажется, в глубине души ей было ужасно жаль, что нельзя пригрозить исключением из школы, вызвать родителей или хотя написать в дневник замечание. Охала, что я «неглупый парень, но уже в младших классах стал «безнадежно испорченным мальчиком». Припомнила, как «садистски измывался» над одноклассником. Случай с пресловутым «творожным сырком в чае». Рассказывала всем, как мы с Павлушей в уборной рассматривали свои детские члены, похожие на нераспустившиеся розочки; как, превозмогая боль, пытались раньше времени оттянуть вниз крайнюю плоть. Откуда она могла это знать?! Какого черта приперлась со своей палкой и тоже набивалась в опекунши! Может, и из детсада кто-нибудь наведается со своей опекой?.. И действительно явились! У изголовья попеременно дежурили откуда-то взявшиеся воспитательница и нянечка. Ну да, детский сад помещался прямо в доме. В соседнем подъезде. Очень удобно. Я с самого ходил туда совершенно самостоятельно. Эти женщины тоже все вспоминали о том, каким я был маленьким, как любил кушать яичко всмяточку, выложенное из яйца на блюдечко, присоленное, перемешанное со свежим хлебным мякишем. А еще ароматную картофельную «пюрешку» с кусочком селедочки, перышком зеленого лучка.

– Вот поправишься, – обещали они, – сделаем тебе опять, как ты любишь!

Считали меня до того неприспособленным и беспомощным, что предлагали сходить на «горшочек». Удивительно похожий на тот, которой у меня когда-то был…

В общем, все вокруг в один голос заявляли, что мне ни в коем случае нельзя жить одному. Что «мальчику» необходима забота и всяческая опека. Иногда казалось, что вся эта компания, толкущаяся у меня дома, не что иное, как галлюцинация, вызванная высокой температурой. Вроде того, как в горячке мне представлялось, что я сижу с удочкой на раскаленных плитах на берегу Москва-реки, удивляясь тому, до чего вода, плещущаяся у моих босых ног неестественно прозрачная, словно воздух, такая же «сухая» и горячая, а дно реки сплошь усеяно какой-то красноватой шелухой, вроде креветочной или раковой скорлупы, тоже абсолютно сухой, даже черви в банке были сухими и твердыми, как лапша из пакета…

Но самое главное – меня повадился навещать мой новый начальник Владимир Николаевич. Такой оказался заботливый руководитель… А может быть, Аркадий Ильич?.. Я совершенно запутался. Неважно. Зайдет, заглянет ко мне, блеснет своими массивными очками: «Как тут наш ценный молодой сотрудник?» – и тут же идет поболтать с Кирой или Вандой. С Кирой вообще нашел общий язык. О чем-то все бубнили и бубнили. Я слышал из-за своего шкафа.

Все бы ничего, но однажды посреди бела дня я пришел в себя после полусна-полузабытья. Едва ворочаясь от слабости на своей «мансарде», уловил характерные звуки – скрипы, охи, сопения – показавшиеся более, чем странными. Приподнявшись на локте, я бросил взгляд в комнату через приоткрытую дверцу… И тут же замер, боясь дыхнуть или скрипнуть. Затаился, несмотря на жар и недомогание. На маминой софе происходило обстоятельное совокупление. Кира и Владимир Николаевич. Бог с ней с маминой софой, наконец. Я же сам собирался распилить ее на части и вынести. Дело совсем не в том, что – на «маминой» и у меня дома… Они вели себя так, словно меня вообще не существовало. Неужели, полагали, что так крепко сплю? Сопя и охая, как бы для «маскировки» они обменивались какими-то притворно-сдержанными репликами. О моем самочувствии. Меня поразил сам факт, что они – любовники.

И в другие дни, пока я болел, они еще не раз принимались «скрипеть и сопеть»… Не то чтобы я осуждал Киру. Мне следовало за нее «порадоваться». Как и мамочка, старалась устроить личную жизнь. Что такого?.. Возможно, я крикнул совершенно нехарактерное: «Суки!». Совершенно беззвучно. То есть это я выкрикнул лишь в своем воображении, в полусне-полугаллюцинации, без голоса.

До меня долетали фразы их разговора. Удивительно, они обсуждали мамино письмо, которое, якобы, недавно появилось. Значит, и до них доползли слухи. Кира с каким-то особым бабьим суеверием хрипло шептала: «Но говорят же, что умершие иногда действительно являются! Мистика, да?..» Владимир Николаевич охотно соглашался: «Да, мистика…»

Болеть, как известно, скверно, зато выздоравливать чудесно.

Когда я первый раз проснулся свежим, с нормальной температурой, мне пришла в голову мысль о том, что вообще всякий раз после пробуждения человек начинает совершенно новую жизнь. Только иллюзия, Бог знает чем поддерживаемая, заставляет верить, что жизнь – непрерывный, вечно продолжающийся процесс, а не заново возобновляющий эпизод. По той же причине мы верим в существование прошлого и будущего.

В общем, я с удовольствием снова ощутил себя младенцем, а опека близких показалась приятной, а лица родными и симпатичными. А как я обрадовался и набросился на все на эти вкусности: «яичко всмяточку», «пюрешку с селедочкой». И совершенно не хотелось вспоминать, что еще вчера у меня была какая-то другая, прошлая жизнь.

Особенно порадовал Владимир Николаевич.

– Разреши, мы тебя немного побеспокоим, Сереженька? – деликатно постучал он в дверцу «кабинета». – Как насчет того, чтобы модернизировать твое рабочее место?

Я сразу учуял этот прекрасный запах – нового электронного оборудования. Владимир Николаевич распорядился, чтобы Евгений и Сильвестр притащили со склада новенький компьютер. Последние взмокли от усердия. Шумно распаковывали картонные коробки, шелестели упаковочным целлофаном, шуршали и скрипели пенопластом. Здесь был полный комплект: системный блок, монитор, клавиатура, сканер, джойстик, мотки специального кабеля.

Я был еще слаб, чтобы участвовать, но с огромным удовольствием наблюдал с «мансарды», как выносят вон мое старье (до чего же кстати я убил «XXXXXX», как чувствовал!), заново устанавливают все новое. Подсоединением и настройкой занимался Сильвестр. Он объяснил, как пользоваться новыми программами, оборудованием, показал, как входить и ориентироваться в локальной сети филиала. Было видно, что эти примитивные технические вопросы скучны ему, но скромный Сильвестр добросовестно и терпеливо излагал их. Не только потому, что это было поручение начальника. Просто по-дружески. Он уверял, что очень скоро я смогу включиться в работу над общими проектами филиала.

Я был рад хоть каким-нибудь переменам. Ведь после смерти мамы в обстановке до сих пор ничего не менялось. Да и как что могло измениться, если сам все «законсервировал»? Конечно, у меня были мысли разобрать и вынести мамину софу, разобрать «мансарду». Теперь это было, пожалуй, было бы затруднительно. Даже неразумно. Учитывая то, что в квартире теперь толклость столько народу.

Навещал меня и Всеволод. «Творческий человек», он же «живой труп», был насторожен и язвительно-немногословен. Я его прекрасно понимал. После смерти мамы Всеволод уже взял себя в руки, но, видимо, переусердствовал. То есть держался со мной так, словно вообще ничего произошло. Но я и не собирался лезть к нему с утешениями, «общаться», как с «товарищем по несчастью».

Всеволод передал привет от младшей сестры, похвалил мой новый компьютер. Не без ревности заметил, что из всех молодых сотрудников у меня теперь лучшее оборудование.

– Ты, конечно, достоин, – снисходительно прибавил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Разве ты сам не чувствуешь? – усмехнулся он. – Ты же на голову выше их всех.

– Ты так считаешь? – пробормотал я.

– А что, разве найдется хоть один человек, с которым ты бы мог говорить на равных?

– А ты?

– Ну, я… – кивнул он. – Я – другое дело!

Он охотно объяснил, что, находясь на положении «живого трупа» или «мнимоумершего» (формально не являлся сотрудником филиала), имеет полное право держаться особняком. Как настоящая творческая личность, и так далее. Хотя время от времени принимает заочное участие в виртуальных интернет-проектах.

– Мы с тобой особенные, – сказал он.

– Спасибо, – улыбнулся я. – А как же все прочие? Не считаешь их достойными? Разве что в качестве материала для литературных опусов?

– Да и то, – покачал головой он, – «материал» весьма низкого сорта.

– А мы особенные.

– Ты хочешь сказать, – усмехнулся он. – нехорошо говорить о других, что они – дураки?.. А если, в своей массе, они и есть дураки? Это еще мягко сказать.

Странно, что для меня сделал исключение. Тем более, признавался в этом.

– Если ты особенный, держись особняком, – посоветовал он.

А вечером нанес визит Евгений. Просто не поднималась рука погнать его вон. С глазу на глаз это совершенно нормальный человек. Не то что в компании, когда превращался в идиота. Нарочно задирал, нервировал окружающих. Ему не с кем было поговорить по душам, вот и потянулся ко мне в поисках настоящей дружбы.

Чистосердечно признавался, что увлечение психологией, всяческими расследованиями и аналитикой объясняется желанием победить собственные комплексы, которые мучают его с детства. Жаловался, что ему до сих пор не дает покоя, что в компании его считают отвратительным типом. Да он и сам себе таким кажется. Ладно бы еще гадким. Но именно – «гаденьким»!.. Что такое, в самом деле, почему, спрашивается, у всех растет щетина, как щетина, а у него глупейшим, отвратительнейшим образом – только на кадыке. Еще часто ловит себя на том, что цокает каблуками совершенно по-бабьи. Что за идиотская походка? Его и правда постоянно преследует глупейший страх, а вдруг он появился на публике с не застегнутой ширинкой. Всеволод заметил, и теперь издевается. Казалось бы, если и так – что в этом такого? Кто-нибудь другой, например, Павлуша, еще бы и прикалывался этим – вот, дескать, какой ухарь-раздолбай… Вот почему Евгений поставил себе серьезную цель: изучить философию, разные психологические теории, аналитические методики, которые объясняют человеческое поведение людей, позволяют ими управлять…

Может быть, Евгению хотелось увлечь меня своими интересами?

– Слушай, Евгений, – вполне искренне сказал я, – вот теперь, когда ты ведешь себя нормально, не морочишь мне голову глупостями – версиями и анализами, – это гораздо лучше! Ты, наверное, и сам чувствуешь – как это хорошо?

Я хотел похвалить его, сказать приятное, но Евгений обиделся.

– Нет, это не глупости, – тут же набычился он. – И я скоро докажу тебе. Как другу. Это очень важные вещи…

– Ты думаешь? – добродушно спросил я.

Он заметно оживился.

– Ага! Ты спросил. Мне это приятно. Я постараюсь быть полезным. Погоди, скоро я тебе представлю не гипотезы – удивительные факты! Полный доклад. Как другу. Если ты хочешь, я, конечно, могу тебе и сейчас кое-что рассказать…

– Нет уж, – поспешно замахал на него руками я. – Как-нибудь после!

Все-таки я смотрел на него с сочувствием и сожалением. Но сочувствия ли он ждал?

Странное дело, меня, который, в общем-то, тоже всегда мечтал о настоящей дружбе, нисколько не воодушевляла перспектива иметь такого друга, как он.

А ему очень хотелось быть чем-нибудь полезным. Хотя бы посвятить, как нового сотрудника, во все подробности внутренней жизни филиала.

О том, что одним из главных людей является Макс, я уже знал. Луиза также находилась на привилегированном положении. Все прекрасно понимали (хотя и помалкивали), что ее квартира на 12-м, а теперь и компьютерная студия-лаборатория на крыше («Святилище Абсолютного Искусства») – не просто обычное жилье, принадлежащее ей, но как бы особая, привилегированная «территория» филиала. А сама она не просто хозяйка «салона», а в каком-то смысле «идейный координатор». У нее, по всей видимости, были свои особые отношения с начальством.

Каждому было отведено определенное место и дело. Даже Всеволод, который числился «живым трупом» и формально не является сотрудником ведомства, при всех его разглагольствованиях о независимости, на самом деле подчинялся общим правилам, участвовал в тех или иных научных разработках, имел собственные проекты. О Всеволоде, как и следовало ожидать, Евгений отзывался с особой язвительностью и презрением. Например, о глобально-графоманском литературном проекте – детище Всеволода. Так называемой новой «Супер-Библии», куда Всеволод, якобы, вписывал все, что происходит вокруг, самое «достоверное». А в поисках «сюжетов» донимал всех расспросами.

– Я ему нарочно наврал про себя с три короба, – весело засмеялся Евгений. – И тебе советую поступать так же. Он только пыжится, а на самом деле – доверчивый простак. Даже глуповат. Владимир Николаевич не ждет от него больших успехов, дразнит нашим «Федором Михалычем»…

Со слов Евгения я узнал также, что Владимир Николаевич не только с пристальным вниманием следит за каждым из своих подопечных, но время от времени у него образуются любимчики и фавориты. Последнее время казалось, что очередь попасть в любимчики настала для Павлуши. Однако тот совершенно игнорирует всякую субординацию, а также предложения выйти на работу, и вызывает у Владимира Николаевича лишь неприязнь, считаясь личностью анархической и совершенно бесперспективной. Странно, что Луиза с ним так возится. Теперь, по наблюдениям Евгения, на роль любимчика, похоже, претендовал я.

– Почему я? С какой стати? – удивился я.

Мне было также обидно и неприятно слышать, что Павлуша считался «бесперспективной личностью».

– О! Это по всему видно, – не без зависти вздохнул Евгений. – К тебе такое внимание оттуда! – И он потыкал пальцем вверх.

– С какой стати? – снова пробормотал я.

– О причинах даже я не возьмусь предполагать. Думаю, если ты сам поразмыслишь, то найдешь все ответы…

Теперь я стал понимать, почему Евгений так тянется, ищет моей дружбы. Да он, общем-то, и не думал этого скрывать.

– Я, конечно, не на последнем счету, думаю, пока что в числе первых, – продолжал вздыхать он, – но с тобой никак не сравниться.

– Да почему? Почему??

– Ты, может, думал, что ты на фиг никому не нужен? Не востребован?.. А вот, оказывается, очень нужен!.. Там наверху сейчас заискивают перед молодежью. Смекнули, что только молодыми мозгами можно двигать современные проекты. Интернет и прочее. У них в ведомстве обширные программы, отваливают огромные деньги.

– А причем?

– Ты же отлично показал себя в экспериментах с «абсолютным искусством».

Я насторожился. Уж не намекал ли Евгений на свалившийся на меня денежный приз?

– Я слышал и от Макса, и Владимира Николаевича, – продолжал он, – что на тебя возлагают определенные надежды… У тебя уже есть какие-нибудь конкретные идеи, проекты?

Я недоуменно пожал плечами.

– Нет. Никаких идей и проектов.

Евгений задумчиво почесал в затылке.

– Слушай! – с жаром воскликнул он, обрадовавшись. – Может, присоединишься ко мне? А, Сереженька?.. Экспериментальная психология – великая вещь! Ты знаешь, я обожаю ставить психологические опыты. Влияние на людей, на любого мужчину или женщину, и все такое… Через несколько лет, а может быть, месяцев мы откроем невероятные возможности. Результат, может быть, – власть над миром! Не через политику или мистику, как это себе представляют Свирнин с Кукариным. Не через творчество, как мечтает Всеволод. Вообще, ничего видимо глобального. Через самые обычные вещи – семью, знакомых, сослуживцев, – в том случае, когда мы сможем проследить все хитросплетения личных обстоятельств, взаимоотношений…

Евгений напомнил об идее Макса – о специальных компьютерных проектах, в которых компьютер используется как усилитель-ускоритель человеческого воображения, позволяя соединять образы сразу нескольких сознаний. Удерживать, анализировать такие сложные системы, которые прежде были невозможны, закрыты для сознания отдельного человека.

– Я всегда страдал от собственной посредственности, умственной ограниченности, – признался Евгений. – Но в то же время чувствовал, что, если бы мои мозги работали чуть-чуть быстрее, мог бы блистать. Получше некоторых… Только дело не в моих посредственных умственных способностях. Перед некоторыми идеями не только я, но любой гений будет чувствовать себя тупицей. Нужны особые подходы… Теперь эта проблема практически решена, – заявил он. – В филиале создается специальная компьютерная программа. По мелким, отдельным деталям реконструируются удивительные версии, прослеживаются удивительные связи и факты. Это покруче любых шпионских технологий. О любом человеке можно будет узнать не только все обстоятельства его жизни, о которых он, может быть, и сам не догадывается, но даже в душу залезть, разложить на элементы и вновь воссоздать. Абсолютная прозрачность всего, всех. Неизвестно, что это будет – рай или ад. Может быть, это есть – Второе Пришествие?..

Евгений предлагал, чтобы в следующих интернет-сеансах мы с ним объединили наши мозги.

– Если мы с тобой этим займемся, нам будет принадлежать весь мир! – заверил он.

Я сдержанно поблагодарил за доверие, но решительно отказался. Чем весьма его расстроил.

Я очень устал и после ухода Евгения улегся спать. Опробованием нового оборудования решил заняться на следующий день.

Что-то тут не то, думал я, засыпая. Должен же работать элементарный закон действия и противодействия. Власть над человеком – это, когда у тебя есть ниточка, за которую ты дергаешь, чтобы заставить другого (подобно кукле-марионетке) сделать то или другое. Это связь между тобой и другим человеком… (Интернет – та же связь) … И если ты добился того, что можешь влиять на других, значит, теоретические и другие приобретают возможность дергать за ту же ниточку, так или иначе, влиять на тебя. На этом держится любая религия. Само это слово означает «связь»! Пример абсолютной связи-власти над людьми, конечно, – Иисус Христос. Фигурально выражаясь, потянул за нити, пронизывающие Вселенную. А Вселенная ответила, потянула за те же нити, и в результате – уничтожила Христа… Но тот, кто стремится к независимости, не желает никакой власти. Тот, кто ищет не власти, а свободы, – обрывает нити-связи? Все нити оборваны. Что это? Добровольное ничто.. Так умирают настоящие философы – в абсолютном непонимании, нищете, одиночестве, забвении…

За завтраком за столом опять собралось полным-полно народу. Дедушка с бабушкой, Циля, участковая Шубина и так далее. Присутствовал и Владимир Николаевич. Восседал на почетном месте. Дескать, зашел взглянуть, как мое здоровье, а тут его хлебосольные хозяйки усадили завтракать. Теперь-то он убедился, что я в полном порядке. Может быть, чуть-чуть бледен. Было видно, что он вполне искренне хочет меня приободрить, но не находит подходящих слов.

– Господи, Сереженька, – с энтузиазмом вмешалась Кира, – посмотри, жизнь вокруг так и кипит! Живи, радуйся жизни!

Только Натальи не было. Уже отправилась в офис. Но, опять-таки, я был этому рад, так как почти не сомневался, что в общем разговоре, «по-родственному», непременно выудят какую-нибудь малоприятную для меня тему. Теперь пусть болтают, что вздумается!

Я был рассеян. Краем уха слышал, как Кира завела разговор о том, что теперь, когда я окончательно пришел в себя, пожалуй, можно подумать о захоронении «святого мамочкиного праха».